Не от мира сего

<…>

       [      Над Вэшем нависает тень, а жёсткий матрас слегка проминается под тяжестью. Жёлтый отвратительно мигающий свет перестаёт бить по закрытым глазам.       — Вульфвуд?       Интуитивно понимает, что это он. Разлепляет свинцовые веки и встречается с его обеспокоенным лицом: на нём выражение, отдалённо напоминающее сожаление, но с примесью чего-то, что Вэш прочитать не может. Он обхватывает ладонями лицо Вульфвуда, тянет к своему.       — Кошмар приснился?       Теперь удаётся разглядеть тоненькие красные прожилки на его глазах; кожа под глазами лихорадочно-розовая, воспалённая и припухшая. Вэш тянется ближе, задевая его кончик носа своим.       — Всё в порядке, — целует скулу Николаса несколько раз, мягко припечатываясь губами, подушечкой пальца гладит нежную кожу за ухом. — Сейчас ты со мной, это не сон.       Вульфвуд сохраняет благоговейное молчание, когда Вэш гладит его поясничные позвонки под тканью одежды, и льнёт под ласки. Закрывает глаза.       — Останься со мной. Хорошо? — говорит так тихо, что это напоминает шелест потускневшей травы. Чувствуя одинокую мокрую каплю, скатывающуюся по лицу, Вэш распахивает глаза. — Вульфвуд?      ]              За окном — холодная ночь. В комнате Вэш проснулся в одиночестве. Снова. Как и множество бесчисленных ночей до этого. Он глядит в густую тьму, на видимые парные луны в небе. Медленно моргает, веки неприятно царапают сухие глаза.       Альвеолы лёгких нехотя разлепляются.       Вдох.       Диафрагма расслабляется, дрожит, словно на ней подвешен пудовый груз.       Выдох.       Есть ли у него причины оставаться здесь?       Определённо. Правда, этого он совсем не ощущает, просто — знает. Ради девочек, ради идеалов Рэм, ради приюта — своеобразного наследия. Ради самой жизни, в конце концов, которую он так любит.       А ещё — чтобы Николас им гордился.       Однажды они пытались озвучить свои душевные раны, и Милли честно сказала, что легче не станет никогда, что слова «время лечит» — сказки.       Если боль ушла, была ли она?       Без него — никак, но теперь нужно.       «Его убили мои мечты» — слова, ножом высеченные собственноручно на сердце. Вэш жил более ста пятидесяти лет, которые пролетели как один миг. Николас не дожил даже до двадцати пяти.       Чувство вины было непоколебимым, и Вэш даже не смел вымаливать прощения. Думал, что не имеет права.       В отражении лицо, смотрящее не то с сочувствием, не то с осуждением. Радужка всё такого же яркого цвета ларимара, но не искрящаяся, как раньше. Волосы — чёрные-чёрные. Ладонью на зеркале Вэш закрывает линию глаз — выглядит почти, как Николас, только лохматый слишком и улыбка несуразная.       Но Николасу она нравилась — Вэш помнит.       Уроборос медленно и хищно кружит, опоясывает воспоминания, душит их стальной хваткой — только хлад остаётся. Но Вэш помнит слишком много и слишком хорошо.       Утром обычная рутина: они завтракают вчетвером. Де факто — втроём, но…       Имя вслух они почти не произносят, но от этого присутствие ощущается только сильнее. Словно он с ними за одним столом: препирается с Мерил насчёт того, что курить за общей трапезой — некультурно, откладывает часть фрикаделек в тарелку Милли, потому что сильным женщинам нужно хорошо питаться, шутит, смеётся, пихает Вэша ногой под столом и строго отчитывает, что тот опять не спал всю ночь. Фантомное присутствие не даёт разбиться вдребезги.       После совместного приёма пищи они рассыпаются — каждый по своим делам в приюте, за которым они ухаживают вместе с его обитателями.       Дни здесь спокойные, размеренные. После всех дел Вэш всегда уходит на задний двор и проводит остаток дня в тени дерева, саженец которого он несколько лет назад высадил близ воткнутого в песчаную землю Карателя. Могильная плита вся поросла мхом.       Отбившись от остальных, желая передохнуть от ребячливого гомона, на горизонте выбегает юноша. Он оказался в приюте совсем недавно, но уже успел органично вписаться в коллектив. Шебутной такой — Мерил частенько негодовала, что не успевает уследить за ним одним, только отвернётся — он уже бегает по крыше и разгоняет птиц.       Юноша обнаруживает Вэша под деревом, на котором начинают поспевать апельсины. По движениям губ понятно — мужчина что-то читает вслух, держа в руках раскрытую книгу с пожелтевшими страницами. Подходит мальчик осторожно, боясь потревожить, и — совсем немного — стесняясь. Вэш одаривает прибывшего тёплой улыбкой и хлопает ладонью по траве, приглашая составить ему компанию. Мальчик обрадовано садится рядом, косится несколько раз на мужчину, желая озвучить вопрос, волнующий его с того самого дня, как прибыл сюда.       — Ты хотел что-то спросить? — интересуется Вэш, заметив суетливое сомнение и любопытство в детских глазах, и откладывает потрёпанную книгу в сторону.       — Кто захоронен здесь?       — Моя полярная звезда, — сухие потрескавшиеся губы мужчины растягиваются в искренней и нежной улыбке.       Мальчик задумался. Мужчина производил впечатление энергичного человека, он много шутил и смеялся, часто вёл себя совсем по-дурацки, как не подобает взрослым. И только в минуты уединения возле могильной плиты в тени дерева выглядел трогательно-печальным.       Юноше показалось справедливым на откровение ответить тем же, а потому, набрав побольше воздуха в лёгкие, он быстро заговорил:       — В городе, от которого сейчас остались одни руины, один парень сказал мне, что мы, на самом деле, не рождаемся и не умираем. Мы только меняем свою форму со временем, прям как лёд превращается в воду, а вода — в пар, и так по кругу, — юноша сделал паузу. Отчего-то его сердце заходилось в быстром темпе. — Тогда я не особо понял, что он имел в виду. Но потом, кажется, понял. Это помогло мне пережить смерть родителей.       Вэш поднял глаза к небу, улыбаясь и заранее зная ответ на свой вопрос:       — Как звали этого парня?       — Николас Д. Вульфвуд.       Боль не утихала, не становилась меньше с минувшими днями, не прерывалась, как пунктирная линия, но за ней, такой огромной и бескрайней, как океан, Вэш смог разглядеть нечто настолько же великое и бесконечное, как небо, удивляясь, что не замечал раньше — это надежда и любовь, которые всё ещё теплились в сердце. Пепел — это спящий огонь.       «Даруй нам надежду на завтрашний день… Аминь».              

<…>

                    Очнулся Вэш от громкого птичьего щебетания за окном: чумазые воробьи приземлились прямо на козырёк. Сквозь жалюзи просачивался мягкий утренний свет, лениво растекаясь по поверхностям в кабинете.       На душе скребли кошки — эта часть его прошлой жизни давно не приходила к нему во снах. Почему сейчас?       Врач сладко потянулся, разминая сильно затёкшие из-за сна в сидячем положении мышцы. Шея болела нещадно. На мониторе заставка "спящего" режима с плавающими аквариумными рыбками, по бокам — две стопки громоздких пузатых папок. С той стопкой, что побольше, Вэш провозился всё ночное дежурство, выполнив львиную долю бумажной волокиты. Ночь выдалась необычайно спокойной: не было ни одного экстренного случая или резкого ухудшения состояния среди маленьких пациентов. Воистину приятнейший штиль.       В кармане халата завибрировал телефон из-за пришедшего сообщения. Нико: дома. готовлю завтрак. жду       Вэш тепло улыбнулся экрану мобильного телефона и начал собираться. Беспокойство маячило перед глазами надоедливой мухой, Вэш отмахивался, но чутьё его никогда не подводило: что-то произошло, произойдёт или происходит прямо сейчас. Загривок покрывался неприятными колючими мурашками.       Квартира встретила уютной атмосферой, ароматом сладкой выпечки вперемешку с запахом свежесваренного кофе, яркими солнечными лучами, бьющимися в окно и крошащимися об зелень домашних джунглей.       Что-то не так.       Разувшись, Вэш крался (сам не зная почему) вглубь помещения, он осторожно отодвинул декоративные занавески на дверном проёме, перекрывающие частично обзор на кухне. Вульфвуд стоял у окна, на его пояснице — бантик повязанного фартука.       — Привет, — осторожно подал голос Вэш, всё равно до смерти пугая соседа. Николас подпрыгнул, после резко разворачиваясь.       — Привет.       — Что делаешь? — занавески с прозрачными пластиковыми шариками переливались приятной мелодией, когда Вэш прошёл через них. Николас дёрнул подбородком в сторону стола: тарелка с сэндвичами, две кружки с тёмной жидкостью, от которой идёт пар, и картонная коробка с розовой каллиграфической надписью «Donuts» аккуратно расставлены, всем своим видом приглашая за стол.       Что-то не так.       Игнорируя тревожные звоночки, которые настойчиво подавало шестое чувство, Вэш плюхнулся на стул и с счастливой улыбкой потёр ладони. Живот неприятно гудел, так как по пробуждении врач на всех парах отправился домой, минуя столовую.       — Я люблю тебя, Нико! Ты самый лучший!       Нико не сводил глаз с новоприбывшего, который от переизбытка весёлости покачивался из сторону в сторону, первым делом одаривая своим вниманием, конечно же, коробку. Одна четвёртая кольца из теста с розовой глазурью сверху была с голодной жадностью откушена, крошки и джем разукрасили столешницу, а Вэш от удовольствия даже морщил нос, жуя и улыбаясь одновременно.       Что-то не так.       — Хочу напомнить тебе, что врëшь ты просто отвратительно, — вдруг строго начал Николас и сложил руки на груди, — А твоя актёрская игра и того хуже. Попробуешь меня обмануть — я сразу пойму и уйду ночевать в мастерскую на неопределённый срок.       — Как жестоко! — весёлым тоном попытался отшутиться Вэш и тяжело сглотнул. Волосы на затылке зашевелились. Выглядел Вульфвуд серьёзным, даже грозным, но свободная рубашка, расстёгнутая почти до пупка, такие же свободные штаны и фартук, повязанный на талии, безбожно смягчали его вид.       — Я просто хочу, чтобы ты был честен со мной.       Усевшись напротив, Вульфвуд сцепил руки в замок и опёрся на них подбородком, уставившись на Вэша, который тут же отложил угощение (аппетит вдруг куда-то испарился) и сдул со лба отросшие волосы. Стало как-то душно.       — Мы ведь уже были знакомы когда-то?       Между расставленных рук Вульфвуда на повешенной на шее цепочке болтался крестик и ключ от квартиры; от каждого вздоха они несильно раскачивались, подобно маятнику метронома, и Вэш зачарованно следил за этим ритмичным движением глазами. Поджав губы, он кротко кивнул.       — Скажи… — во рту вдруг пересохло, огромное множество вопросов роилось в голове. — У тебя получилось?       — У нас, — поправил его Вэш и кивнул. — Получилось.       — А приют?       — Расцвёл, — прикрывая глаза, Вэш улыбнулся. — Так же, как и вся планета.       Ладонями Николас закрыл глаза, откидываясь на спинку стула и с облегчением вздохнул — звук вышел немного дребезжащим.       К этому разговору Вульфвуд готовился долго, пытаясь подобрать наиболее подходящие слова — и сначала таковых попросту не было. Осознание тоже пришло к нему не сразу: догадки собирались по крупицам с момента их первой встречи. Он, словно в потёмках, бродил и на ощупь пытался представить картину целиком, вслепую изучая её изгибы и шероховатости. Теперь, когда всё подтвердилось, в комнате воспоминаний включился свет. От этого захватило дух.       Вещи, которые ты знал, и те, которые ты помнил, переплелись в единую красную нить. Это казалось невероятным, даже невозможным.       Те же люди, другая жизнь. Всё было до боли знакомым и в то же время абсолютно неузнаваемым. Но противоречивые ощущения не пугали и не путали.       Им не требовалось много слов, чтобы понимать друг друга. Воздух икрился от витающих в нём чувств и мыслей. Столь о многом хотелось рассказать. Столько о многом расспросить.       Они встали друг напротив друга, робко улыбаясь, и одновременно потянулись навстречу. Глаза Вэша блеснули, и он уткнулся носом в чужую шею.       — Давно не виделись, — пробубнил он.       — Поздновато для такого, не находишь? — рассмеялся Николас, чувствуя кожей лёгкое касание чужих ресниц, очень щекотное и не менее приятное. — Скучал по мне? — весело спросил он, ероша белокурые волосы и водя ладонью вдоль позвоночника. Вэш хохотнул ему в шею, потому что: конечно, скучал, что за вопросы такие, придурок? И крепче обнял.       — Погоди, — немного отстраняясь, Николас из кармана штанов достал красный бархатный мешочек, затянутый плетёнными канатиками, и вложил блондину в руку. — Открывай.       Ловкими движениями длинных пальцев он развязал узелок, раскрыл тряпицу, внутри — золотое кольцо-серёжка. Вэш размашисто захлопал ресницами.       — Тебе необязательно… — начал было Николас, но Вэш перебил его:       — Поможешь мне?       С балкона был принесён единственный в квартире барный стул (Вэш однажды честно признался, что понятия не имеет, откуда он тут взялся, и пошутил, что его принёс сюда ветер) и поставлен напротив панорамного окна с раздвинутыми шторами — ради этого пришлось передвинуть многочисленные цветочные горшки в центр комнаты. На стуле восседал гордой птицей Вэш, жмурящийся от недосыпа и слишком яркого солнца и бесконечно ёрзающий, болтал ногами от нетерпения.       Часто Вэш напоминал солнечного зайчика — в особенности сейчас, и Николасу казалось, что он за ним не поспевает, хотя очень старается.       — Сможешь посидеть спокойно? — поинтересовался Николас и прижал кусочек льда к мочке уха, из-за чего Вэш поёжился.       — Конечно!       — Верится с трудом, — хмыкнул Николас и временно доверил катетер Вэшу в руки. Ледяной кубик постепенно таял, по смуглым пальцам стекала прохладная вода, капельки срывались с них и падали за шиворот Вэшу, который каждый такой раз издавал громкое «бр-р» и дёргал плечами. Когда мочка заалела и утратила изначальную чувствительность, Николас бросил лёд в один из цветочных горшков, обработал руки и ухо антисептиком и распаковал катетер.       — Знаешь, — вдруг прервал уютную тишину брюнет. — Тогда я считал, что ты, в силу своей нечеловеческой сущности, околдовал меня.       Вэш замер и выпрямился, как по струнке, когда Николас поднёс иглу к мочке, продолжая говорить:       — Я следовал за тобой по пятам, как заворожённый, считая и тебя, и себя кромешными глупцами. Но... — он вдруг замолчал на несколько секунд, аккуратно протыкая мягкие ткани. Затем кончик раскрытой серёжки, которая была наготове, просунул в срез иглы.       — Единожды я полностью доверился кому-то, — медленно вытаскивая иглу, Николас осторожно продел серёжку в свежее отверстие. Вэш не соврал и действительно сидел неподвижно, он внимательно разглядывал чужое лицо в бледном отражении окна. — И это оказалось самым верным решением из тех, что я принимал в течение той жизни.       Промокнув ваткой редкие капельки крови, сочившиеся из свежей ранки, Николас щёлкнул застёжкой серьги и внимательно осмотрел результат своих трудов, после невесомо проводя костяшками пальцев по нежной бледной скуле.       — Думаю, мне суждено в каждом мире и в каждой жизни, находя тебя, снова и снова бескомпромиссно влюбляться.       Притихший Вэш перехватил его руку и прижал к своим губам, мягко целуя пальцы, пахнущие сигаретами и немного антисептиком. В левом ухе вновь болталось золотое кольцо, поблёскивая на солнце, и это казалось несравнимо символичным — деталь из прошлой жизни, которую Николас хотел бы видеть каждый день. Прошлое, кажущееся неподъёмной ношей, не пугало его, оно было миражом, что рассеется на восходе и оставит после себя только воспоминание — но не забрав в обмен сердца.       — Как ты ещё от обезвоживания не свалился, горе луковое? — рассмеялся Николас, прижав Вэша мокрой щекой к своим рёбрам. Ткань рубашки окрасилась мокрыми пятнышками.       Позже они вернулись за завтрак, который давным-давно охладел, но это не помешало с удовольствием с ним расправиться.       — Я едва могу дышать, — жалостливо пробормотал Вэш, похлопав себя по набитому животу — он героически уничтожил все принесённые пончики. Николас покачал головой, поражаясь такому аппетиту.       — На вылазку со мной отправиться сможешь? Или тебя катить придётся, как шар?       — Вылазку? — блондин вопросительно склонил набок голову.       — Хочу съездить в приют.       Ярко просияв улыбкой во все тридцать два (намереваясь, по всей видимости, затмить Солнце или по меньшей мере Сириус), Вэш бросил быстрое «ни слова больше» и летящей походкой отправился паковать сумку.       За время часовых сборов Николас успел выкурить на балконе не менее половины сигаретной пачки, от такого количества никотина и смол в лёгких даже немного кружилась голова. Вэш в садовых перчатках и холщовом фартучке, ползая по балкону на карачках, внимательно отбирал самые выдающие саженцы — в первую очередь от той герани, которую Николас похитил, как позже выяснилось, из клумбы в центре города.       — Знал бы, что ты такой барахольщик, взял бы фургон, а не байк, — устало выдохнул Николас, потирая переносицу. Сумка, словно камнями набитая, взмахнула и приземлилась ему на спину под проигнорированные слова «я сам» Вэша.       — Я взял только самое необходимое! — прогорланил Вэш, надевая круглые очки с жёлто-оранжевыми стёклами и захлопывая дверь квартиры.