Божественная человечность

      Пробуждение принес настойчивый стук в дверь.       — Эй, Крисания! Крисания! Ты в порядке?!       — Тика? — недоуменно спросила она, теряясь в догадках, как жена Карамона оказалась в Палантасской Башне Высшего Волшебства.       — Она самая! Могу войти?       Крисания испуганно села на кровати, мгновенно прикрывая грудь руками, но тут же поняла, что одета в нижнюю рубашку. Она огляделась и увидела, что находится в своей комнате в Последнем Приюте, а за окном ярко светит солнце.       — Входи, — вздохнула Крисания, растерянно запуская руку в волосы.       Дверь раскрылась, впуская взволнованную Тику.       — Ох и напугала ты меня! На рассвете не спустилась, как обычно. Карамон сказал, что может ты утомилась из-за вчерашнего разговора и тебе нужно ещё поспать… Но ты не спустилась и к полудню! Я встревожилась, что ты могла заболеть…       — Уже полдень? — ахнула Крисания. — Быть такого не может!       — Да уж поверь мне, — Тика с тревогой смотрела на неё. — Ты точно в порядке? Ничего не болит?       Крисания поерзала: в голове яркими вспышками проносились воспоминания об ушедшей ночи, начиная с яростного разговора с Рейстлином и продолжая совсем уж бесстыдным занятием. Между ног слегка саднило, но это не шло в сравнение с теми болезненными ощущениями, что она испытала с ним. К тому же, это было свидетельством того, что ей не привиделся слишком детальный сон.       — Что с твоим запястьем? — Тика присела на край кровати и подняла её руку. Крисания опустила глаза и чуть не застонала — на внутренней стороне запястья налился огромный синяк.       — Я не… не знаю, — кровь прилила к щекам, а в висках зашумело.       Тика тихонько вздохнула и поторопилась встать. Её слегка трясло.       — Я пойду и скажу Карамону, что ты в порядке. Спускайся к обеду. И Крисания… — она обернулась в дверях. — Если ты захочешь о чем-то поговорить… что-то спросить… или чем-то поделиться, я всегда здесь, хорошо?       — Да, Тика, конечно, — Крисания не могла поднять на нее глаз, изучая жуткий след ночи на нежной коже. Проклятый чародей! Ведь мог же залечить… зачем оставил эту уродливую метку своей власти? Что хотел этим сказать?       Оставшись одна, она даже не нашла слов для молитвы Паладайну, потому что чувствовала себя… нечистой? Нет, скорее отторгнутой от своего бога в объятия другого… Но для Рейстлина у неё сейчас не было молитв, только яростная отповедь…       Одевшись, Крисания спустилась вниз и подсела к Карамону, который обедал в углу залы. Тика поставила перед ней миску с порцией ароматной, присыпанной специями картошки с грибами и погладила ободряюще по плечу. Она явно что-то поняла, и это тревожило…       — Мы волновались, — прогудел Карамон, подвигая корзинку с хлебом поближе к ним. — Но вроде ты в порядке…       Крисания натянуто улыбнулась ему, размышляя — говорить ли о визите Рейстлина? Ведь Карамон вполне мог огорчиться, что брат не повидался с ним.       — Да, всё хорошо, — ответила она после некоторого промедления. — Скажи, Карамон, не мог бы ты проводить меня до Палантасской башни?       — Зачем это тебе? — брат Рейстлина нахмурился. — Сейчас там явно делать нечего.       — Я не совсем уверена, но… — Крисания набрала в грудь побольше воздуха и выдала: — Мне приснился сон, что Рейстлин в этой башне.       — Да что ему там делать? Там может только его ученик… как его там… Даламар околачивается!       — Но почему бы не проверить? — постаралась быть убедительной Крисания.       — Да даже, если он там… Я не пойду к нему, — неприязненно буркнул Карамон. — Я ему, что, жрец, что ли? Взывать к нему и ходить… Ишь. Сам придет, если что-то человеческое осталось. Да и про Шойкановую рощу не забывай — без защитной метки с ней столько же хлопот, как и с Рощей Мертвых у Вайретской башни.       Вздохнув, Крисания склонилась над миской, но аппетита не было, и она, съев буквально несколько ломтиков, поспешила выйти на свежий воздух.       По привычке, приобретенной за время бдений с Тикой, Крисания спустилась с дерева и стала смотреть на линию дороги, как будто бы кого-то ждала. Эти наблюдения успокаивали и давали возможность поразмыслить о том, что же дальше делать.       По сути её больше ничего не держало в Утехе… Карамон вернулся, а значит, можно возвращаться в Палантас. В храм Паладайна? Или всё же в башню Рейстлина?       Крисания невесело рассмеялась, представив, как она прибудет в Палантасскую башню Высшего Волшебства и заявит Даламару, что они отныне служители бога Рейстлина и какой скандал грянет в городе, когда выяснится, что та, кого считали избранной светом, поселилась в чародейской башне и делает из неё храм… Может, изменить внешность и имя?       Или отправиться через Рощу мертвых в Вайретскую башню, чтобы принести благую весть Конклаву? Но они же не слепые! Наверняка на небо смотрят…       Не может же она оставаться на месте и ждать, когда Рейстлин решит спуститься с небес к ней? Тем более, что его мотивы туманны. «Будь моей». Принадлежать ему можно в любой части континента… Но надо решить, как жить дальше после всего того, что случилось. Будут ли охотиться на неё другие маги с недобрыми намерениями? Будут ли пытаться использовать против Рейстлина? В тихой Утехе Крисания немного забылась, но ведь её узнавали люди, и из этого города потихоньку может и расползтись весть о том, где же Крисания Таринская на самом деле…       Примут ли её в свои ряды те, к кому она когда-то принадлежала или теперь этот путь навсегда закрыт тенью Рейстлина? В храме Паладайна всегда открыты двери для всех заблудших… Но может ли она на самом деле туда вернуться?       Всё же лучше отправиться в башню Рейстлина. Там ей будет защитой его имя. Никто не рискнет вторгнуться в башню бога без дозволения, а Шойкановая роща надежно преградит путь безумцам. В том, что Рейстлин сделает исключение для Крисании — сомнений не было. Она придет в Башню, оценит обстановку в городе, и тогда уже решит…       Но тут воспоминания о страстной ночи вновь обожгли сознание Крисании, и все стройные размышления смешались под волной касаний, поцелуев, жадных движений. Крисания скрестила руки, как будто заслоняясь от них. Ей необходимо было овладеть собой, подчинить бушующие эмоции… Она справлялась с этим в храме, справится и сейчас.       Усилием воли удалось скрыть воспоминания под туманом отстраненности, в котором она уже пряталась до возвращения Карамона, когда оставляла горькие сожаления и жаркие молитвы за дверью своей комнаты. И отправилась работать в залу. Пусть она и проспала, но, чем ближе был вечер, тем больше валилось работы.

***

      Почти в ночи Крисания шла спать, еле переставляя ноги: весть о возвращении Карамона притянула жителей со всех окрестностей Утехи — все жаждали услышать о великих подвигах прямо из первых уст, и работницы в зале только и успевали, что подавать, да уносить.       Вдруг Крисания услышала голоса из приоткрытой двери:       — Ты должен её спросить! Он приходил к ней! Я уверена!       — Тика, что тебе в голову лезет? Ты думаешь, что мой брат оставил в себе что-то человеческое? Я уверен, что он прилип к богам и требует от них открыть тайны Вселенной. В лагере он Крисании голову дурил только потому, что ему было нужно, чтобы она его обожала. Ты бы видела, что он вытворил в Замане! Удушить же её пытался!       — Дурак ты, Карамон! — возмущенно зашипела Тика. — Твой брат — мужчина, как и ты. А Крисания удивительно красива. И мертвец к ней потянется.       — Но не мой брат! Жена, не неси ерунды. У Рейстлина… Он… — Карамон тяжело вздохнул. — Не от мира сего он. Вот что. Он смотрит на людей не так, как я или ты. И уж тем более не так, как Крисания смотрит… Не думаю я, что она его подпустит к себе близко.       — Ты на руку её сегодня смотрел? — мрачно спросила Тика, и у Крисании сжалось сердце. — А в глаза заглядывал? Она была сегодня сама не своя. Я тебе говорю: твой брат был у Крисании. Карамон, спроси. Спроси и попроси помочь с ним увидеться.       — Я не хочу его видеть! — воскликнул тот. — Тика, он не нуждается во мне. А я не нуждаюсь в нем. Вопрос исчерпан. Давай лучше подумаем о нашем будущем.       — Хорошо, — послышался полувздох-полувсхлип.       — Ну что ты? — прогудел Карамон. — Что за слёзы, жена моя? Всё же хорошо… Милая моя. У нас жизнь своя, а у Рейстлина — свой путь. Может, как-нибудь и увидимся…       — Н-но… н-но в-вы же б-братья Ма-ма-джер-ре, — прорыдала Тика. — Н-не-у-ж-жели в-вы б-боль-ше ник-ког-да не по-г-го-в-во-р-рите?       — Родная…       Дверь с легким щелчком затворилась — Карамон, похоже, заметил, что она была открыта. Теперь слёзы Тики звучали совсем глухо, а прижиматься ухом и пытаться что-то разобрать казалось совсем неуместным. Крисания и так услышала то, что не предназначалось для неё.       Может, стоило поговорить с Тикой утром? Крисания потерла лоб, размышляя, что же можно было бы сказать, и поднялась к своей комнате. Она повернула ручку и вошла, сладко зевнув, затем направилась к изголовью кровати, где должен был стоять столик с кувшином колодезной воды. Но через пару шагов поняла, что находится вовсе не в Последнем Приюте…       — Рейстлин? — осторожно спросила Крисания, оглядывая комнату чародея, в которой была прошлой ночью. Свет был здесь только от белой луны, видневшейся в окне. Однако и его было достаточно, чтобы увидеть следы прошлой ночи — смятые простыни, брошенная внизу шаль, обгоревшие свечи. Только ни души…       Крисания развернулась к двери и вновь открыла её, надеясь, что это просто магический коридор, а значит за ней будет Последний Приют. Но за дверью оказался каменный коридор башни.       Жрица вздохнула — она не чувствовала в себе силы разбираться с тем, чтобы искать живые души, которые могли бы пояснить происходящее. Всё же легкое любопытство сподвигло выйти на винтовую лестницу и спуститься ниже. По памяти она помнила приблизительное расположение комнат… Ярусом ниже располагалась лаборатория. Когда Крисания проходила мимо, раздался гулкий взрыв и отборные ругательства. Она толкнула дверь и заглянула внутрь: закопченный Даламар как раз раскрывал окно, чтобы проветрить. Под потолком лаборатории вихрился какой-то сизый дым, сверкали молнии.       — Ты кто такая? — уставился эльф на неё во все глаза. Крисания вежливо улыбнулась и уже приготовилась заговорить, как Даламар с пониманием кивнул.       — Вспомнил. Крисания из храма Паладайна?       — Да. Доброй ночи. Извини за вторжение, Даламар. Я сама не понимаю, как очутилась здесь.       — Что за наряд, Светлая Жрица? — лицо эльфа украсила змеиная улыбка, от которой Крисании стало совсем не по себе. — Не слишком ли он легкомысленен для вас, госпожа?       Она попятилась в то время, как ученик Рейстлина решил приблизиться. Однако одна мысль мелькнула в голове, и она уперла руки в боки.       — Ты смеешь судить наряд своей госпожи, о самонадеянный эльф?!       — А ты, что, воплощение Такхизис на земле смертных? — нахально спросил Даламар, приближаясь почти вплотную. В его глазах метались насмешливые и в то же время похотливые искры. — С чего вдруг Светлая Жрица объявляет себя моей госпожой?       — С того, что перед тобой первый и признанный апостол нового бога Рейстлина Маджере! — объявила Крисания, награжденная тут же недоуменным взглядом.       — Шалафи ни о чем подобном с утра не предупреждал, — хмыкнул Даламар, но шаг назад сделал, будто на всякий случай. — А одежда — это такую новый бог и утвердил? Нет, довольно скромно, но всё равно не ожидал такого от шалафи.       Крисания раздраженно опустила взгляд на своё декольте — что поделать, если в Утехе не было моды прятать тело по горло? Она уже корила себя за то, что не взяла хотя бы шаль из комнаты Рейстлина. А рассказывать эльфу всю свою повесть с упоминанием работы в Последнем Приюте — не входило в её планы.       — Рейстлин зачем-то переместил меня сюда, — пояснила она. — Ты же понимаешь, что сама бы я не вошла в Башню?       — Понимаю. Я бы получил предупреждение от входных чар, если бы вы каким-то чудом преодолели рощу, — хмыкнул Даламар. — Раз вы здесь по воле шалафи, то оставались бы в его комнате, госпожа. Ни к чему мне лишний раз проходить по лезвию соблазна. А уж праздное любопытство я, как и он, терпеть не могу.       Молнии под потолком продолжили посверкивать, и Даламар переключился на полную ликвидацию последствий неудачных чар. Однако Крисания не смогла уйти, не удовлетворив любопытство:       — Что Рейстлин сказал тебе утром?       — Что? Вас это не касается, «госпожа», — криво усмехнулся эльф. — Это касается только учителя и ученика. Даже при том, что мой учитель теперь принадлежит иному миру, наша связь не нарушена.       Крисания раздраженно вздохнула, но из Даламара больше, похоже, было не вытянуть. Тогда она вышла, но услышала, как вслед устремилось ехидное замечание:       — Первый апостол… Надо же такое выдумать. И чем шалафи только занимается? Личностный кризис начинающего бога?       Расстроенная Крисания вернулась в комнату Рейстлина и решила, что раз всё равно ничего непонятно, а она жуть, как устала, то и ляжет спать. Перестелив кровать, сходила в купальню умыться, а затем сняла платье и устроилась на ложе чародея. Сон сморил её почти мгновенно.

***

      Что-то толчком пробудило Крисанию посреди ночи. Она села на ложе и увидела, что в кресле у камина сидит Рейстлин. Он был без мантии, держал какую-то огромную книгу и бережно перелистывал страницы, быстро пробегая по ним глазами.       — Рейстлин… — хрипло позвала Крисания, привлекая его внимание. Новообращенный бог повернулся к ней и удивительно мягко улыбнулся:       — Спи. Я не хотел тебя будить. Это вышло случайно.       — Что ты делаешь? Что это за книга?       — Это — Тобрил. Гилеан одолжил мне её прочитать. Хотя подожди… Кажется, он запрещал выносить её из Чертогов… — чародей потер пальцем губу и осторожно закрыл книгу. — Но я же не собираюсь оставлять её здесь.       Книга исчезла, и Рейстлин встал. Крисания потянула на себя покрывало — ей вновь показались алчные огоньки в его глазах, а она не была уверена, что хотела бы сейчас повторить болезненный опыт. По крайней мере не сейчас, когда она ещё испытывает «легкое неудобство».       — Ты так скромна, моя милая жрица, — Рейстлин сел на край кровати и погладил её по щеке. — И боязлива.       — Почему ты переместил меня сюда?       — Ты сама этого пожелала. Я всего лишь прислушался к твоему желанию.       — Но как же Тика и Карамон? Разве могу я от них так сбежать? И я не «пожелала». Я только подумала о том, что мне стоит быть здесь. Это показалось мне разумным!       — Я тоже думаю, что это разумно. Так чем же ты недовольна? — на лице Рейстлина отразилось искреннее недоумение. — Я избавил тебя от необходимости въезжать в город и привлекать к себе излишнее внимание. И от долгого пути до Палантаса и Шойкановой рощи.       — Но Тика и Карамон? — снова повторила Крисания, ожидая, что имена близких вызовут у Рейстлина хотя бы какую-то реакцию.       Чародей молчал, будто и не услышал последний вопрос. Его ладонь всё ещё была возле её щеки.       — Рейстлин? — тихо окликнула она его. Он вздрогнул, и затем заговорил:       — Знаешь, я достиг своей цели, однако она отличается от того, что представлялось мне, когда мы сошли в Бездну. Я хотел быть «единым властелином мира» и единым источником магии, но боги сказали мне, что я бы стал «властелином ничего». Я хотел бы усомниться в этом, но мне привиделась такая вероятность, этот жестокий исход, где только огонь и пепел… И Такхизис, что витает надо мной мрачным призраком, продолжая вытягивать силы. Моя единственная спутница в мертвом мире… И вся беда в том, что я… посчитал любовь слабостью. Тем, через что нужно переступить. В той вероятности я оставил тебя умирать в темноте… и пожалел.       Крисания подавила вздох. Ей совсем не хотелось вспоминать проклятый багрянец, что стелился перед ней в самые страшные мгновения её жизни.       — Я так медлил, потому что мне не хватало сил вернуться к тебе. Твои ночные молитвы, наполненные болью и отчаянием, были моими неустанными спутниками. Я слышал каждое слово… Но только опасение, что после возвращения Карамона ты можешь отвернуться от меня и уйти, заставило сойти на землю…       — Почему ты говоришь об этом? — Крисания отпустила покрывало и протянула к нему руки. — Выбор сделан, и та страшная развилка в прошлом…       — Потому что я ошибся, — Рейстлин потерся о её ладонь щекой. — Я ошибся, но не упал в пропасть только благодаря тебе. Я поклялся, что ничто и никто не будет иметь надо мной власти. Но власть есть у тебя Крисания… И это… Это причиняет боль. Неужели я нарушу ещё одну клятву, как и с решением не прибегать к магии?       — Рейстлин, любовь — это не власть, — покачала головой Крисания. — Любовь — это сила, которая позволяет идти вперёд. Мне она помогла шагнуть во тьму за твоим сердцем, чтобы вдохнуть жизнь. Тебе — не оставить меня в Бездне, несмотря на твои страхи. Я не хочу ничем тебя сковывать и ничего от тебя не пожелаю.       — Но, если я сам хочу дать тебе всё, что ты желаешь? — звенящим шепотом произнес он. — Всё, Крисания… Чего бы ты хотела? Бессмертия? Вечности? Могущества? Захочешь — и будет новый светлый град, прекраснее Истара, в котором будет править Королева-жрица, а имя её будет записано в книгах всего континента. Пожелаешь — и на небе зажжется новое созвездие чистой и светлой девы.       — Но… мне не нужно это, — Крисания обхватила его лицо ладонями и выдохнула, скорее по наитию, чем осознавая: — Мне нужен только ты… Я хочу видеть тебя, быть подле тебя всё отмеренное мне время, согревать твоё сердце… Это много?       Она замерла, напуганная собственными словами, и с тревогой взглянула на Рейстлина.       — Очень, — он грустно улыбнулся ей. — Очень много. Много больше, чем ты можешь себе представить. День ото дня я буду уходить всё дальше от того Рейстлина Маджере, что знал мир… и того, что любила и знала ты… И в конце концов, стану так далек, что твоя любовь угаснет и иссякнет, и, если ты останешься привязана ко мне своим желанием, я уже не смогу тебе помочь.       — Я тоже буду меняться… В конце концов, состарюсь, одряхлею и умру. Я не успею надоесть тебе за свой краткий век, Рейстлин. И моя душа исчезнет в водах Реки Душ искать нового воплощения. Ничто тебе уже и не напомнит о Светлой Жрице храма Паладайна, — тихо отозвалась Крисания, опуская взгляд на руки.       — А если я не хочу забывать тебя и отпускать? Останешься ли ты со мной в вечности? Пойдешь ли рука об руку среди звёзд? — завораживающее отчаяние прозвучало в родном голосе. — Если я попрошу тебя об этом?       — А если я попрошу тебя прожить со мной простую человеческую жизнь? — в тон ему спросила Крисания, увлеченная внезапно вспыхнувшей идеей. — Что, если бог Рейстлин, будет спускаться на землю и делать вид, что он обычный человек, который живет с любимой женщиной… растит… — она запнулась, почувствовав острый укол в сердце, но продолжила, — растит с ней детей… стареет… провожает её в последний путь…       — У богов тоже могут быть дети, — кивнул Рейстлин. — Всё может быть, Крисания. Если ты захочешь — всё может быть.       И они замерли друг напротив друга, не смея отвести глаз.       — Поцелуй меня, — выдохнула Крисания с мольбой, чувствуя щемящую нежность. — Нам не надо решать это прямо сейчас. Поэтому просто поцелуй меня и останься со мной.       Рейстлин склонился к ней и бережно поцеловал. В то же время его рука оттянула с Крисании покрывало, она поежилась от ночной прохлады, но почти тут же стало тепло: он опрокинул её на подушки и накрыл своим телом. Аккуратность и трепетность его поцелуев оказалась непривычна — слишком была контрастна с поведением Рейстлина накануне. Он завел ей руки за голову и удерживал, скользя по ней всем телом и извиваясь, как чёрный змий. Крисания вспыхивала искрами от этих тягучих касаний, поднималась волной навстречу и опадала обратно на подушки. Томление и жажда охватили её, напрочь заставив забыть о боли, и она первая впилась в губы Рейстлина со страстью, углубляя поцелуй.       Он стал выпрямляться, и Крисания последовала за ним, не желая разлучаться, но твердые руки легли на плечи, останавливая. Рейстлин разорвал поцелуй и отстранился: в его золотых глазах металось пламя, а Крисания внезапно почувствовала укол разочарования. Ей казалось, что сейчас вполне закономерно должно было последовать продолжение.       — Ложись спать, — нейтрально произнес он. — У тебя был тяжелый день.       Крисания вспыхнула, как сухой хворост в пламени. Она чувствовала, как желает снова испытать тот экстаз, что охватил во время завершения их единения… почувствовать, как он изливается в неё.       — Ты меня не хочешь, Ре…       Ей жестко заткнули рот ладонью.       — Никогда так не говори, — отрывисто и яростно бросил Рейстлин. — Ещё раз скажешь, я…       Он отпрянул и с проклятиями слетел с ложа. Крисания испуганно смотрела, как тот мечется по комнате, бормоча что-то, как безумный.       Наконец, Рейстлин опал в кресло, втянув в него ноги. Пламя камина, игравшее на его лице, делало его удивительно молодым и уязвимым, но на лбу залегла горькая складка, руки вцепились в подлокотники, а золотые глаза стали зеркалами для пламени.       Крисания торопливо обдумывала, как поступить с этой вспышкой ярости. Сделать вид, что не заметила? Задать вопрос? Она чувствовала, что за этим кроется что-то болезненное… Такхизис? Тёмная богиня могла сильно донимать Рейстлина, как знать, что она вообще творила с ним, пока Крисания разыскивала их в Бездне?       Глубоко подышав, чтобы успокоить смятенное сердце, она соскользнула с ложа и приблизилась к креслу. Рейстлин не сводил взгляда с пламени, будто и не видел этих перемещений.       Сначала Крисания прикоснулась к тыльной стороне его ладони, погладила пальцы, которые внезапно стали ледяными. Он, не поворачивая головы, что-то зашептал, но так тихо, что не было возможности разобрать. Осмелев и не получив от Рейстлина отпора, Крисания подняла его руку и прильнула к ней щекой.       — Я всё ещё слишком человек, — повернулся, наконец, к ней чародей. — Мои слабости прорываются бурей наружу. Другим богам это не очень-то свойственно.       — Думаешь? — Крисания села на подлокотник и положила его руку себе на бедро. — Мне кажется, что боги света и тьмы довольно эмоциональны.       — Но не боги равновесия, — вздохнул Рейстлин. — Гилеан — воплощение отстраненности и равнодушия. Что мне делать рядом с ним?       — Сиррион и Шинари, например, совсем не равнодушны. Они хранят равновесие, но полны страсти и желания. А Лунитари? Она — обманщица и мастерица иллюзий.       — Надеюсь, ты меня сейчас не назвала косвенно иллюзионистом и обманщиком, — ухмыльнулся Рейстлин, поглаживая её бедро. — Моя Светлая Жрица.       — Нет, — Крисания зарделась. — Но я к тому, Рейстлин, что боги подвержены эмоциям, страхам, гневу и страстям. Даже могущественный Паладайн изведал страсть и сошелся с Такхизис, чтобы сотворить драконов.       — Ты очень мило меня подбадриваешь, — кивнул он, выпрямил ноги и притянул её за талию к себе. — Побудь же в моих объятиях.       Крисания положила подбородок на острое плечо, вдыхая такой красочный и приятный запах роз, бергамота и согретого солнцем песка. Привычные нотки тлена и серы ощущались едва-едва.       Рейстлин же потерся носом о её волосы и крепче сжал объятия.       — Я всё же думаю, что ты для меня — идеальная спутница в вечность.       — Ты почти не знаешь меня, Рейстлин Маджере, — с грустью вздохнула она, пытаясь удержать сердце от пленительных образов, всколыхнувшихся при его словах.       — Я бы с этим поспорил, хотя, признаться честно, во многом мой взгляд был направлен на тебя через призму собственных убеждений. Я судил о тебе по своим представлениям, но ты удивила меня.       — И я думала о тебе, исходя из того, что было мне свойственно, — прошептала Крисания, а затем подняла к нему лицо и задала беспокоивший её вопрос: — Скажи, Рейстлин, почему сейчас ты отказался возлечь со мной? Мне казалось, что…       — Я хотел пощадить тебя сегодня… Мне подумалось, что вчера тебе было очень больно, — Рейстлин сместил ладонь на низ её живота и погладил. — Ты искушаешь меня страстью, мой невинный цветок.       Крисания смутилась и опустила глаза.       — Я не хочу сильно вмешиваться магией в ту связь, что формируется между нами… Поэтому вчера снял только остроту боли… Лучше дать твоему телу самому исцелиться и приспособиться под меня, — прошептал Рейстлин ей на ухо, не убирая руки с живота.       Она только кивнула и спрятала лицо у него на груди. Крисания не совсем понимала, о чем он говорит, но, возможно, это касалось испытанных ею вчера необычных чувств — странного восторга, смешанного с болью?       Рейстлин вздохнул, погладил её по волосам, а затем поднял на руки и понёс к ложу.       — Я побуду с тобой, пока ты не заснешь.       Свечи погасли, и пламя в камине ослабло, став тусклее. Крисания устроилась поудобнее в его объятиях — сон наступал так быстро, что вполне мог быть наведенным.       — Рейстлин… — прошептала она вороту его рубашки и подавила зевок.       — Что?       — Желание… у меня есть желание…       — Да? — руки чародея напряглись вокруг её тела.       — Нет… не судьбоносное… не такое, как мы с тобой… просто… желание… маленькое.       — Какое?       — Давай завтра вместе пойдем в Утеху. Я должна объясниться с Тикой и Карамоном. А ты…       Повисла тишина, и Крисания с грустью подумала, что просить о таком было бесполезно, но всё же не смогла удержаться:       — Тебе надо… с ним поговорить… Он любит… тебя… — дремота наваливалась, а в комнате становилось всё темнее и темнее…       — Хорошо, — прошептал Рейстлин. — Завтра мы будем в Утехе.       Но Крисания не была уверена, что это прозвучало не в начале её сна.