Божественная человечность

      Дни вновь казались одинаковыми. Но, если в Утехе они были наполнены молитвами Паладайну и новому богу, обрывками надежд и желаний, то сейчас Крисания ощущала пустоту. В душе зиял чёрный провал, глубина которого была сопоставима с Бездной. Иногда она вяло думала, что там живут такие же страшные твари, как те, которых они с Рейстлином разметали на пути к Такхизис…       Совершенное страшное деяние легло ядовитой меткой на её душу. И свет действительно отверг её — не иначе, как действие проклятия, озвученного белым магом. Знак Паладайна, оказавшийся среди вещей, стал теперь не более чем изящной подвеской, не сохранившей и крошки магии… а может и сохранившей, но теперь отринувшей падшую жрицу. Крисания, сжимая его, вновь и вновь безучастно прокручивала разговор с магами, размышляя, можно ли было разойтись миром? И сама же повторяла — нет, такой возможности не наблюдалось. Маги сразу же напали на Карамона, а значит не думали, что с ней всё пройдет гладко. Но можно было обойтись без смертей…       Розанна давила лезвием ей на горло… Планировала вместе со своими соратниками подсунуть Рейстлину какой-то амулет, который мог бы причинить ему вред… Считала, что он должен умереть… Участвовала в пленении Карамона… Но достаточно ли было этого, чтобы Крисания пожелала убить её? Нет. Остановить — конечно, да! Но не убить… Закрывая глаза, Крисания видела себя смертоносным пламенем, пожирающим тело чародейки, едким дымом, отравляющим её лёгкие, жаром, заставляющим лопаться глазные яблоки. Но она не кричала, не молилась, а покорно внимала этим ужасам, даже во сне не ища спасения и снисхождения.       Утром Крисания надевала одно из платьев — синее, красное или белое, избегая только черного. Потом приходил Даламар, кормил её завтраком и провожал в библиотеку, где накладывал блокирующие чары на самые опасные и чёрные книги, утыканные иглами и снабженные зубастыми пастями — видимо для того, чтобы охранять важные секреты высшего тёмного колдовства — а затем сажал у светлого стрельчатого окна за стол, на котором высилась стопка романов и исторических трактатов.       Когда-то светлая жрица с неизменным безразличием брала верхнюю книгу из стопки и читала, но слова были монотонным потоком, который мчался сквозь неё, не оставляя в душе ни следа. Она останавливалась только тогда, когда возвращался Даламар и касался плеча, чтобы привлечь внимание. Это означало, что пришло время обеда, и книга ложилась на край стола.       Они спускались в столовую, где Крисания покорно съедала предложенную пищу. Потом Даламар провожал её в комнату, пытаясь развлечь по дороге историями о том, как раньше, до того, как Рейстлин снял заклятье, Палантасская Башня Высшего Волшебства стремилась убивать буквально каждым кирпичиком. А теперь остались только клыкастые ручки, своенравные книги и ступени-ловушки, которые легко опознать по характерному мерцанию в магическом спектре.       Крисания механически улыбалась и кивала, становясь для самой себя похожей на куклу-болванчика с южных базаров. А затем ложилась на кровать и безразлично смотрела в потолок, гоняя одни и те же мысли по кругу, до самого вечера и ужина с Даламаром, за которым приходила тягостная ночь, подчиненная кошмару.       Благодарить за то, что всё-таки этот монотонный поток дней и ночей прервался, следовало темперамент Даламара. В один из вечеров за ужином он поставил перед ней бокал вина и, отсалютовав своим, громко заявил:       — Сегодня мы выпьем, моя «госпожа». Потому что иначе у меня скулы сведёт от скуки, что воцарилась в башне!       Крисания погладила ножку бокала, но взять не решилась:       — Я не хочу. А что до скуки, то ты ведь здесь не привязан.       — Ты должно быть шутишь. Я именно, что привязан к Башне сейчас! — возмутился эльф. — Шалафи запретил мне выходить отсюда, пока ты здесь! Я должен защищать тебя от остатков тёмных чар и не давать покидать Башню, чтобы ты снова не угодила в руки Конклава!       — Я никуда не денусь, если ты отлучишься на несколько часов… — Крисания покачала бокал, разглядывая, как плещется рубиновая жидкость с фиолетовыми отблесками и оставляет дорожки на стекле, а затем посмотрела на Даламара.       — Ослушаться шалафи? — острые кончики его ушей дернулись. — Ты думаешь, что я разум потерял? Раз всё сложилось именно так, сегодня меня развлечешь ты. Выпей вина и расскажи что-то занимательное из своей жизни. Люди обычно так делают, когда из-за тяжелых обстоятельств оказываются надолго привязаны к одному месту.       — Не хочу, — вино походило на кровь, и Крисания теперь представляла, как набухают багрянцем белоснежные рукава платья, которое она выбрала утром.       — Что, в заботе о тебе я не заслуживаю даже небольшой истории? — Даламар, похоже, был настроен решительно. — Предлагаю тогда обмен. Я тебе поведаю что-то из своей жизни, чтобы послушать твой рассказ. Например, кое-что о том, как я пришёл к Конклаву.       Крисания вздрогнула. Ей совсем не хотелось слушать о магах и вновь вспоминать то, что не покидало её в ночных кошмарах.       — Ты всё ещё печалишься из-за Розанны, — Даламар потёр подбородок. — Понимаю. Хотя… Нет, не совсем. Я не сожалел, когда мне приходилось отнимать жизнь… Я знал ради чего делал это. Ради искусства магии ли… или ради своей родины, которая нарекла меня тёмным и отвергла, когда я принёс присягу Нуитари.       — Я не хотела причинить ей вреда, — Крисания подняла бокал и пригубила вино. Оно было терпким и ароматным — запах сладких ягод щекотал ноздри. Ещё чувствовались нотки можжевельника и сливы. — Я не знала, что смогу вызвать такое пламя.       — А разве она не заслужила, чтобы ей причинили вред? — легкомысленно поинтересовался Даламар, ободряюще улыбаясь. — Вы, святоши, вечно трясетесь над каждой душой, но смотрели бы построже — может тот, за кого вы готовы заступиться, и дурной человек. Розанна как-то провела эксперимент на деревенской девушке, применив к ней чары полного подчинения. И утопила в болоте. Проверяла, сработает ли инстинкт выживания под такой магией. Говорят, что бедная девочка продержалась минут пять на поверхности, глотая жижу. Тебе повезло, что Розанна не захотела при этом разговоре использовать что-то подобное и доверилась Асмодею. К заклятию требуется неразрывный визуальный контакт на полторы минуты. Это ещё возможно, когда остаешься с собеседником наедине, но не иначе. Есть ещё более длительные и плотные ментальные связи… Они позволяют применять к объекту чар зов, повелевающий прийти и подчиниться.       Крисания посмотрела ему прямо в глаза — обычно иссиня-чёрные, сейчас они посветлели, напоминая сумеречное, а не ночное небо. Знал ли Даламар о том, как опутывал её ментальной паутиной Рейстлин? Как применил зов, чтобы тогда в ночи она пришла к нему, желая, чтобы он прикоснулся к ней… Эта мысль пробудила жар, согревая от вязкого холода и теней кошмаров… Вино ли, болтовня ли Даламара, но впервые за долгие монотонные дни скорби, сожаления и горечи она вспомнила исполненные страсти касания Рейстлина, его огненные поцелуи и алчные взгляды…       Щеки обожгло, и ей почудилось, что в глазах Даламара вспыхнули довольные искорки.       — Пей вино, моя «госпожа», — сидел он за столом совершенно неприлично — подтянув одну ногу в кресло и согнув в колене, а сверху удерживая бокал. — Ночь будет длинная, и сон твой наконец-то станет легок.       — Ты так уверен в этом? — Крисания тут же отставила бокал в сторону. Она не имела права забывать о том, что сотворила… как предала Паладайна, отняв человеческую жизнь…       — Теперь уверен. Ты можешь продолжить наказывать себя, но смысла в этом наказании не будет никакого. Ты будешь просто терять время вместо того, чтобы взять под контроль силу и никогда больше не допустить повторение этого кошмара. И я чувствую, что ты сама это понимаешь. Ты либо научишься жить с этой силой, либо потерпишь поражение и сгоришь, — эльф самодовольно улыбался. — А ещё… Шалафи. Ты наверняка сердишься на него за то, что он будто бы забыл о тебе и покинул. Все вы женщины такие.       — Вовсе я не сержусь. Я сама не хочу…       Крисания осеклась. Она не могла закончить так, как порывалась сказать сначала. Потому что это была горькая и жалкая ложь. Она хотела увидеть Рейстлина, посмотреть в его необыкновенные золотые глаза, прикоснуться к седым прядям волос, провести кончиками пальцев по острым скулам… Обнять… И, может даже, поцеловать… и…       Она подхватила бокал с вином и стала пить его торопливыми глотками, будто надеясь притушить вспыхнувший в груди пожар. Даламар же уже откровенно веселился:       — Проводить тебя в покои, Посвященная? Могу даже остаться, пока ты не уснешь.       — Ты разума лишился, — бокал покатился по столу, и от обращения в мелкие осколки его спасло только торопливое заклинание левитации. — Даже не думай!       — Да и не хотелось-то, — фыркнул Даламар. — Всё же я прекрасно знаю, где проходит та грань, за которой шалафи безжалостно лишит меня жизни.       Он отставил бокал и прошел к окну, всматриваясь в тёмное небо.       — Сегодня прекрасно видно звёзды, «госпожа». Ты можешь посмотреть на них через телескоп в покоях шалафи. Что скажешь?       Крисания молча кивнула. Она не хотела возвращаться сейчас в свою комнату, а в покоях Рейстлина могла почувствовать хотя бы отголоски воспоминаний о том, каково это быть с ним.       Даламар проводил её на вершину башни, остановившись в десяти шагах от дверей, как ему было и отведено.       — Доброй ночи, — отвесил он насмешливый поклон. — Надеюсь, что в храме Паладайна объясняли, как обращаться с приборами учёных мужей.       Пропустив шпильку мимо ушей, Крисания вошла в покои Рейстлина. Там всё было по-прежнему… Как будто и не было этих долгих дней с той ночи, когда они говорили о том, что хотят быть вместе, только не могли сойтись в способе — путем людей или путем богов. Она прошла к ложу, тронула шелковые простыни, оглянулась на кресло у холодного камина, зябко повела плечами и прошла в комнату, где находился кабинет чародея. Раньше и не осмелилась бы заглядывать в него в отсутствие Рейстлина, но сейчас туда тянуло, как мотылька к огню.       Кабинет встретил её ощущением присутствия владельца — на длинном столе лежало множество книг и развернутых манускриптов, рядом покоились листы, исписанные угловатым резким почерком, рассеянно оброненное перо и раскрытая чернильница. Но при приближении можно было рассмотреть на обложках книг серебрящуюся в лунном свете пыль и понять, что чернила давно высохли… Но если притвориться, что не видишь… Если закрыть глаза, то можно подумать, что Рейстлин где-то здесь…       Крисания прикоснулась к чёрной мантии с серебряными застежками, небрежно брошенной прямо на кресле, а затем, повинуясь порыву, потянула её к себе и надела. Мантия была плотной и прекрасно согревала, а ещё пахла Рейстлином. Очень легко было представить, как он появляется в кабинете и сбрасывает её, прежде чем пройти к ней в спальню и устроиться в кресле читать Тобрил…       У высокого стрельчатого окна поблескивал латунный телескоп на деревянной треноге. Крисания осторожно присела на обтянутую бархатом табуретку, с которой можно было бы наблюдать, бережно открутила крышку и заглянула в трубу. Телескоп был наведен на чёрный пустой участок неба… Она отклонилась и посмотрела в окно, изучая направление, куда смотрел прибор. Там раньше находилось созвездие Драконицы. Может быть, когда Такхизис вернется — а такая возможность по словам Паладайна остается — чёрный бархат и вспыхнет там огнями, а пока только зияющая пустота. Крисания посмотрела в сторону, ища созвездие песочных часов. Оно занимало отведенное ему место, мягко мерцая.       Интересно, чем занят Рейстлин в Чертогах? Что творит? О чем думает? Она попыталась представить себе его, и он выходил перед её внутренним взором довольно мрачный и грустный, как будто мог тосковать по ней… Возможно ли это? Может ли он на самом деле нуждаться в ней? В памяти всплыл отчаянный миг, когда Рейстлин стиснул её в объятиях, почти умоляя «Будь моей, Крисания Таринская»…       Она осторожно повернула механическую ручку, опуская телескоп ниже, чтобы посмотреть на его созвездие. Механизм был тяжелым и для того, чтобы избежать сильных рывков и не потеряться в небесных просторах, требовалось прикладывать большие усилия. Однако Крисании повезло, и она смогла внимательнее рассмотреть желаемое. Рисунок звёзд отливал и золотыми искорками — там, где обозначался корпус часов, и синим светом — на извилистых линиях емкости для песка, и красным — в самой середине.       — Ты прекрасен даже как созвездие… — прошептала Крисания, продолжая мягко наводить телескоп, чтобы запомнить каждую, даже самую маленькую звёздочку. — Рейстлин…       Звёзды мигнули и пропали.       Крисания замерла, сжимая ручку. Сердце тут же бросилось вскачь, и его стук казался таким громким в холодном пустом кабинете. Она всё ждала, что вот-вот горячая ладонь ляжет на спину и зазвучит такой желанный ехидный голос. Но этого не произошло. Несколько минут ожидания обернулись глубоким разочарованием. Крисания даже оглянулась, но никого рядом с ней не оказалось. Сердце споткнулось и замедлилось. Однако брошенный взгляд в небо подтвердил, что Рейстлин спустился и где-то на земле… Отправился к Карамону? Или ещё куда по своим божественным делам? Искать верных жрецов?       Крисания отстранилась от телескопа и уставилась на руки. Белая ткань длинных рукавов платья выбивалась из-под чёрной материи мантии, выплескиваясь морской пеной. Белое и чёрное… почти как их союз. Она не была столь наивной, как о ней подумали маги Конклава, и понимала, что в их предположении есть доля истины — для Рейстлина она ценна, как жрица, и нужна ему, вероятно, именно так… Но вряд ли он планировал это в Бездне, когда решил спасти и не оставить на верную гибель во мраке. Всё происходящее следовало бы рассматривать, как взаимовыгодное предложение о сотрудничестве. Вместе они бы давали друг другу силу — он наделял бы её своей в ответ на молитвы, она бы привлекала к нему новых верующих, расширяла бы число сторонников, и как знать, может, в скором времени он бы и потеснил самого Паладайна…       — Это путь, где я буду гасить свечи чужих жизней, — пальцы прижали мантию к основанию ладони. Взгляд пробежался по затейливому рунному рисунку. — Могу ли… смею ли…       Крисания вспомнила, как наблюдала за сражающимся Карамоном — тот был тверд в бою, его рука не дрожала, когда он заставлял противников расстаться с жизнью. Но ведь ей необязательно преисполняться такой решимости? Она попыталась представить себя на поле боя, но, как и раньше у Замана, видела себя только целительницей, врачующей искалеченных и потрепанных воинов… А может ли сила Рейстлина исцелять? Или это только обжигающий огонь? Какие возможности открыты для неё? И как безопасно для окружающих узнать об этом?       Прислушавшись к собственному телу, она почувствовала пульсацию силы в области живота, как и тогда. Ослабленную в сравнении с тем, что ощущалось во время стычки с Конклавом, но всё равно — в ней бился дерзкий вызов всему мирозданию. Как же было проще с благодатью Паладайна…       Крисания встала и направилась обратно в спальню. Войдя, помедлила, размышляя остаться ли здесь или вернуться к себе в комнату, несмотря на риск встретить коварную ступеньку или кусачую ручку. И решила остаться… Не потому что боялась редких ужасов башни, а потому что хотела продлить эту тонкую нить связи с Рейстлином…       Она устроилась в кресле напротив камина, представив, как будет чувствовать себя в нём кошкой — можно свернуться клубком, закутавшись в мантию. И тут же так и сделала, поджав ноги, закрытые шерстяным подолом, и спрятав руки под манжетами. Сначала подумалось, что так и стоит остаться, но, скользнув взглядом по темному камину, Крисания решила, что сейчас у неё есть возможность проверить свою силу и постараться при этом не уничтожить Башню. Сделав глубокий вдох, она вновь нащупала пульсирующий узел и высвободила. Как показалось, сделано это было осторожно, но всё равно пламя в камине прыснуло жадными языками за границы, почти дотянувшись до неё. Лицо опалило жаром, и Крисания закрылась рукой. Но то была лишь короткая вспышка — и вот камин весело затрещал магическим пламенем, золотым с багряным отливом по контуру.       — Я рад, что ты всё же попробовала, — произнес Рейстлин за её спиной. — И рад, что ничего не загорелось. Если ещё сможешь удержать контроль над пламенем так, что оно не погаснет, когда заснешь — будет просто великолепно.       — Ты всё же здесь, — прошептала Крисания, чувствуя, как снова срывается в восторженный галоп сердце. Но ноги как приросли к креслу, отказываясь позволить ей встать и броситься с объятиями.       — С того момента, как ты произнесла моё имя, — его голос приблизился. Похоже, Рейстлин стоял прямо за спинкой кресла. — Всё это время я ждал, что ты позовешь меня. Но ты так упорно молчала…       — Ты мог прийти сам…       — Мог. Но я не хотел быть отвергнутым тобой. Мне нужно было убедиться, что ты…       «По-прежнему со мной».       — Я не могла позвать тебя. Павшая и проклятая жрица не может молить о поддержке богов…       — Она смиряется и погружается в пучины отчаяния? — знакомое ехидство прозвучало буквально одной нотой. — Или преисполняется гордой решимости преодолеть всё в одиночку?       — Также как бог гордо не приходит на помощь к тому, кого он желает защищать, пока этот человек не обратится к нему.       — Терять первого апостола страшно, Посвященная. Я хочу, чтобы ты знала — я сожалею о том, что случилось. В этот раз действительно сожалею…       Крисания опустила голову. Было так странно слышать эти слова. Ведь скорее небо бы упало на землю, чем Рейстлин высказал бы о чем-то сожаление.       — Почему? — шепотом спросила она. — Почему ты сожалеешь? В этом только моя вина. Я не оценила могущество, которым ты меня наделил, и неосмотрительно использовала его…       — Крисания… — его ладони наконец-то коснулись её плеч, сжимая уже таким привычным властным движением. — Я должен был тебя предупредить. Или научить, как делать это правильно. Моя сила в тебе — почти то же самое, что магия. Она требует сложного подхода в волеизъявлении. Ты пожелала защититься и ускользнуть от врагов… Итог нам известен.       Рейстлин отпустил её и, обойдя кресло, сел рядом на ковер.       Его лицо тонуло в тени, а золотистое пламя костра создавало тонкий ореол, сияющий контур, делавший его ещё больше неземным…       — Мне нравится делать тебя сильной… Но мне… больно от того, что эта сила заставляет тебя страдать.       Его слова, довольно безыскусные, оплелись терновником вокруг души Крисании, стиснули, оставив колкий след. Она медленно покачала головой:       — Это в чем-то неизбежно. Наверное, с самой нашей первой встречи. Как будто всё уже предрекли и записали в какой-то книге…       — Поверь мне, я теперь точно знаю, что далеко не всё предрешено, — возразил Рейстлин. — Мы прошли с тобой несколько развилок, за которыми нас ждал бы совсем иной исход.       — А ты видел вероятности, где я не убивала? — промолчать не получилось, и этот вопрос повис между ними грозовой тишиной.       Рейстлин молчал долго, будто обдумывая, что же ответить. Крисании захотелось уже поторопить его, когда он, наконец, заговорил:       — Видел. Большей частью все они оборачивались для нас какими-то проблемами с Конклавом в будущем. А одна была самой страшной. Поэтому я бы в любом раскладе предпочел этот вариант... Не потому, что я хотел бы пометить тебя кровью.       — Мне поверить тебе на слово?       — А ты хочешь, чтобы я тебе их продемонстрировал? — на пальцах Рейстлина заплясал золотистый огонек, как будто лоскуток магического пламени из камина выбрался и притянулся к нему.       Крисания вдруг отчетливо представила себе одну… страшную, где неудачное нервное движение кисти Розанны послужило причиной её распоротого горла, и она помотала головой и плотнее закуталась в мантию.       — Тебе так идёт моя мантия, — послышался легкий смешок. — Не видел ничего прекраснее, чем Светлая жрица в мантии чёрного мага.       — Я больше не Светлая жрица… не зови меня так, — голос подвёл её. — Мой свет иссяк ещё там, в Бездне. Я давно погасла… А после того, что произошло в Утехе…       — Ты не совсем понимаешь, Крисания, — Рейстлин вздохнул, его рука потянулась к ней, коснулась щиколотки, не укрытой мантией, мягко погладила. — Ты — моя Светлая Жрица. Даже, если Паладайн от тебя отвернулся. Потому что твой свет для меня не в твоей принадлежности какой-либо из сторон. Даже облачись ты в чёрное, я всё равно назову тебя Светлой Жрицей.       — Я действительно не понимаю, — Крисания покачала головой, опуская ногу ниже. От прикосновений Рейстлина по коже метались искорки тепла, и хотелось, чтобы его ладонь проследовала выше.       — В Бездне, тогда у края, ты не просто отдала мне свой свет и всю жизненную силу, вырывая из смертоносных объятий Такхизис… Ты побудила меня сохранить человечность. Ты – ключ к моему сердцу. И путь к моему могуществу… — пальцы Рейстлина проследовали к её колену, коротко огладили его и коснулись ямки под ним. Крисания вздрогнула, отчаянно краснея. — С тобой мне будет проще сохранить себя и не раствориться в сонме богов… Поэтому будь со мной, Крисания. Сохраняй мою человечность как можно дольше… Лучше целую вечность.       Его губы в сумраке сложились в усмешку, и он ухватился за подлокотники кресла, подтягиваясь выше, чтобы их лица оказались вровень.       — Рейстлин…       — Да, моя Светлая Жрица?       Золотые глаза излучали пряное сочетание нежности и жаркого желания, от которого у Крисании перехватывало дыхание. Наблюдая его так близко, она вся трепетала и вспоминала о веренице пленительных образов, что захватили за ужином, отложив в сторону горькие сожаления о совершенном.       — Я люблю тебя, — прошептала она и обхватила его лицо ладонями. Их губы разделяло расстояние в несколько волосков, и дышали они уже одним воздухом: её выдох — его вдох и наоборот…       — А как иначе… — даже в сумраке она увидела насмешливый изгиб его брови, и это одновременно и разозлило, и восхитило. В желании стереть усмешку с его лица и заставить воспринимать её всерьез, Крисания яростно впилась с поцелуем в его губы и даже укусила. Железный привкус окрасил поцелуй особой гаммой, и довольно быстро он превратился в поцелуй-поединок, в котором ей совершенно не собирались уступать. Руки Рейстлина обвились вокруг её талии, утягивая вниз на ковер к подножию кресла, и водрузили ему на колени. Это было так бесстыдно… и так естественно… Крисания обняла его бедрами, прижимаясь теснее, охнула…       — Ты…       — Возбужден, Посвященная. Очень возбужден, — ехидно прошептал на ухо Рейстлин. — А поскольку ты призналась мне, что прогуливала в храме занятия, предлагаю восполнить некоторые пробелы…       — Не стоит… Я, правда, сама всё наверстаю. В твоей библиотеке наверняка найдется пара нужных трактатов, — Крисания заерзала, пытаясь отстраниться, но Рейстлин держал крепко.       — О, трактаты есть. И очень интересные. В одном я прочитал занятное описание того, как… подожди, сейчас припомню, как это точно звучало… а! "Как добыть сладостную влагу с лепестков розового бутона", — вкрадчиво проговорил он, но в его голосе звучала явная насмешка.       — О, нет! — щеки Крисании пылали почти так же жарко, как магическое пламя в камине. — Я даже знать не хочу, что это означает!       — Я тебе обязательно наглядно покажу. Уверен, что ты будешь восхищена и лишишься дара речи от моих познаний, — Рейстлин скользнул губами по линии её челюсти вниз. — А сегодня попробуем основы. Что-то вроде того, как вложить меч в ножны.       — Рейстлин, сжалься надо мной!       Однако разошедшийся чародей только рассмеялся и припал к её шее, выглядывающей из-под ворота мантии. Его пальцы одним касанием расстегнули застежки, как будто они были магическими и подчинялись его воле. Однако снимать чародейское одеяние с неё он пока не торопился, и лишь развел полы в стороны.       Крисания вертелась, чувствуя легкую щекотку от его летящих прядей, скользящих по лицу и шее. Она изо всех сил цеплялась за Рейстлина, чтобы не упасть, но чем плотнее приникала к нему, тем острее чувствовала ту самую выпуклость на штанах, за которыми скрывался…       — Член, Крисания. Это член, — снова рассмеялся Рейстлин. Как будто, прочитал её мысли. — Как учёный, я предпочитаю именно так называть эту часть тела. И я был бы рад, если бы ты тоже так делала…       — Но… Но… — растерянно начала Крисания, пока его ладони скользили по её телу, лаская через ткань платья.       — В любви нет ничего постыдного, Посвященная. Мы — мужчина и женщина, как нас создали когда-то боги, сливаемся в единое целое. Что может быть естественнее этого? — шепот Рейстлина вновь обжег её ухо. — Прикоснись ко мне. И ты увидишь, что это совсем не страшно. Боязно совершать только первый шаг. А дальше…       Крисания соскользнула с колен Рейстлина на ковер и потянулась к завязкам на его рубашке, решив начать с того, что уже было знакомо по их первому разу. Рейстлин вновь наблюдал за ней, но уже ничего не говорил по поводу быстротечности ночи, потому что справилась с завязками она довольно сноровисто. Сняла с него рубашку и замерла, вновь разглядывая многочисленные шрамы в свете пламени.       — Почему ты…       — Оставляю их и не делаю себе идеальное прекрасное тело, которое могло бы соответствовать богу? — Рейстлин склонил голову набок и встал на колени. В его глазах мелькнула и почти тут же упорхнула прочь грусть. — Потому что мне нужна эта память. Мне нужен весь мой путь. Я не желаю что-то забывать и упускать из виду. Тебя они смущают?       — Нет, — Крисания оторвала взгляд от этой запутанной карты побед и поражений, увенчавшихся триумфом. — Ты прекрасен.       — Даже как созвездие, — его губы тронула улыбка, преисполненная щемящей нежности. — Смотри на меня, Крисания. Твой взгляд навеки в моей душе.       — Что в нём особенного? — она рассмеялась, запрокинув голову.       — Ты смотришь так, как будто я — целый мир, — ладонь Рейстлина скользнула по её волосам в ласке, а затем перешла на шею, и он притянул её к себе для нового поцелуя. Второй рукой ухватил за кисть, подталкивая вниз к завязкам штанов.       Крисания была готова провалиться сквозь землю от смущения, но с другой стороны в ней зрело и любопытство. В прошлый раз она стыдилась смотреть вниз на Рейстлина в открытую, предпочитая бросать стремительно сбегающие взгляды. В то время, как она видела, что он глаз от неё не отводит, впитывая всё до мельчайшей черточки и вьющегося волоска.       Действительно, что может быть естественнее? Тысячи тысяч мужчин и женщин сливаются в единое целое по всему Кринну… И не только людских. Жадно раскрыв губы, чтобы углубить поцелуй, она подвела и вторую руку, чтобы помочь себе побыстрее распутать завязки. Как только штаны соскользнули на бедра, она прервала поцелуй и отстранилась, опуская взгляд. Сердце заколотилось, как бешенное, и из-за шума крови в ушах она не слышала ничего. Это было чем-то похоже на то ощущение, как когда она подглядела за поцелуем одной из будущих жриц с садовником, а её за этим застала сестра-наставница… Что-то постыдное, что-то неправильное… порочное…       …естественное…       Сглотнув, Крисания прикоснулась к члену, так горделиво «смотрящему» на неё. На ощупь он был шелковистым, гладким, за исключением прослеживающейся венки, выступающей на стволе. Чуть помедлив, она обхватила его ладонью и медленно прошлась вверх-вниз.       Рейстлин, к её удивлению, ничего не сказал. Только закрыл глаза и тяжело задышал. Коленопреклоненный, он сейчас казался таким уязвимым и открытым…       По наитию Крисания чуть сжала у основания, кружа пальцем по серебристым вьющимся волоскам, которые оказались довольно мягкими. Она снова скользнула вверх, а потом вниз, и с удивлением первооткрывателя обнаружила, что такие движения оказывают на Рейстлина почти магическое воздействие, покоряя её воле. При очередном любознательном движении вниз он зашипел и откинулся назад, упираясь руками в пол.       Положив левую руку ему на плечо, Крисания правой продолжила поступательное скольжение, а потом прикоснулась подушечкой большого пальца к открывшейся вершине, на которой выступила перламутровая капелька, которую она почти тут же задела, невольно размазывая по шелковистой коже.       — Ты очень хорошая ученица, — со свистом выдохнул Рейстлин, поднимая голову. — Увлекательно, правда?       — Д-да, — новая волна жара захлестнула Крисанию. Хотя это всё же мог быть огонь в камине, а не вспышка смущения.       — Думаю, этот урок усвоен, — Рейстлин потянулся вперёд и вновь поцеловал её, неспешно, властно… Его ладонь легла на её руку, помогая двигаться, подсказывала движения — то прямые, то закручивающиеся, то скользящие, то жесткие. Было сладко и пряно, и у Крисании кружилась голова. Комната плыла, и только Рейстлин оставался в центре, придерживая за талию, чтобы она не ускользнула, потерявшись в новых ощущениях.       В какой-то миг Крисания поняла, что лежит на спине на мягком ковре, а Рейстлин постепенно смещается ниже, шелестя её юбками. Без всякого стеснения он обнажил её бедра, подтянув подол платья и нижнюю рубашку к талии.       — Приступим к следующему уроку, Посвященная. Ты знаешь, как учёные мужи называют этот треугольник сладострастия у женщин?       — Я это знаю! Не думай, что я совсем ничего не читала про собственную анатомию. Просто… — Крисания резко приподнялась на локтях, глядя прямо на Рейстлина, который мягко оглаживал её «там», лаская розовые складочки и размазывая вновь выступившую там влагу.       — Не очень внимательно, — цокнул языком он. — Но, кстати, мне больше нравится поэтичное название — холм Исиды. В вашем храме чистым девам наверняка было запрещено услаждать себя… Но признайся, Крисания, тебе ведь в одну ночь так захотелось нарушить этот запрет?       — Всё твои проклятые магические манипуляции! — возмущенно воскликнула она. — Ты… Ты…       Рейстлин, не отрывая от неё алчного взгляда, поднес руку к губам и медленно облизал пальцы. Крисания лишилась дара речи, настолько порочно это выглядело…       — Придется про розу показать сегодня. Не могу удержаться, — хрипло прошептал он и склонился перед ней.       От его касаний, поцелуев и жаркого дыхания, гуляющего по коже, Крисания довольно быстро почувствовала себя совершенно беспомощной. Её захлестывали высокие волны непонятных и незнакомых ощущений, таких же, как в ту самую первую ночь, но ещё ярче… острее… К языку присоединились пальцы, которые вновь, как тогда, скользнули внутрь тела. Она молила о пощаде, почти сломленная такими бурными касаниями, но Рейстлин был неумолим в своих ласках. Он превращал её в единую вибрирующую струну и заставлял выгибаться, словно дугу лука. Это напряжение было одновременно и мучительным, и таким сладостным…       — Не сдерживайся, любимая моя, — очень нежно выдохнул Рейстлин, вновь нажимая пальцами где-то внутри неё и создавая давление, а его язык щекочуще запорхал по самому сосредоточению. И Крисания не сдержалась: закричала, разрываемая этими чувствами, выпуская наружу то почти чудовищное напряжение. Всё тело обмякло, и она будто таяла в каких-то неземных сферах, чувствуя себя легкой как пух или солнечный свет…       — Моя, — прошептал Рейстлин. Его губы скользнули по её виску, а руки огладили всё ещё закрытую платьем грудь. — Чёрная или белая… ты — моя…       Показалось, что прошла целая вечность, прежде чем она вновь открыла глаза, приходя в себя, но похоже прошло не больше, чем несколько минут, за которые Рейстлин успел ослабить корсет на её платье.       — Ты же не думаешь, что это всё? — с усмешкой спросил он, гладя по щеке. — Я всё ещё желаю обладать тобой, моя несравненная жрица.       — Д-ду… Ой… Не думаю, — Крисания сама поразилась тому, какой радостью в ней отозвались слова Рейстлина. Она приподнялась, стягивая мантию и позволяя ему снять платье и нижнюю рубашку.       — Прекрасно, — Рейстлин притянул её к себе в объятия, и Крисания потерлась о него, как кошка, будто стремясь поделиться той бескрайней радостью, что пьянила её больше, чем терпкое вино за ужином. Они долго целовались, вжимаясь друг в друга, как будто уже были чем-то цельным и неразрывным. Один становился продолжением другого, то растворяясь в касаниях, то напротив возникая вновь… Наконец, Рейстлин вновь уложил Крисанию на спину, сжав коленями её правую ногу, а левую сгибая и опуская вправо. И Крисания изогнулась, покорная и ждущая веления его воли. Одним толчком он вошёл в неё. После этого резкого движения, оба замерли и даже, кажется, не дышали, впитывая яркость этого момента. То самое естественное слияние… Таинство, что замыслили ещё древние боги… Соединение тел, сплетение душ.       Рейстлин начал осторожно двигаться, не отрывая взгляда от лица Крисании, и она твердо смотрела ему в глаза, впитывая его жажду, но не надеясь утолить… И этот взгляд подтолкнул его. Толчки стали резче и отрывистей, и всё ещё остро чувствующей Крисании казалось, что с каждым движением своего неумолимого бога приближается к пропасти. Пламя в камине затрещало, распадаясь на множество золотых осколков, которые заполнили воздух, и его сияние ослепляло. Воздух просто искрил от магии. И когда Рейстлин откинулся назад, прикрывая глаза, Крисания, как и прошлый раз почувствовала приближение кульминации. Она услышала его тихий стон и ощутила, как на какое-то мгновение их тела сплелись ещё ближе и теснее, чем это было возможно… И жаркая волна магии окатила их золотистым салютом.       Но после этого в комнате повисла бархатистая тьма, разреженная только тусклым светом белой луны, робко подглядывающей в окно. Рейстлин, тяжело дыша, отпустил её ногу и положил голову ей на грудь. Крисания тотчас обняла его и ласково погладила по растрепавшимся волосам. Они лежали безмолвно, слушая дыхание друг друга, наслаждаясь той новой откровенной близостью, что им открылась.       — Ты замерзнешь, если мы останемся так, — наконец прошептал Рейстлин, приподнимаясь.       — Я закутаюсь в твою мантию, — улыбнулась Крисания. — Только останься, пожалуйста, рядом… Не уходи.       — Не уйду, — глаза Рейстлина блеснули в темноте. — Но лучше бы нам перебраться на кровать.       — Она у тебя тверже ковра, — Крисания чувствовала негу и блаженство. Ворс ковра очень приятно нежил кожу.       — Там так не гуляют сквозняки…       — А боги боятся сквозняков?       — В отношении себя нет, но вот в отношении жрецов…       Крисания потянулась за смявшейся мантией и натянула прямо на голое тело. Ей кружило голову такое бесстрашие, что казалось, она бы и ещё пару-тройку уроков от Рейстлина выучила.       — Уверена, что от простуды ты меня защитишь.       — Какая коварная мне досталась жрица… Разве мне следует спать обнаженным?       Крисания со смешком потянулась за покрывалом с ложа. В конце концов, они устроились на ковре счастливым клубком — свернувшаяся почти как котенок Крисания в чародейской мантии, и обнимающий её бог, зарывшийся лицом в растрепавшиеся темные пряди.       Даламар был прав. Этой ночью сон Крисании был легок и светел.