Не от мира сего

<...>

                    Следующая их встреча состоялась не скоро.       Как любили говорить воспитатели в церковном приюте, Николас жил без царя в голове: он не признавал авторитетов, хранил верность своим собственным невиданным правилам, а ещё пыхтел сигаретным дымом, как паровоз, и регулярно сбегал (говорил, что «просто погулять на свежем воздухе»). Директор церковного приюта, священнослужитель третьей степени, хватался за свою седую голову и сетовал, что педагоги-клирики вместе с социальным работником недоглядели и теперь Николас – совершенно неуправляемый юноша на пороге зрелости и на него нет никакой управы; следовательно, когда он станет взрослым мужчиной, на нём можно будет поставить крест как на социально-религиозной единице и все вложенные в него ресурсы пойдут прахом.       Можно ли считать периодические побои и чтение молитв вслух до изнеможения «вложенными ресурсами»? Ответ зависит от того, кому задан вопрос.       «И возлюби своего ущербного ближнего ущербным сердцем своим», – повторял Николас как мантру, когда получал очередной удар розгами.       Единожды Николас пытался представить, как бы поступил на Его месте, будучи преданным близким другом, но все размышления юноши стеклись в одно заключение, что тридцать сребреников – неплохая сумма за его, Николаса, жалкую душонку.       Можно сказать, юноша никогда не пытался добраться до истинной сущности вещей, но ставил перед собой иные вопросы. Раз мир такой, какой он есть, как мне следует в нём действовать? Может ли статься, что кража, в том числе чужой жизни, имеет свою правоту в тех или иных обстоятельствах? Если жизнь – наивысшее благо, можно ли логически обосновать убийство?       Конфронтация Николаса с работниками приюта продолжалась долгие годы, поскольку он очень рано научился говорить «нет», «я не согласен», «это уже слишком». Долго длящееся чувство бессилия отравляло его нутро, и тогда он нашёл спасение в гневе. Гнев ознаменовал бунт, а тот, в свою очередь, был раздражающим бельмом на глазу церковного приюта. Часто Николасу было важнее сказать «нет», нежели остаться невредимым – иначе едва прочерченные границы его личности смоет, как рисунок на песке морской волной. У него нет настоящей семьи, только искусственно созданная в приюте; у него нет настоящего дома, только возведённые на пустоши стены; у него должно быть хотя бы собственное «я», иначе в его существовании нет никакого смысла. С возрастом Николас стал более сговорчивым, но бунт его значился непотопляемым.       Однако Николас умел быть благодарным: за кров, еду и спокойный сон, а потому не препирался сверх меры относительно «врачевания» его «заблудшей души». Не счесть сколько раз в отрочестве и юношестве он сносил наказания: стоял голыми коленями на сухой крупе, перемывал полы во всём приюте, не спал ночами – раны, полученные при ударах вымоченными в солёной воде прутьями, приносили невыносимую боль, и он кусал подушку, чтоб заглушить свои всхлипы. В те бесчисленные разы, когда он склонял голову над церковными талмудами, его сознание мистическим образом застилалось пеленой – едва ли он мог процитировать хоть один стих из евангелия без запинки.       Те, о ком Николас пёкся, сейчас в полном порядке. В порядке ли он сам – не так важно. Николас крепкий и выдержит.       Возможно, ему стоило ценить себя немного больше.       Возможно, ему нужен был тот, кто смог бы делать это вместо Николаса – ценить его самого чуть больше, чем просто надёжный тыл.       – Это ради твоего же блага. Ты должен быть сильным, – говорила Мелани, пока заливала антисептиком свежие ранения на ступнях и голенях юноши. Его внимание стало рассеянным, а лицо выражало абсолютное ничего. На устах, как змеи, юлили вопросы «за что?» и «почему я?», но им суждено раствориться в молчании. Такие вопросы не имеют никакого смысла. Бог, если он есть, жульничает; другие люди – жульничают тоже, и это то, с чем стоит смириться.       Николас никогда не хотел быть сильным, но был. Для смирения нужна воля, но воля его подчинена не стремлению к умиротворению, а гневу.       Совсем скоро Николас станет совершеннолетним, а это означает, что оставаться задарма в приюте он не сможет. Торчать здесь до конца своих дней он в любом случае не планировал.              

<…>

                    Ливио при должном лечении значительно быстрее пошёл на поправку, о чём Николас исправно регулярно отчитывался Вэшу в сообщениях раз в два дня, но исключительно в ночное время. Приходилось дожидаться общего отхода ко сну и прятаться с сотовым либо под одеялом, либо у торца церкви в кустах – обязательно с сигаретой в зубах. Сообщения Николас отправлял настолько краткие, насколько это вообще возможно, как будто за каждую отдельную букву взималась плата. Например, такого содержания: Нико: 37.8, кашель влажный, поел, уснул Нико: назвал лекарства невкусными. всё равно принял Нико: спал весь день       Эта исключительная конкретика сообщений очень веселила Вэша. Честно говоря, он был бы бесконечно счастлив, получая от Николаса даже одну букву в день. Прошло около месяца с тех пор, как Николас приходил за лекарствами, и Вэша одолевали неприятные мысли, не привиделся ли тот ему. Парень всё ждал, когда же Вульфвуд хоть слово напишет о себе, но этого так и не случилось, а Ливио окончательно выздоровел, и отчёты-сообщения стали более не нужны. И всё-таки сомнения не успели разрастись. Вэш дождался ночи и, набравшись смелости, написал: Вы: расскажи, как у тебя дела, Нико       Ответ задерживался (обычно Николас отвечал моментально в это время), и Вэш успел помрачнеть ровно на минуту, как раздался звонок, из-за которого парень, лёжа в постели на спине, выронил телефон из рук прямо себе на лицо.       – П-привет? – растирая согнутым пальцем ушибленный нос, Вэш задохнулся от напавшего на него смущения. Он никак не ожидал звонка.       – Не могу поверить, что ты назвал меня «Нико». С каких пор мы в таких отношениях? – из динамиков раздался низкий смешок.       – Ну… – парень стушевался, не в силах придумать удобоваримое объяснение. Он привык так называть Николаса ещё с прошлой жизни – исключительно в моменты, когда они оставались наедине. – Нельзя?..       – Как хочешь, – не сказать, что Николас против. Просто слышать, что его называет так кто-то кроме ребят из приюта, немного… необычно. – Только никакого «Нико» при посторонних, усёк?       – Как скажешь, братец Нико, – Вэш тихо фыркнул смешком. Теперь настала очередь Николаса чувствовать смущение. Он разорвал тишину, но не сразу, переводя тему:       – Я начал печатать, как у меня прошёл день, но понял, что на это уйдёт целая вечность, и решил, что позвонить будет быстрее. Стоило, наверное, сначала спросить, удобно ли тебе говорить, – на том конце слышны шелест листвы, колышимой ветром, и то, как Николас выдыхает сигаретный дым через рот. Говорил он почти шёпотом. Вэш накрылся одеялом по самую макушку, будто пытаясь скрыть от внешнего мира то, как щебечет его душа.       – Я рад, что ты позвонил! – парень надеялся, что его голос дрожит не слишком заметно. Он прикрыл глаза и полушёпотом спросил: – Так… как у тебя прошёл день?       – Как у сатаны на подработке, – даже через сотовый слышно, как Николас беззаботно ухмыляется. – У всего божественного со мной, видимо, личные счёты. Но это взаимно.       Казалось, протяни Вэш вперёд руку, и та наткнулась бы на чёрные пряди волос. Вэш почти чувствовал запах сигарет и эвкалипта, что хотелось наполнить этим ароматом лёгкие. Это невыносимо – упиваться лишь своим воображением. В прошлой, такой далёкой жизни им посчастливилось знать друг друга в течение трёх лет. И из этих трёх лет они находились рядом друг с другом меньше одного года.       Один год – это много или мало?       Вэш совершенно точно не обладал большим запасом терпения. Но вариться в одиночестве столетиями казалось ему справедливой платой за миг подле любимого человека.       Возможно, ему не стоило заглушать свою жадность.       – Вульфвуд… – слова прутьями застревали поперёк горла. Чего же он так боялся? Кто знает. Может, завидев Вэша слишком счастливым, смотрящие на него сверху разгневанные небеса лукаво прищурятся и разрушат до основания всё, что дорого сердцу. Может, в его судьбе нет места для земного, обыденного и такого простого человеческого счастья. Может, ему нельзя слишком широко улыбаться и слишком громко смеяться. Но Вэш умеет убегать и прятаться. Если быть с Николасом означало взять его за руку и изо всех сил бежать, скрываясь под землёй и в тени от всевидящего ока – что ж, пусть так.       Николаса повеселили томные вздохи, и тишину разрушил его тихий хриплый голос с едва различимыми нотками смеха:       – Прогуляемся, хохлатый? – в ответ на вопрос светловолосый активно закивал головой, будто собеседник мог его видеть. Наверное, в любом из миров Николас будет чуть более смелым, чем он.       – Я… куда мне подойти? – микрофон улавливал шорохи и возню по ту сторону, а ещё какой-то резкий стук – видимо, кое-кто подорвался с места и начал активно одеваться. Николас рассчитывал на встречу минимум через пару дней и про себя удивился: «Сейчас?..» Он взглянул на циферблат сотового – половина первого ночи – и пожал плечами. Одним ночным побегом больше, одним меньше – без разницы.       – Я буду ждать тебя у ворот клиники примерно через полчаса. Идёт?       – Да! Да… – снова раздался какой-то стук, тихое «ауч» и топот. – Тогда до встречи?       – Увидимся, – сбросив звонок, Николас тепло улыбнулся и, потушив окурок о подошву ботинка, поднялся, попутно стряхивая с себя опавшие листья смородины, в кустах которой он прятался.       Вэш не опаздывал, но почему-то бежал – снова к Вульфвуду, и, как оказалось, не зря – Николас стоял у ворот, а у его ног уже валялись два окурка, в зубах – только что подожжённая новая сигарета. Они замерли в нескольких метрах друг от друга и улыбались, да так глупо, будто два нашкодивших школьника, поскольку оба пришли раньше назначенного времени на добрых пятнадцать минут.       Сейчас как никогда Вэш чувствовал: разлетись они на мельчайшие частицы космической пыли – их притянет друг к другу, словно магниты, сквозь время, ветряные потоки и мириады вселенных. Их сросшиеся души не могут существовать порознь.       – Мусоришь, Вульфвуд? – подплыв поближе, Вэш взъерошил волосы Ника. Тот слегка резковато перевёл взгляд на окурки и присел, чтобы подобрать их с земли.       – Простите, мистер Сейврем, – поднявшись, он закинул окурки в урну и отряхнулся, после чего уставился на Вэша, склонив голову вбок и улыбаясь одним уголком рта, другим – зажимая сигарету.       Вэш выглядел слегка помято и сонно, а волосы были в ещё бóльшем беспорядке, чем обычно; он стоял, сложив руки в карманы красного плаща, надетого поверх тёмной водолазки, и выглядел по-домашнему уютно; в полумраке и свете от фонаря его голубые глаза переливались золотом.       – Предлагаю отправиться в ближайший бар. И, поскольку с меня причитается, я проставляюсь. Возражения? – приложив усилия, Николас всё же оборвал свои бесстыдные разглядывания. Ну серьёзно, почему у этого парня такие выразительные щенячьи глаза? И такие пушистые ресницы…       – Мне бы не хотелось спаивать несовершеннолетних, – ответил Вэш, посмеиваясь в кулак. Чужие разглядывания его нисколечко не смущали. Более того, он мог бы с радостью покрутиться, чтоб Вульфвуд разглядел его получше со всех сторон. Одет Ник был как в их первую встречу: рубашка на тон темнее, брюки, не скрывающие лодыжек, и новая деталь – пиджак, который ему слегка великоват (и не холодно ему?).       – А… – темноволосый неловко потоптался на месте. – Ну, переживать не о чём. Я теперь совершеннолетний.       – Эй, – пушистые ресницы часто-часто захлопали, и Вэш надул губы, – Ты должен был сказать мне о своём дне рождения.       – Да как-то из головы вылетело, – Вульфвуд рассмеялся на такую очаровательную обиженную мордочку и, немного осмелев, приобнял Вэша за плечи и зашагал в сторону бара. – Давай поторопимся, хочу как следует извиниться за свою забывчивость.              

<...>

                    Столик они заняли поодаль от скопления посетителей, хотя плотность душ на квадратный метр не сказать, что большая – всё же середина рабочей недели. Тихие разговоры, приятная музыка на фоне, запах спиртного и дерева; руки Вульфвуда, подливающие что-то сорокаградусное в стопки, и марево из табачного дыма.       «Навевает воспоминания».       Удивительно.       Сколько раз прежде они подобным образом проводили время вместе? Напивались до состояния нестояния, громили заведение во время очередной стычки с сомнительными прихожанами, жарко спорили, громко смеялись и горько плакали; показывали самые сокровенные уголки своей души, о которых не принято говорить вслух. Иногда они подолгу молчали, убаюкиваясь дыханием друг друга.       Сейчас их беседа текла подобно горному ручью в неспешном темпе, на поверхности которого то тут то там появлялась рябь ассоциаций от былых воспоминаний.       Николас искренне интересовался, что представляет из себя жизнь ординатора. Каждую из трёх встреч Вэш выглядел будто бы совсем неотдохнувшим и невыспавшимся, но тем не менее жизнерадостным; он рассказал несколько забавных и несколько печальных случаев из его практики, а также рассуждал на тему того, почему выбрал именно это дело – педиатрию. Он сиял изнутри, когда говорил о детях, и Вульфвуд однозначно решил для себя, что познакомит Вэша с ребятами из приюта, которые наверняка будут без ума от этого молодого врача.       Много Вэш рассказывал о Милли и Мэрил, своих близких подругах. С его слов, гнить ему где-нибудь в канаве, если бы не эти две девушки, которые вытаскивали парня за шкирку из, казалось бы, безвыходных ситуаций. Например, в первый год ординатуры, когда началась полноценная практика, Вэш настолько увлекался учёбой и работой, что не поглощал пищу целыми сутками и мало спал – просто не помнил об этих своих потребностях; девушки поставили его на ноги, когда тот свалился от запойного переутомления. Также был случай, когда Вэш потерял своего первого пациента – мальчика лет девяти, который был обречён с самого начала, но врач упорно твердил, что это его вина; он не смог вырвать из лап костлявой с косой хрупкий детский организм, и это разбило сердце Вэша на долгое время – он почти бросил медицину, но подруги уберегли его от этой роковой ошибки, охраняя душевный покой друга и давая время и место для того, чтобы он мог пережить это.       Вэш тоже о многом расспрашивал Николаса: каково расти в церковном приюте, о детстве, часто ли он чувствует себя одиноко и каким видит своё будущее. И Николас отвечал до смешного честно на все вопросы: о чём жалеет, о чём мечтает. Он даже показал некоторые из своих шрамов – небольших, но глубоких – будто бы по-юношески хвастаясь полученными ранениями. Этот шрам – получил при падении с яблоневого дерева, с ветки которого хотел снять котёнка. Этот – от продавца в магазинчике, из которого Николас попытался украсть какую-то еду – в основном для младших в трудные времена в приюте, когда не хватало средств на продовольствия. Этот – за первый побег. Этот – за второй и непослушание. Шрамов за побеги было много, а на вопрос о том, почему он так часто убегал, Николас горько скривил губы в подобии улыбки – часто ему казалось, что от него ждут то, на что он не способен. И он бежал. Бежал хоть куда-нибудь, где мог не чувствовать так остро то, насколько жалок. Переводил дух в одиночестве и возвращался, потому что нужен.       Вэш хорошо помнил это его выражение лица: мешанина из скорби, злости и сострадания. Лицо человекоподобного оружия, не имеющего права на какие-либо ошмётки чувств. Бездумно Вэш взял лежащую на столе смуглую руку Николаса в свою, крепко сжимая. Он тупо уставился на их переплетённые пальцы, силясь не терять связь с реальностью.       Сейчас всё иначе.       У них есть шанс.       Алкоголь разъедал сваи, на коих зиждилось с трудом выстроенное самообладание, и Вэш даже не пытался скрыть хрусталики слёз, что падали на деревянную столешницу. Николас не знал наверняка, какова причина этих слёз, но выглядел до безобразного благодарным. Не отнимая своей руки, он поднялся и, полупьяно улыбаясь, произнёс:       – Ну же, – он подсел к Вэшу сбоку так, что их плечи и ноги соприкасались. – Не будь таким плаксой. Мне бы не хотелось, чтобы ты грустил из-за меня, – большим пальцем он гладил тыльную сторону чужой ладони и несильно сжимал в ответ руку, упрямо смотря куда-то вдаль, да куда угодно, лишь бы не на плачущие лицо. – Серьёзно, лохматый, я ведь тоже мокруху сейчас разведу, если ты не перестанешь.       Вэш не видел лица Вульфвуда полностью, но со своего ракурса заметил кусочек его растянутых в улыбке губ, поэтому подался вперёд, наконец ловя на себе расфокусированный взгляд и лукаво улыбаясь во все тридцать два:       – Не любишь сантименты? – голубые глаза блестели, как стеклянные шарики, из-за застрявших в них слёз. Почему-то глядя на них, Николас испытывал скребущую жажду, как заблудший в пустыне путник, что искал хоть какой-нибудь оазис и наконец нашёл. Право так, сантименты Николас не любил. Не любил точно так же, как пчела не любит нектар, птица – полёт, собака – почёсывания за ухом, а растения – солнечный свет. Николас, право, загибался без ласки, но ни за что бы не признал этого вслух.       Однако это не требовалось: Вэш хорошо осведомлён и об этом тоже. По правде сказать, из-за этого парень чувствовал себя жуликом, знающим больше, чем нужно, но своими знаниями злоупотреблять он и не думал – ему хотелось снова наблюдать, как Николас медленно, но верно влюбляется в него.       – Терпеть не могу, – изломав страдальчески брови, Николас попытался стереть согнутым пальцем уже высохшие солёные следы с лица напротив. Похоже, алкоголь развязал ему не только язык, но и руки, а потому он поддался неновому порыву – ткнул подушечкой пальца в родинку под лазурным глазом и выпалил на выдохе: – Мило.       Сложно сказать, кто из них в этот момент смутился больше. У обоих кружилась голова: то ли от опьянения, то ли от мечущихся внутри черепной коробки мыслей.       – Живи со мной, – разрывая тишину, неожиданно выкрикнул Вэш, ощущая, как предательски взмокли виски.       – Слушай, – пара тёмных глаз, почти не моргая, уставилась на парня. – У всего должен быть предел, тем более у доброты. Ты, конечно, тот ещё чудик, но это… – запнувшись на полуслове, Николас покачал головой и выцепил зубами из помятой пачки сигарету.       – Я серьёзно, – словно в подтверждение своих слов светловолосый выглядел настойчивым.       – Серьёзно? Впускать в свой дом приютскую урлу – апогей идиотизма, – чиркнув зажигалкой, парень поджёг бумажную трубку. – Я могу обчистить тебя и сдать краденое в ломбард, а потом ещё неделю шляться по барам и праздновать лёгкий улов.       Невпопад Вэш рассмеялся. Николас любил (что тогда, что сейчас) нагонять на других жути своей мрачной персоной и пессимистичными прогнозами. Жаль, что это никогда не действовало на самого Вэша.       Смехом собеседника Николас был, мягко говоря, озадачен и раздражённо цыкнул – всё же он не сказал совершенно ничего весёлого.       – Можешь считать, что я хорошо читаю людей, – Вэш поднялся, накидывая на плечи красный плащ и протягивая Николасу руку. – Или что я просто-напросто испытываю судьбу, – он словно не замечал, насколько сконфужен Вульфвуд. Последний чувствовал себя дворнягой, которую подобрала диснеевская принцесса. Разве так бывает?       – Идём, – не дожидаясь ответной реакции, Вэш взял парня под локоть и потащил с собой к выходу, перед этим оставив несколько купюр на столе. Это просто идеальный сценарий: если Вульфвуд переедет к нему, то всегда будет у Вэша под боком. Каждый день.       Нет, Вэш ни за что не примет отказа.       В такси до дома они ехали молча, только изредка Николас украдкой с беспокойством поглядывал на попутчика. Дело не в пугающей доброте светловолосого. Дело в том, что Николас не верил в свою удачу. Так исторически сложилось, что за каждым хорошим событием скрывалось зубастое «но», и сейчас Николас пытался собрать пьяные мозги в кучку и вычислить это самое «но» в сложившейся ситуации.       Во-первых, он опять сбежал. Да, в этот раз оставив предварительно несколько записок – Ливио, двум ребятам постарше и одной из воспитательниц, Мелани, которая была чуть ли не единственным оплотом безопасности и доверия среди взрослых. В записках он объяснил, что с ним всё будет в порядке и он скоро вернётся. По крайней мере таков был план. Во-вторых, фактически Николас числился безработным. Кто в здравом уме захочет посадить себе на шею нахлебника? Впрочем… Николас бы не удивился, окажись Вэш в числе таковых. Но подобный расклад не устроит самого Вульфвуда: даже находясь на попечительстве у церковного приюта, он не переставал хвататься за любые способы заработать хоть сколько-нибудь. Всё это, однако, относилось лишь к самому Николасу, но никак не к предложению от Вэша о сожительстве, и в конечном итоге лишь ставило задачи, которые было необходимо решить в краткосрочной перспективе.       А ещё…       – Мы на месте, – из вихря беспокойных размышлений вырвал мягко прошелестевший голос Вэша. Николас выскочил из салона автомобиля, попутно звонко ударяясь макушкой и чертыхаясь себе под нос. Он определённо не благоразумнее, чем Вэш: зная человека всего ничего, пришёл к нему в логово. А если предложение не без злого умысла?       Но Николаса беспокоил тот факт, что его, на самом-то деле, ничего и не беспокоит. Пальцы нащупали в кармане брюк брелок с щенком, подаренный врачом в первую встречу, и несильно его сжали.       – Чувствуй себя как дома, Нико, – в приглашающем жесте Вэш поманил парня внутрь квартиры, после доставая гостевые тапочки из комода. – Я приготовлю сменную одежду, ванные принадлежности и…, – замечая, как настороженно и внимательно оглядывается вокруг гость, Вэш поспешил оставить его одного. – Хорошенько тут осмотрись пока, – парень шмыгнул за дверь ванной комнаты и вскоре оттуда послышался звук включённой воды.       Николас последовал указаниям.       Квартирка нисколько не была похожа на логово сумасшедшего – удивительно. Это лофт небольшой площади, с высокими потолками и панорамными окнами, в бежево-серых тонах, с мягким освещением, с невероятным количеством цветочных горшков и кашпо разных размеров и форм.       Пока Николас бесстыдно шарил по квартире, одно за другим стали проявляться «но» и были они до того умилительно очаровательными, что парень то и дело прыскал в кулак. Например, количество растений на квадратный метр действительно запредельное: какие-то горшки стояли на полу, в основном около окон, какие-то были прикреплены к стене, часть – свисала с потолка. Не будь здесь стен и потолка, квартирка походила бы на чащу леса, в которую забросили мебель. С таким объёмом зелени излишним открывать окна, ведь чистый свежий воздух генерируется прямо у тебя под носом. Вторая деталь, показавшаяся Николасу забавной, это смертельно пустой холодильник: на одной из полок сиротливо лежал пучок укропа, засохший до состояния гербария – и это, пожалуй, всё, что имелось из еды. Разве что ещё лёд в морозильнике.       – Лохматый, я правильно понимаю, что ты, как и твои соседи по квартире, питаешься исключительно фотосинтезом? – говорил Николас негромко, но в небольшом помещении этого оказалось достаточно. Неловко посмеиваясь и почёсывая свой затылок, Вэш высунул голову в дверной проём:       – Ну… дома я успеваю только поспать, – выходя из ванны, переодетый в домашнюю одежду он принёс в руках стопку вещей, которую передал Нику, на что последний изогнул бровь и ухмыльнулся – в этой стопке было новое полотенце, новое нижнее бельё, новые носки, новые футболка с шортами и даже новая зубная щётка.       – Ты меня ждал, что ли?       «Да. Очень долго, между прочим», – подумал Вэш, густо краснея, но промолчал и прилип глазами к участку кожи между ключиц Николаса, что выглядывали из-за расстёгнутого воротника тёмно-серой рубашки.       – Ладно, лохматый, храни свои секреты, – Вульфвуд рассмеялся и взъерошил блондинистые волосы, после чего ретировался в ванную комнату.       У Вэша в распоряжении около двадцати минут на то, чтобы осознать происходящее и немного прийти в себя. Раньше, добравшись до ближайшего городка посреди пустыни, они снимали одну комнату на двоих, иногда – с одной кроватью, ещё реже – кровать и вовсе оказывалась одноместной. Объясняли они это сухой экономией денежных средств, а администраторы отелей с недоверием на них косились и отмахивались от таких нелепых оправданий. Сейчас, дожидаясь Вульфвуда из душа, Вэш испытывал то же трепетное волнение, что и раньше.       Подойдя к окну, он прислонился лбом к холодной поверхности стекла. Из отражения на него смотрело лицо с расплывчатым взглядом и алеющими скулами – ну что за постыдная картина? Сбывались самые дерзкие мечты. За окном начинало светлеть и один за другим выключались уличные фонари. Вдох-выдох.       Парень задёрнул велюровые тёмные шторы и залез на кровать, кутаясь в одно из одеял. Завтра выходной, а значит парень может хвостиком бегать за Николасом; они могут вместе позавтракать, пообедать и даже поужинать, пока разбираются с делами в городе – прям как раньше.       Веки слипались от сладкой усталости; Вэш упрямо держал фокус на двери ванной комнаты, ожидая, когда та распахнётся, но он слишком физически и эмоционально вымотался, поэтому сознание заволокло дремотой.       Выйдя из душа, Николас застал ещё одну очаровательную деталь в сегодняшнем пазле: свернувшись, как креветка, парень лежал ровно посередине двухспальной кровати, завёрнутый в одеяло так, что торчала только светловолосая макушка; он выглядел совершенно беспечно в этом царстве зелени. Вульфвуд присел на край кровати с осторожностью кошки, чтоб не потревожить чужой сон, и рукой стряхнул капли воды, что падали с волос на постель; лёг на бок, лицом к Вэшу, и подцепил указательным пальцем край одеяла, немного стягивая его вниз, чтобы открыть доступ к кислороду. Такой растрёпанный и уютный, Вэш поморщил нос с довольной улыбкой, на что Николас только прошептал:       – Ну что за зверёныш…       Очнувшись через пару часов, Вэш несколько испуганно распахнул глаза и, обнаружив напротив себя лежащего совсем рядом Вульфвуда, вмиг расслабился. Спал тот совершенно беззвучно – только по вздымающейся груди было ясно, что он дышит; лежал почему-то поверх одеяла и почти на самом краю постели. Вэш, выпутавшись, мягко притянул того за талию к себе немного ближе – на всякий случай, чтоб он не упал с кровати, и укрыл половиной своего одеяла.       В полумраке комнаты Вэш мог отчётливо видеть черты лица, что находилось в непосредственной близости. Осматривая дюйм за дюймом, он понял, что отличий от предыдущей версии Николаса на самом деле намного меньше, чем показалось в начале. Смуглая кожа с дымным подтоном, смоляные волосы и брови, чёрные ресницы со светлыми кончиками, выгоревшими на солнце; горбинка на носу теперь была чуть меньше, а губы не такие обветрившиеся. Костяшкой указательного пальца Вэш коснулся лица Николаса и провёл линию ото лба до самого кончика носа, от трепета поджимая пальцы на ногах.       За всеми разглядываниями он не заметил, как вновь провалился в сон.              

<…>

                    Проснувшись ближе к полудню, Николас лбом столкнулся с реальностью, в которой ему было тяжело дышать от того, насколько жарко, а его рука онемела до боли. Разлепив глаза, парень осмотрелся в поисках причин дискомфорта: он окутан одеялом со всех сторон, под боком – сопевший Вэш, который к тому же разместил свою голову на левой руке Ника, а подушка в это время была бессердечно куда-то отброшена; чужие конечности казались лианами, разбросанными по всему телу Николаса.       «Что это за ситуация такая?» – размышлял парень, пока без штрафных пытался выпутаться из западни, которую учинил Вэш в постели. Последний спал, абсолютно ничем не побеспокоенный, а Николас поспешил к раковине, чтобы смыть сонливость и нахлынувшее смущение.       Во входную дверь постучались – нет ответа. Тогда в замочной скважине раздался щелчок от поворота ключом, за ним – высокий голос низенькой девушки.       – Сейврем! Ты скончался, что ли? – Мэрил наспех скинула босоножки на коврик, сменяя их тапочками своего размера. Вэш, как по команде, резко сел в кровати, окружённый лохмотьями из одеял, простыней и подушек и взъерошенный, как цыплёнок. Он поднял ладони в побеждённом жесте.       – Ты обещал мне черенки циатистипулы, забыл? – слова девушки пролетали мимо его ушей, потому что он шарил глазами по комнате в поисках хоть какого-нибудь доказательства пребывания здесь Николаса.       «Сон?..» – за коротким вдохом последовал тягучий выдох, вместе с которым к горлу подступали слёзы, так и не успевшие вырваться – дверь ванной распахнулась с громким хлопком.       Вэш сидел в середине кровати, словно вбитый наполовину гвоздь. Мэрил вросла ногами в пол, её осанка немного скривилась, и широкими глазами она уставилась на новую незнакомую фигуру; не шевеля головой, рукой ощупывала крючковые вешалки на стене в попытке найти длинную металлическую ложку для обуви. Вульфвуд приподнял одну бровь.       – А ты ещё кто?! – одновременно Мэрил и Николас громко выпалили вопрос. Кисть девушки крепко сжимала ложку для обуви, намереваясь, по всей видимости, огреть по виску гостя сомнительной наружности, который выскочил как чёрт из табакерки и выглядел соответствующе. Николас, в свою очередь, был готов поставить защитный блок в любой момент.       – Не двигайтесь! Оба, – разбросав по пути одеяла и простыни, Вэш взял за руки обоих гостей, про себя удивляясь, куда подевалась футболка с тела Николаса и откуда в его квартире взялась ложка для обуви. Парень проволок обоих ребят до кухонного стола, указывая, чтоб оба сели. Взвинченные гости послушно уселись. Что Мэрил, что Николас не сводили друг с друга настороженный взгляд и оба хмурились. Еле слышно тикали настенные часы, словно метроном, с каждым тиком делая атмосферу более напряжённой.       Эти двое даже не подозревали, насколько временами были похожи. В частности своей… диковатостью. Но Вэш не посмел бы сказать это вслух (разве что однажды – эксперимента ради), иначе быть несколько-часовым препирательствам с повышенной концентрацией подколов.       Неловкую тишину вновь разорвал Вэш:       – Это Мэрил, моя близкая подруга и коллега, – Вэш указал правой рукой на девушку. В этот момент Николас заметно расслабился: о ней он уже наслышан. Это близкая подруга хозяина квартиры, а значит усиленно фильтровать свои слова не столь необходимо. – Это Николас, он заходил в клинику около месяца назад, если ты помнишь…       – И теперь я живу здесь, с Вэшем, – откидываясь на спинку стула и кладя левую лодыжку на правое колено, Николас начал нарочито искусственно мило улыбаться и тарабанить пальцами по столешнице. Мэрил медленно, словно охотник, не хотевший спугнуть косулю, повернула голову на виновника торжества, который не шевелился, с трудом сохраняя вертикальное положение на подогнувшихся коленях.       «Кажется, кому-то крышка», – подумал Николас.       «Серьёзно, почему он без футболки?..» – подумал Вэш.       «Убью. Обоих», – подумала Мэрил.       – Доброе утро, Вэш! – отсалютовала Милли, чёрт знает когда успевшая здесь нарисоваться. – Ой, и вам, мистер…? – вопросительно взглянув на нового гостя, девушка поставила бумажный пакет со свежими пончиками на стол.       – Николас! – ответил темноволосый.       – Доброе утро, Николас! – обворожительно улыбаясь, Милли протянула парню руку для рукопожатия, на что Николас охотно ответил. Не в силах больше стоять, Вэш присел на стул.       – Вэш, я очень рада, что ты наконец-то нашёл себе партнёра! – как всегда не в бровь, а в глаз выдала Милли. Её вывод несколько опережал события, но всё же… Ещё сонные парни в домашней обстановке: Николас, что вальяжно развалился на стуле с голым торсом, и Вэш, стыдливо прикрывавший ладонью залитое румянцем лицо. Выглядели они так, будто бы их застукали за чем-то непристойным.       Вэшу хотелось стечь под стол, находясь в кондиции плавленого сыра.       – Ты с какой помойки этого проходимца достал?! – выкрикнула Мэрил, грозно тыкая указательным пальцем в сторону Вульфвуда, на что тот двинулся вперёд, облокотившись об стол.       – Сдурела, мелкая?! – прорычал парень, после чего подцепил пальцами висевший на груди крестик и демонстративно поднял его, тряся в воздухе. – Тебе это о чём-нибудь говорит?!       Вэш прекрасно знал, что Николас никогда не являлся религиозным почитателем и что он педалировал свою напускную набожность исключительно выгоды ради. Ровно как это происходило сейчас.       – О том, что ты бездомный сектант! – отпихнув руку парня, что держала крестик, Мэрил вскочила со стула и оперлась ладонями о стол и грозно уставилась на Вэша. – Ну?! Кто он такой и с чего вдруг собрался здесь жить? – не успокаивалась Мэрил. Её негодование не было беспочвенным: временами по доброе душевной Вэш влипал в передряги, и девушка уверена, что этот случай ничем не отличается.       Светловолосый закрыл лицо руками, обречённо вздыхая. Ему на помощь поспешила невероятно тактичная (хотя временами совсем напротив) Милли, которая мягко надавила на плечи подруги, усаживая её обратно.       – Давайте поедим вместе и всё обсудим? – хлопнув в ладоши, прощебетала Милли.       День обещал быть долгим.