Перекресток миров. История вторая

Отчаяние. Обреченность. Одиночество. Несколько недель сливаются в один день, мутный, будто смотришь на него сквозь десятки лет немытое стекло и английский туман одновременно, иногда мир меркнет перед глазами и это значит, сон дарит ей возможность забыться, ненадолго — на часик другой. Она почти не ест, она почти не спит, она бы не вставала с постели, но не встать есть обнаружить свою слабость, сломленность и никчемность, и она встаёт и старается даже не заходить в спальню, чтобы не подвергать себя соблазну, которому впервые за долгое время готова уступить. Спит урывками, на диванчиках в гостиных, в библиотеке, потому что ей кажется, стоит ей лечь на постель, и она больше не встанет. Она делает то, что от неё ждут, и говорит то, что от неё ожидают услышать, не вдумываясь, зачем она это делает. В рутине её забвение и спасение. Иногда ей кажется, что там, в лесу, оборотень убил и её тоже. Просто она не заметила этого, встала и пошла дальше как ни в чем не бывало, и никто другой этого тоже не заметил, но в действительности принцесса Анна умерла вместе с братом, а тут на земле механически передвигает ногами и говорит заученными фразами её пустая оболочка. Каждый раз, когда Анна заходит в церковь или приходит домой, она думает об этом, ожидая, что сейчас не сможет переступить порог, ведь мёртвые не могут зайти в дом без приглашения, в том числе и в дом Господа. Каждый раз она удивляется, что ничего не происходит. Её равнодушие и апатия разбиваются лютой яростью на тысячи осколков, когда в город приезжают слуги Ордена. Злость бродит в её крови, ища выхода, заставляя сердце бешено стучать, а руки подрагивать, вызывая желание исторгнуть из глотки рык, достойный порождения ночи, и это первое яркое чувство, которое она испытывает с того момента, как смотрела на круги на воде, расходящиеся в том месте, куда упали оборотень и её брат. Орден наконец-то раскачался прислать помощь. Когда всё уже потеряно, когда отца нет, брата нет, можно наконец выделить кого-то, кто бы помог решить ей её маленькую проблему четырехсотлетней давности. Нужно испытывать благодарность, но она испытывает лютую ярость, потому что на несколько недель раньше бы, на чёртовых несколько недель раньше. Эта ярость необоснованна, когда слуги Ордена выдвинулись в путь, Велкан был ещё жив, но осознание этого не помогает. Три года, три года её отец просил Орден о помощи, и вот, когда отец мертв, брат мертв, а она ещё жива, но это только видимость, потому что внутри она тоже мертва, помощь наконец пришла. Она держит себя в руках, но всё равно оказывает новоприбывшим крайне недружелюбный приём, который мог бы оттолкнуть потенциальных помощников, но был прерван налётом вампиров, впервые свершившимся посреди пусть и крайне пасмурного, но дня. Анна чувствует, что между ней и Алирой что-то происходит. Она не знает, что именно, и не может этого объяснить, но ощущает это всей кожей. Вампирам чуждо человеческое, они хотят крови живых, но между ней и младшей невестой Дракулы не просто обычная жажда кровососущей твари, тут что-то личное, и Анна не может понять, что именно. — Я что, в прошлой жизни обидела тебя? — говорит она, отступая спиной к выходу из комнаты. — Не пытайся меня запутать. Анна бросается к спасительной двери, но каким-то сверхъестественным образом Алира уже стоит за ней, и принцессе не остаётся ничего, кроме как судорожно отскочить обратно. — Я знаю тайны твоего развратного сердца, — шипит вампирша, но Анне недосуг думать над значением слов. — Когда-нибудь я вобью кол в твоё, — больше автоматически отзывается принцесса, судорожно пытаясь придумать выход из ситуации. Придумывать не приходится. От сильного удара Анна вылетает в окно второго этажа сквозь закрытые ставни и чудом успевает сгруппироваться, чтобы приземлиться на ноги и ничего себе не сломать. Её счастье, что Алира такая несдержанная, самой отшвырнуть свою же добычу подальше от себя. У Алиры на этот счёт другое мнение: повезло цыганской принцессе, потому что вампирша в состоянии держать себя в руках и помнить, что делает хозяин с теми, кто имеет глупость его ослушаться. Последняя из рода Валерия нужна ему живой. Он не говорит о своих планах, но Алира чувствует, что дело не в том, чтобы лично прикончить заносчивую соплячку. Она почти уверена, что ей на своём веку придётся увидеть младшую Валериус, облаченную в полупрозрачные дорогие шелка одежд невест господина, и это разбивает даже давно мертвое сердце. Алира понимает, почему Верона. Умна, красива, рациональна, ей чужда импульсивность, она самая разумная, самая выверенная из них, Владу не нужно беспокоиться о ней, всё, что он прикажет Вероне, будет сделано в лучшем виде. Алира понимает, почему Маришка. Красивая, лёгкая, не утратившая жизнелюбия даже в посмертии, заражает своим весельем, смешит своими выходками. Для неё в постели нет ничего запретного. У Алиры нет никаких вопросов, почему она сама. Её красота, её страсть могут зажечь даже мёртвое сердце. Но почему Анна Валериус, Алира не понимает. Мрачная, до глупости храбрая, корчащая из себя святошу, но носящая в своём сердце грязные тайны. Умна? Нисколько. Красива? Едва ли. Приятна в общении? Совсем нет. Как нет и воспитания, лоска, претенциозности, элегантности… Алира была уверена, что будет последней. Господин был влюблён в Верону, а потом в Маришку, но потом он встретил её, Алиру, и с ней обрёл свою истинную вечную любовь, не отвергая, впрочем, предшественниц из жалости и ради разнообразия, а так же потому, что кровь связывает намного более прочными узами, чем мимолётная влюблённость. Так, во всяком случае, считала вампирша. Но теперь появилась Анна Валериус, чтоб её оборотни разорвали. И они чуть не разорвали, потому что хозяин отдавал своим тварям приказ не трогать детей, а она уже не ребёнок. А он чертыхнулся, будто забыл о чём-то важном, и сказал, чтобы никто не смел её трогать — он разберётся с ней лично. Они с Вероной дурачатся, загоняя её в угол. Они не тронут её, им запрещено её трогать. Но пугать её никто не запрещал, а как же приятно видеть ужас в её глазах. Алира наслаждается моментом, кожей впитывая страх соперницы, перебирая её мягкие волосы, но даже этот момент отравлен непрошеной мыслью на задворках сознания: придёт время, и пальцы хозяина будут так же перебирать эти мягкие волосы, прикоснутся к нежной коже шеи… Но уже в следующий момент чувствует боль, страх и опустошение — предсмертная агония Маришки прокатывается по нервам связанных с ней кровью сестёр, а Анна, воспользовавшись моментом, отскакивает от них подальше. Им плевать, им уже не до неё. Агонию Маришки Анна не застаёт, не успевает. Только видит, как недовольно крестьяне обступают своих спасителей. Какой-то дурак кричит: — Вампиры убивали одного-двух в месяц, не больше! А теперь они будут мстить! Если бы Анна видела, кто это крикнул, приказала бы повесить на ближайшей сосне. Вот так и начинается разлад: когда кто-то смиряется со злом и начинает потакать ему, чтобы не вышло хуже. Она находит в толпе лица охотников Совета — на них написано уважение и заинтересованность орудием убийства — поднимается на помост и объявляет: — Он первый, убивший вампира, за последние десять лет. А затем добавляет, чтобы ни у кого не возникло сомнений, какой точки зрения придерживается новоиспеченная правительница: — Это надо отметить. Смерть Маришки почти примиряет её со слугами Ордена, потому что, как говорится, лучше поздно, чем никогда, но Гэбриел Ван Хелсинг словно задался целью её взбесить. Его ироничный тон, его самоуверенность, его чувство собственного превосходства заставляют её бросить ему в лицо, что помощь ей не нужна, она справляется. Ответ в два слова заставляет кровь прилить к лицу. — Как сегодня? Она огрызается. Оправдывается. Говорит, что вампиры атаковали при свете дня впервые. Господи, как унизительно. А он смотрит на неё насмешливо, а в глазах какое-то … понимание пополам с сочувствием. Она настолько жалкая? Она не позволит считать себя жалкой. Но это приводит лишь к тому, что он считает её безрассудной. И не даёт ей совершить очередную глупость, отправляя в забытье каким-то резко пахнущим средством, которое ударяет ей прямо в лицо. На мгновение ей кажется, что он послан не в помощь ей, а убить её, и эта мысль отдаётся каким-то странным облегчением в воспалённом мозгу. А затем она проваливается во тьму. Просыпается она поздно вечером, часы показывают десять, за окном темно. Это первый раз с момента гибели Велкана, когда она так долго спала. Этот принудительный сон пошёл ей на пользу, она чувствует себя лучше, но тем не менее собирается открутить голову Гэбриелу Ван Хелсингу, который непонятно кем себя возомнил. Эхо её шагов раздаётся по пустому тёмному коридору, а затем к нему примешивается ещё какой-то звук… Стук. Она понимает, что она без оружия — видимо, охотник снял меч с её пояса вместе с курткой, чтобы ей было удобнее, но мысль о том, что кто-то прикасался к ней, когда она была без сознания, снимал с неё одежду, пусть даже верхнюю, порождает в душе очередной виток злости. Она прихватывает со стола пистолет, резко выскакивает из-за угла на звук и… незакрытое окно издевательски хлопает на ветру. Она кладёт пистолет, ставит лампу и закрывает его, испытывая одновременно облегчение и неприятную слабость в ногах. А потом она оборачивается. Брат стоит перед ней окровавленный, в каких-то лохмотьях, и тяжело дышит. — Велкан, — не веря своим глазам шепчет она. — Велкан… Ты живой… Она прикасается ладонью к его щеке, чтобы убедиться, что это не наваждение. Он прижимает её ладонь к лицу, накрывая её своей рукой, но затем резко отбрасывает её. — Нет. Нет, зря я пришёл. Прости, Анна, я должен уйти. — Велкан, нет… — Я оборотень. Она знала. С того момента, как увидела. Не могла не знать. Но не желала смотреть правде в глаза. — Нет, Велкан, нет. — У Дракулы… У него есть тайна… Анна с ужасом смотрит на брата, она понимает, что это конец, но её глупое сердце не согласно, и она судорожно лепечет: — Велкан, мы что-нибудь придумаем, у Дракулы есть зелье, я найду, украду, выменяю на этот дурацкий крест, всё равно мы так не поняли, зачем он нужен, что угодно сделаю… — Нет! Дракула… Велкан хочет ей сказать. Велкан должен ей сказать, но челюсть сводит спазмом и он не может. — Верь мне, я обязательно его найду… Моя бедная глупая девочка-сестра, ты уже нашла его, ты нашла его, ты танцевала с ним, ты надеялась, что он помнит о тебе, когда была в Англии. Почему же ты там не осталась, пришла на зов нашей проклятой крови, пришла исполнить то, с чем мы с отцом не справились, не зная правды. Беги отсюда, беги, дорогая, беги ради себя самой, потому что то, что он с тобой сделает, хуже, чем смерть. Он уже сделал, я же помню надежду в твоём голосе, когда ты спрашивала, не искал ли он тебя. Уж не знаю, как так получилось, но лучше бы тебе бежать. Ему ведь не нужно твоё сердце, которое ты ему, сама того не зная, подарила, он разобьёт его, а затем заберёт твою душу. Но у него есть тайна, убить его может оборотень, отец пытался, но не смог, я сам пытаюсь, но не могу противостоять ему, и что же мне теперь делать? Служить ему, надеясь, что смогу взбунтоваться или же рассказать тебе его секрет? Но я же знаю тебя, после этого ты не побежишь от меня, ты заставишь меня причинить тебе вред, чтобы самой попробовать его уничтожить, и мы вместе закончим в подвале у него на цепи. Он хочет сказать. Хочет сказать хотя бы правду о том, кому она подарила своё сердце, но всё, что он может вытолкать сквозь сведенную болью трансформирующуюся челюсть это «Беги!» А она не бежит. Просто смотрит на него и её трясёт в беззвучных рыданиях, а он физически ощущает, как наружу рвётся зверь. Сцену прерывает выстрел, и существо, ещё мгновение назад бывшее Велканом, выпрыгивает в распахнутое окно, а Гэбриел Ван Хелсинг подлетает к убитой горем обескураженной и потерянной Анне Валериус и спрашивает: — Вы в порядке? Нет, черт возьми, нет, она не в порядке. Совсем не в порядке. На шум прибегает монах, спрашивает, что случилось, Анна не разбирает слов, да ей и не интересно. Мужчины обмениваются какими-то ничего не значащими для неё фразами, а затем три слова разбивают её отстраненность. «Возьми серебряные пули!» Охотник точным движением ловит характерно звякнувшую коробку и уходит в ночь. В ту самую ночь, в которую не хотел пускать её саму. Оцепенение спадает, она бегом бежит в комнату за пальто, надевает его на ходу, даже не застёгиваясь, хотя октябрьские ночи в горах холодны, и несётся за ним, зная, как это глупо, но по-другому она не может. Рациональная её часть говорит ей, что если это была провокация с целью выманить её ночью из дома, то она удалась. Анна отвергает доводы разума, но картинка настолько яркая, что ей кажется, будто за углом её ждёт Алира, готовая подняться в небо со своей добычей, чтобы бросить её к ногам своего хозяина. Но Алиры нет. Где-то вдалеке слышится выстрел, и Анна бежит на звук, впервые в жизни молясь о том, чтобы пуля не нашла свою цель. У Господа есть чувство юмора, поэтому она догоняет их, когда всё должно прийти к логичному завершению. Она понимает, что сейчас выдаст и себя, и Велкана, но она видит пистолет, наведённый на брата, и времени на размышления не остаётся, она кидается на руку своего спасителя, оружие дёргается, пуля проходит мимо и оборотень, рыкнув на прощание, исчезает во тьме, предпочтя с ними не связываться. К ней приходит облегчение. А затем чужая рука железной хваткой стискивает её горло и прижимает её саму к стене. Она хватает эту руку обеими своими и пытается оторвать её от своего горла, но тщетно, он сильнее. — Зачем? — Пустите! — Зачем?! — Вы задушите меня! — Он уже не ваш брат, Анна! — Вы… Поняли? И всё равно стреляли в него? Этот человек отвратителен. И этот человек прав. Ничего она не исправит. Трепещет на ветру застрявший в кустах клок шерсти. Оборотни линяют перед полнолунием. После этого процесс уже необратим. Впервые в жизни Анна Валериус была бы рада видеть Алиру. Через неё можно было бы передать весточку её хозяину. Принцесса не знает, зачем этот странный крест вида, скорее, языческого, чем католического, но если его искали отец и Тенсори, он может быть чем-то опасен для Дракулы. У неё есть, что предложить. Крест в обмен на Велкана. А потом они с братом вместе что-нибудь придумают. Охотник смотрит на неё с откровенной жалостью, но в этот раз её это даже не задевает. Пусть смотрит как хочет, потому что в следующий момент с его губ срывается обещание. Это обещание — первое, о чём она вспоминает, спустя три дня, когда бредёт по лесу в поисках своих соратников и натыкается на Велкана. Он называет её по имени, и на мгновение в её груди зарождается дикая, безумная надежда. Она падает перед ним на колени, гладит его по лицу, но замирает, увидев входное пулевое отверстие прямо в груди. Велкан приподнимает голову, пытаясь что-то сказать. Возможно, попросить прощения, потому что на её боку след от его зубов? Она не знает, что же теперь будет, но толку говорить об этом с братом, когда он умирает у неё на руках. — Ты не виноват, Велкан. Всё в порядке. Ты не виноват, я понимаю. В его глазах мелькает ужас, когда он понимает, почему она это говорит. Он напал на свою младшую сестрёнку. Никто не смел трогать её, потому что Дракула запретил им, но конкретно Велкану он не запрещал. То ли забыл, то ли решил, что это будет отличной шуткой, если её убьёт собственный брат. И теперь она не сможет сбежать от него, придёт к нему на его зов, подчинится, и даже не будет знать, что впервые в жизни у неё будет шанс с ним покончить. Потому что Велкан не хотел говорить ей, хотел держать её подальше от этого всего, Господи, как же всё глупо получается. Он поднимает голову и хрипит, пытаясь в последние минуты своей утекающей как песок сквозь пальцы жизни сказать ей о самом главном. Она смотрит ему в глаза, пытаясь в них прочесть то, что он не в состоянии облечь в слова. Велкан несколько раз жадно ловит воздух ртом, а затем издаёт странный хрип и расслабляется. Анне Валериус кажется, что небеса издеваются над ней, давая второй раз подряд пережить смерть того же близкого человека. Она закрывает ему глаза, шепчет, что они ещё встретятся, а, встав с земли, видит Гэбриела Ван Хелсинга. — Ты убил его, — шепчет она, глядя перед собой пустым взглядом. Охотник только морщится. — Ты его убил! — вопит она уже во весь голос, подлетая к нему и со всей дури впечатывая свой кулак в его торс. — Поэтому меня называют убийцей. Она отшатывается от него, чувствует, как ноет укушенный бок, понимает, что должно произойти дальше. Либо Ван Хелсинг убьёт её. Либо она придёт на замену брату. Лучше бы он, конечно, её убил. Но она совершенно не готова. Ей надо подумать. Она пятится от него, а он не понимает, в чём дело. — Анна, я… Она разворачивается и просто убегает от него. Бежит через лес, не зная, как долго. Останавливается она на склоне горы: бежать с такой — можно и шею свернуть. Пытается отдышаться. Сзади раздаётся женский смешок. Анна оборачивается. Алира бьёт наотмашь, по-мужски, без всякой техники, с сильным замахом, но не всё равно ли, если противнице нечего противопоставить. Хозяин велел доставить её ему живой, но про рукоприкладство не сказал ничего. Анна летит головой в здоровенный валун, еле успевая прикрыть лицо руками, но всё равно со всей дури прикладываясь лбом о камень. Прежде, чем она успевает встать, гарпия хватает её за ногу и поднимается с ней в воздух. Коленный и тазобедренный суставы пронзает боль, земля кажется далеко внизу, и Анна не знает, чего боится больше, что лишится ноги в жестокой хватке вампирши, или того, что та сбросит свою добычу с высоты на твёрдую холодную землю. Через может быть вечность, а может быть пару минут Господь проявляет милость, принцесса теряет сознание и перестаёт чувствовать боль.