Перекресток миров. История вторая

Анна не замечает, как засыпает, спит всю ночь, а утром просыпается в состоянии, как будто вот-вот заболеет. Голова ватная, тело не слушается, каждое движение даётся с трудом. Дело ли во вчерашних лекарствах или в том, что Алира крепко её приложила перед тем, м как взмыть в небеса со своей добычей? Вставать не имеет смысла, но Анна зачем-то встаёт. Голова кружится так, что её хозяйка чуть было не падает, но в последний момент ловит чувство равновесия и подходит к разбитому зеркалу. Осколки вчера убрали, но целая часть его всё ещё остаётся сверкать острыми краями в раме. Анна становится именно перед ней, задирает край рубашки и рассматривает покрытый паутиной трещин, но уцелевший осколок, воспаленные точки на боку, там где зубы вошли в кожу. Это странно. Это не выглядит опасно. Это не страшные рваные раны, которые находили на трупах в лесу. Сверху кожа уже покрывается корочкой, будто заживает. Странно думать, что в этот момент в её теле гуляет яд оборотня, отравляя её, подчиняя её себе, делая её ещё более проклятой, чем она была до этого, хотя как будто этого было мало. Что она там в порыве ярости вчера наговорила Дракуле? Что ненавидит, что никогда не подчинится, что ни за что не станет его? Глупо. Она уже была его. Только она не знает, с какого момента. С того, как ироничный красивый незнакомец не стал отчитывать маленькую девочку, которую нашёл на кладбище, а просидел там с ней до утра, болтая о том о сём? Или с того, когда сливовица в украденной фляжке убедила её в том, что именно этому человеку можно доверить свою самую страшную тайну? Она могла бы с этим справиться, могла бы всадить ему в сердце кол, отплатить за всю боль, что он ей причинил, могла бы утопить все мысли о нём в череде бессчётных молитв, но ей не оставил выбора собственный брат. Сколько бы оскорблений и угроз она не бросала в лицо врагу, но если уж брат не смог ему сопротивляться, то что может она? Придёт полнолуние, сломит волю, превратит в чудовище, на коленях заставит приползти к тому, кого она всей душой ненавидит, кто лгал ей, кто посмеялся над её доверчивостью, и назвать его хозяином. А что сделает он? Для каких жутких дел использует её когти и зубы? На неё набросился собственный брат. Велкан, с его несгибаемой волей, стойкостью, храбростью. На кого набросится она сама? Её взгляд падает на прикроватный столик, на котором стоит флакон с успокоительными пилюлями — очередное немое свидетельство её позора и слабости. Это же надо было так биться в истерике, чтобы безразличные слуги бесстрастного вампира позвали доктора, так бесцеремонно вколовшего ей успокоительное, которое превратило её в безвольную куклу, и накормившего какими-то пилюлями, от которых она потеряла возможность отличать сон от яви. Шприц, естественно, забрал, а пилюли оставил. Может, подумал, что буйной пациентке они ещё пригодятся, а, может, пожалел, решил, что происходящее проще перенести в наркотическом забытьи. Укол чего-то непонятного и одна пилюля оставили от неё только оболочку, интересно, что сделается, если выпить одновременно все пилюли из флакона? Глупый вопрос. Она знает. В дамских романах, которые она тайком почитывала в Англии, только так и сводят счёты с жизнью. Господь не прощает самоубийц, Анна знает это. Но что, если самоубийство свершается с целью избежать ещё большего зла? Одна её жизнь взамен многих, которые она заберёт, когда сама станет монстром и подчинится монстру, которого должна была убить. Это даже не вопрос о добре и зле. Это вопрос бесстрастной математики, равно далёкой и от религии, и от философии. Что она попадёт в Чистилище — это ясно, как божий день. Но она делала, что могла, с тем, что имела. Видит Бог, она старалась. Она медленно подходит к прикроватному столику и берет с него флакон. Неспешно открывает крышку, высыпает содержимое на ладонь, рассматривает, принюхивается. Запах резковат. Ничего. Это неважно. Наверное, сейчас нужно обратится к Богу, если не в надежде на знак свыше, то хотя бы с надеждой на понимание. «Отче наш, сущий на небесах…», — начинает шептать она, но запинается, чувствуя острое несоответствие. Там про «Хлеб наш насущный дай нам на сей день», а ей на сей день ничего уже не надо, разве что прощения. Пилюль много, десятка два, растягивать это сомнительное удовольствие нет никакого желания, просто закинуть всю горсть сразу в рот и проглотить. Зря она не налила заранее воды, запить явно потребуется, а теперь у неё свободна только одна рука, и та больная, в другой — пилюли, ссыпать которые обратно во флакон не представляется возможным из-за узкого горлышка. Ничего. Она может налить себе воды и позже. Так что бы прочитать? Анне кажется, что, может, Господь Бог и строг в вопросах самоубийства, а женщина женщину поймёт в такой ситуации лучше. «Радуйся, Мария, благодати полная…» Да нет, тоже бред какой-то. По смыслу, может, и ничего, но как-то уж слишком не вяжутся те светлые моменты, в которые она обычно читала эту молитву, с тем, что собирается делать сейчас. Господи, какая бредовая ситуация. Она стоит посреди логова Дракулы с горстью успокоительного во влажной ладони и пытается определить, какую молитву лучше прочитать перед тем, как покончить с собой. Какой бред. Знал бы её духовник, для чего его прихожанка перебирает сейчас все ведомые ей тексты молитв. Ну должно же что-то найтись? Пусть не соответствующее случаю, но хотя бы не вызывающее такого дикого диссонанса? О. Вот это сойдёт. «Под Твою защиту прибегаю, Пресвятая Богородица. Не презри молений моих в скорбях моих, но от всех опасностей избавляй меня всегда, Дева преславная и благословенная. Владычица наша, Защитница наша, Заступница наша, с Сыном Твоим примири меня, Сыну Твоему поручи меня, к Сыну Твоему приведи меня. Аминь.» Анна некоторое время рассматривает горсть того, что должно покончить со всем этим дерьмом, зовущимся её жизнью, и глубоко вдыхает, перед тем как поднести ладонь ко рту. «Ну что, Велкан, я иду» Дракула не знает, на кой чёрт он захотел зайти к ней, едва ли характер её высочества сильно улучшился после того, как её без её согласия накачали сильнодействующим успокоительным, но почему-то ему кажется это необходимым, и в тот момент, когда он появляется в комнате, он понимает, почему. Анна испуганно вскрикивает, когда ледяная ладонь перехватывает её руку за пару сантиметров до рта, часть пилюль рассыпается, а часть она прячет в рефлекторно сжатом кулаке. Вампир силой тащит её к окну, распахивает его и крепко сжимает её руку над бездной, заставляя разжать кулак и высыпать её содержимое. Она находит это максимально глупым, потому что пытаться и дальше отравиться, когда тебя за этим застали, максимально бессмысленно, всё закончится унизительным промыванием желудка, а куда уж унижаться ещё больше. Он с силой хватает её за лицо — подушечка большого пальца больно упирается в щёку — и злобно цедит: — Ну и зачем? Как он рассчитывает, она ответит, когда его рука сжимает ей челюсть? Но ему не нужен ответ, он ловит её взгляд и ему становится кристально ясны причины этого совершенно нехарактерного для принцессы Анны признания собственного бессилия. А ещё становится ясно, что ни отец, ни Велкан, так ничего ей и не сказали. Иначе бы своего первого полнолуния она ждала скорее с надеждой. Со вздохом он отпускает её. От унижения она готова провалиться под землю. — Занятно. Ради спасения своего брата ты была готова на всё, что угодно, в том числе поползать передо мной на коленях. При этом ради своего собственного спасения ты так же готова сделать всё что угодно, лишь бы ничего мне не говорить и ни о чем не просить. В момент, когда мне захочется просить тебя о милости, я откушу себе язык, чтобы ни слова не вылетело из моего рта. Он ловит эту мысль c бесстрастным выражением лица и говорит: — Покажи. Она никак не реагирует. — Не глупи, я ничего тебе не сделаю, — он сам тянет наверх её рубашку. Она не сопротивляется, молча даёт посмотреть на красные точки следов от зубов на свету, только морщится, когда холодные пальцы касаются горячей поврежденной кожи. — Ничего такого страшного, из-за чего бы следовало травиться, — констатирует Владислав. — Это поправимо. Она нервно облизывает пересохшие губы. Да неужели? Он обходит её, приобнимает сзади за плечи, некоторое время о чём-то думает, а затем говорит: — Если дам тебе противоядие прямо сейчас, будет очень больно. Могу дать после обращения, будет просто больно. Хотя в последнем случае ты попадешь в очень затруднительную ситуацию, если твой рыцарь в сияющих доспехах, на которого ты так надеешься, сможет тебя спасти до обращения. Анна не верит своим ушам. Это шутка? Вот так просто? Хоть сейчас? — Зачем? — осторожно спрашивает она. — У меня на тебя другие планы, моя дорогая, — шепчет он, щекоча её ухо холодным дыханием. От этих слов мороз по коже. Она чувствует, что, возможно, планы эти куда хуже того, что она могла вообразить себе, когда представляла себя оборотнем. С одной стороны, сказать бы ему, что может подавиться своим лекарством, ей ничего от него не надо, а потом дождаться, пока он уйдёт, и выпрыгнуть хотя бы в это чёртово окно, вниз головой, чтобы точно насмерть. Но всё-таки самоубийство — грех. С другой стороны, если она будет здорова, она может пытаться как-то сопротивляться, попытаться помешать ему, разрушить его планы. Он же сам сказал про рыцаря, явно имея в виду Гэбриела. Но придёт ли он? Знает ли он вообще, где она? — Сейчас, — говорит она, не раздумывая. — Ты уверена? — спрашивает он. Дракула не знает почему, но антидот доставляет сильные мучения тем, кто ни разу не обращался, при этом будучи вколотым оборотню в звериной фазе, таких мучений не причиняет, просто обычные болезненные ощущения от трансформации. Она и так измучена, и ему не хочется мучить её ещё больше, да и ликантропия стала бы отличным залогом того, что даже если Гэбриел вдруг вытащит её, никуда она не денется, придёт обратно. Но почему-то даёт ей право выбора. Наверное, потому что знает, как отвратительно, когда ты ничего в своей жизни не решаешь, и уступает ей хотя бы эти крохи. — Совершенно. До полнолуния много времени, боюсь, этот аттракцион неслыханной щедрости может закрыться, — мрачно отзывается Анна, решившая, что пока дают — надо брать, что бы там в итоге не вышло. — Я бы не стал предлагать, если бы собирался передумать, — пожимает он плечами. — Почему нет? — спрашивает она. — Ты же любишь надо мной издеваться. — Ты снова пытаешься втянуть меня в словесную перепалку. Не стоит. Лучше отдохни. Он уходит и флакон с пилюлями забирает на всякий случай с собой, хотя в нём и осталось их всего две. Анна ненавистно признавать его правоту, но он ей не солгал. Было больно. Так больно ещё ни разу в жизни не было. Она рассчитывала пройти это в приватной обстановке выделенной ей спальни, но её зачем-то потащили в какое-то помещение, заставляющее вспомнить лабораторию в замке Франкенштейна. Дракулы поблизости не наблюдалось, и принцесса не могла понять, беспокоит её это или успокаивает. С одной стороны, не хочется радовать врага зрелищем своих мучений. С другой стороне в такой пугающей ситуации хочется видеть хоть одно знакомое лицо, и всё равно, чьё оно. Один вид стола, на который ей было нужно лечь, полностью уверил её в том, что противоядие ей никто не даст, а просто пустят в расход для каких-то очередных бесчеловечных экспериментов или тёмного ритуала. Почему она не пыталась убежать или упираться, она и сама не знала. Возможно, ударная доза вчерашнего успокоительного всё ещё влияла на её решимость. А когда мало похожее на человека существо — дверг — начало к этому столу её пристёгивать, сопротивляться было уже поздно, хотя сотня дурных мыслей, пролетевших в голове, слегка возмутили плотные недвижимые воды апатии, в которой утопала принцесса. Свет ударил в глаза, и она зажмурилась. А через мгновение ощутила давление в области левого плеча, за чем последовал укол в вену на сгибе локтя. Когда первая судорога заставила её тело выгнуться так, что в нём, по её ощущениям, сломалась половина костей, она даже порадовалась тому, что привязана, и не может случайно грохнуться со своего импровизированного ложа. Дальнейшие рассуждения потонули в новой ослепительной вспышке боли. Кости ломались, суставы выворачивались, кожа зудела, хотелось поддеть её ногтями и содрать с себя, но руки были привязаны, и всё, что ей оставалось, до упора вонзить короткие ногти в свои ладони. Сколько это длилось, она не знала. Всё прекратилось так же внезапно, как и началось. Боль ушла, оставив за собой чувство эйфории от того, что всё закончилось. Слабость была такая, что не представлялось возможным даже пальцами пошевелить, но она устала настолько, что её это даже не беспокоило. Хотелось просто лежать и наслаждаться ощущением, что мучительная боль отступила. Этот момент портила только одна вещь… — Я тебя предупреждал, будет больно, — знакомый голос раздался где-то сзади, и она обрадовалась его владельцу в первые в жизни после того, как узнала, кто он на самом деле. — Да плевать, — её голос осип после крика, — просто почеши мне нос. Вампир рассмеялся, а затем холодные пальцы осторожно почесали ей кончик носа. Она выпала из этого мира, дрейфуя сквозь блаженную пустоту, не нарушаемую более никакими внешними раздражителями. Краем сознания она ощутила, как кто-то — кажется, Владислав — отстегивает её со стола, берёт на руки и несёт в её комнату, но это не оставляло никаких эмоций и совершенно не беспокоило. Через несколько часов она приходит в себя достаточно, чтобы сползать в ванную, помыться и переодеться. Смотрит на укушенный бок в зеркале, пытаясь заметить какие-то изменения, но внешне их нет. В голову закрадывается мысль, а уж не обманул ли её вампир с этим противоядием. За ней приходит более тоскливая: если бы она была умнее, сильнее, решительнее, ей бы не понадобилось это противоядие. Она могла бы спасти Велкана. Она валится на кровать и снова погружается в апатию. Вечером ей приносят ужин, но она не в состоянии к нему притронуться. Дракула появляется в комнате так же неожиданно, как и всегда, будто бы в прямом смысле материализуясь из воздуха. — Ешь, — мрачно говорит он. — Я не хочу, — вяло отвечает она. — Придётся, — валашский князь не привык, чтобы ему перечили. — Меня тошнит, — огрызается Анна, у которой еле хватает сил просто на то, чтобы спорить. — Тебя от голода тошнит, — безапелляционно заявляет вампир. — Ты когда в последний раз ела? Кажется, она сжевала какую-то булку ещё в лесу, когда ехали в карете. Сколько дней назад это было? Один? Два? Напрягать свою память ради такой ерунды у Анны нет никакого желания, и она просто говорит: — Отстань от меня. — Хорошее обращение с тем, кто спас тебя от проклятия оборотня. — Хорош спаситель, сначала сам чуть не угробил, просто в последний момент передумал, — его наглость пробивается сквозь её безразличие и заставляет чувствовать обиду и раздражение. — Либо ты сейчас сядешь и съешь сама хотя бы суп, либо я просто покормлю тебя сам силой! — Дракуле надоедает этот разговор. — Вот теперь я из принципа жрать не буду, — мрачно отзывается она. — Тебе придётся выполнить свою угрозу, а я потом буду всем хвастаться, как великий и ужасный граф Дракула кормил меня с ложки. Алире должно понравиться. — Думаю, Гэбриелу понравится больше, он настолько привязался к тебе, что согласен обменять монстра на тебя, — даже когда она подавлена, раздавлена и измучена, он не может дать ей оставить за собой последнее слово — ну что за человек! — Но я рад тому, что ты хамишь, значит, дело идёт на лад. А то не узнать было: тихая, покорная, молчит. Он уходит из её комнаты, дабы не обострять ситуацию, а ей приходится приложить силы и сесть на кровати. Как бы она ни ненавидела его, он прав. Есть надо. К тому же если и в самом деле дойдёт до принудительного кормления с ложки, унижение приобретёт какие-то совсем фантастические размеры. Хотя… как будто есть куда больше. После того, как она целовала его, видела его во сне, шаталась по лесу в надежде на встречу перед отъездом… Господи, как её так угораздило? Боже, какой нужно было быть тупой? Можно себе представить, как славно он повеселился с её доверчивости. А теперь из-за её глупости Гэбриелу придётся идти на сделку с чудовищем, которое он должен был убить. Анна не знает, чего хочет больше: того, чтобы Гэбриел пришёл за ней, или того, чтобы он не явился, уехал в Рим. Кристально ясно, что монстра Франкенштейна вампиру отдавать нельзя. Даже ради неё. Потому что если оживленная армия Дракулы наводнит мир, то одна её спасённая жизнь просто померкнет в ворохе тех, которые будут забраны. Да и спасённая ли? Поцелуй в душе недвусмысленно намекал, что просто убить последнюю из рода Валерия вампиру мало. Нет, разумеется, она никогда не согласится. Но где-то на донышке её души кроется постыдное малодушное желание, чтобы всё это оказалось просто дурным сном. Чтобы она проснулась — а в реальности рядом с ней тот самый человек, который понимал её с полуслова, пил с ней сливовицу под деревом в грозу, заставил почувствовать себя настоящей принцессой, кружа по бальной зале в крайне легкомысленном танце, и всё это не было ложью. Анна несколько раз ударяет плотно сжатым кулаком по матрасу, но на большее у неё силы нет, и она просто снова начинает плакать. Не так, как вчера, громко и навзрыд, а тихо роняя слёзы в подушку. Интересно, что подумал о ней Велкан, когда узнал? Счёл ли её предательницей? Или просто дурочкой? Мысль о том, что брат мог умереть, думая, что она предала их семью, отдаётся тупой болью в грудной клетке. Сон не идёт к ней. Не хочет идти, хотя день был такой, что её должно было с ног свалить, как только голова коснулась подушки. Но Морфей сегодня обделяет её своей милостью, и она просто лежит, глядя в мрачный, но всё же выделяющийся на фоне стены и подсвеченный луной прямоугольник окна, и иногда тихонько всхлипывает. Вампир появляется в комнате бесшумно и просто ложится рядом за её спиной. Она отодвигается на самый край кровати, подальше от него. Он не настаивает на близости, просто молча лежит и смотрит ей в спину. Сперва неуютно, но она быстро привыкает, просто старается подавить всхлипы внутри себя. Не стоит он того, чтобы видеть её слёзы. Но когда ей удавалось то, что она задумывала? Звук, не имеющий выхода, заставляет вздрагивать всё её тело. А затем прохладная рука гладит её по спине между лопаток. Она не отстраняется, отстраняться некуда, ещё на сантиметр дальше — и она просто упадёт с кровати. Он ждёт реакции, сердитого шипения, требования убрать руки, но не дожидаясь ничего из этого, обвивает руками гибкий девичий стан и подтягивает её подальше от края. — Тебе в детстве не пели эту глупую песню про то, что к тем, кто ложится на краю, приходит волк? — интересуется он. Он не рассчитывает на ответ, но она, несколько раз шмыгнув носом и безуспешно попытавшись сбросить его руки, шепчет: — Разумеется. Не ложися на краю, придёт серенький волчок, съест тебя, съест дом, съест солнце, поглотит весь мир и настанет Götterdämmerung. Пусть приходит. С удовольствием скормлю ему тебя. Вампир тихо смеётся: — Меня пытались убить разными способами, но ты в этой области определённо способна внести что-то свежее. Ни растворить в кислоте, ни скормить Фенриру меня до тебя никто не обещал. Это то, что мне в тебе нравится: твой творческий подход, ну и то, что с тобой нескучно. — Так всё это было от скуки? Что ж, надеюсь, Ван Хелсинг избавит тебя от неё более эффективно, чем я, раз и навсегда. — Брось, Анна. Что может Гэбриел? Он даже не помнит, кто он. Бегает по кругу в надежде, что что-то вспомнит. Великий Ван Хелсинг… Много бы он навоевал без своего слишком изобретательного дружка и его оружия. Про святую воду подсказал монах. И взрывчатку собрал он же. — Много ты про него знаешь! — Много. Куда больше, чем ты. У нас давняя история знакомства. И я легко могу предугадать, каким будет его следующий шаг. — Он говорил, что никогда тут не был. — А ещё он говорил, что ничего не помнит из своей прошлой жизни. — Мы бы знали, если бы он уже бывал здесь. Остались бы какие-то следы. — Моя дорогая, эта история началась задолго до твоего рождения, четыре сотни лет назад. — Может я и надеюсь обойтись тебе дорого, хотя и не в денежном эквиваленте, но я вовсе не твоя, — огрызается Анна, а затем до неё доходит смысл сказанного. И это странно настолько, что она наконец поворачивается к нему и с ужасом и изумлением спрашивает: — Четыре сотни? Но Гэбриел же… — Нет, он не вампир, — его смешок холодным воздухом касается её щеки, и Анна сожалеет о том, что повернулась. Расстояние между их лицами критически маленькое, и это ощущается как вторжение в личное пространство, а ещё заставляет вспоминать о том разе, когда их лица были так же близко. Она пытается отстраниться от него, но его холодные объятия не дают. — Существуют и другие способы продлить своё существование, хотя на мой взгляд, они — так себе. Мысли скачут рассыпаными по полу бусинами разорванного ожерелья. Гэбриел был знаком с Дракулой четыре сотни лет назад. Гэбриела же и прислали его убить. Есть ли в этом какой-то высший замысел? Вполне может быть. Но как о нём должен догадаться охотник, если он ничего не помнит? — Расскажи, — шепчет она. — Надеешься встретиться с ним и поделиться информацией? Зря. Ему это ничем не поможет. А тебе до этого дела нет. К тому же, я не собирался скрывать это от него. Я с удовольствием напомню ему. Потом. Лично. — Вот не надо решать за меня! — А не то что? Что ты сделаешь, Анна? Что ты в состоянии сделать? Вопрос резонен. Ничего она не может. — Впрочем, — говорит он, — если тебе так интересно, я расскажу. Но не задаром. Сейчас по логике вещей она должна спросить, за что. Но уверена ли она, что хочет знать? Ничего хорошего он не попросит… Она осознаёт, что не стоит этого делать, но, повинуясь течению беседы, спрашивает: — За что? — За поцелуй. — Ни за что. — Тебе настолько понравилось, что боишься не удержать себя в руках и зайти намного дальше? — он просто над ней издевается. — Мне не понравилось! — Тогда чего ты так боишься и почему так отчаянно краснеешь? Он сводит расстояние между ними к минимуму, и они почти касаются друг друга кончиками носов. У неё в горле комок и сердце бешено бьётся. Она вдыхает его запах — господи, она даже запах помнит — и не знает, чего больше хочет, ударить, убить, стереть с его лица это проклятое надменное выражение, или всё-таки прикоснуться губами. За возможность узнать тайну, разумеется. Господи, кому она врёт, её просто влечёт к нему. Неодолимо и безрассудно. Влечёт к тому, кто в итоге её убьёт. Природа знала, что делала, когда лишила её возможности стать матерью. О каком материнстве может идти речь, когда инстинкт самосохранения заменён инстинктом саморазрушения? Считаные сантиметры. Считаные сантиметры друг до друга. Она не может решиться их преодолеть. Он балансирует на краю, оставляя эту минимальную дистанцию, потому что желает, чтобы этот шаг сделала она. — Ничего я не боюсь, — сердито выдыхает она ему в лицо, а затем быстро, на долю мгновения касается своими губами его, и сразу же отстраняется, насколько позволяют его руки. Сердце стучит как бешеное. Она знает, он это слышит. — Жалкая попытка, — комментирует он. — Ещё хуже, чем в первый раз. А я думал, ты помнишь, как это делается. Лежа в его объятиях максимально неудобно замахиваться, чтобы влепить пощёчину, он легко перехватывает её руку. — Хорошо, я напомню, — говорит он, а затем бесцеремонно подминает девушку под себя. — Я не… — Анна трепыхается как пойманная в силок птичка, но её возражения тонут поцелуе настоящем, глубоком. Его язык проникает в её рот бесцеремонно, не терпя возражений. Его руки придерживают её, как будто у неё есть возможность вырваться. Она вдыхает его запах — знакомый — она помнит его ещё с того момента, когда соскользнула в его объятия с прогнивших досок старой мельницы. Так пахнет высоко в горах, где воздух такой разреженный, что голова кружится, а вековые сосны стоят припорошенные снегом, который никогда не тает. Когда он освобождает её губы из плена, впрочем, для того, чтобы скользнуть своими вниз по её шее, Анна хрипло втягивает в себя воздух. В горле пересохло, в теле слабость, руки мелко дрожат, внизу живота тихо и непристойно тянет, и одновременно жутко от того, во что может перерасти этот поцелуй в месте, где так соблазнительно пульсирует вена. Но его проклятые губы скользят ниже к вырезу рубашки, и её тело предательски выгибается ему на встречу, желая большего. Ужас этого осознания заставляет её моментально прийти в себя и понять, что он её не держит. А затем резко в один момент собраться, вывернуться и кубарем слететь с кровати, отскочив подальше к стене. Каменная кладка холодит разгоряченную спину, сердце бьётся так, будто сейчас выскочит из груди. Сглотнув тугой комок в горле, она хрипло шепчет: — Пошёл вон… Анна не знает, что будет делать, если он не пойдёт. Взывать к совести? Спать на полу? Угрожать выброситься из окна? Но вампир не спорит. С томной грацией ленивого хищника поднимается с кровати, желает доброй ночи и мягко растворяется в темноте. Принцесса сползает по стеночке, совершенно забыв и про Гэбриела, и про его тайны, пытаясь унять сердцебиение, и впервые в жизни думает, что так можно и умереть от сердечного приступа. Перед тем, как лечь в постель, она долго всматривается в темноту, гадая, правда ли он ушёл, или же она просто его не видит. Но он и правда ушёл, решив, что на сегодня достаточно раздразнил её демонов, привычно сделав волевое усилие, чтобы взять под контроль собственного. Хочет она или не хочет, а его она станет или умрёт. И видит дьявол, Дракула не желал бы последнего. Ему было интересно, какой она стала за годы, что он пусть незримо присутствовал в её жизни, но не видел её. Что ж, из неё выросла прелестная девушка. Мрачноватая, диковатая, но всё с тем же огоньком в зелёных глазах. Жаль только, так замороченная на Господе Боге. Как будто ему есть до неё дело. Как будто ему хоть когда-то было до кого-то дело. Анна составила бы вампиру отличную пару, а Валерий перевернулся бы в гробу. Она не хочет жить после смерти, она даже сейчас уже жить не особо хочет, чего только стоила сегодняшняя выходка с пилюлями. Смысла обращать её сейчас нет — потом придётся только на цепи держать или под постоянным контролем, чтобы она не натворила глупостей и не вышла на солнце. Он разберётся с Гэбриелом, а ей займётся потом. Приручит, соблазнит, увлечет искусством, путешествиями, и рано или поздно это произойдёт. Анна не разрешит ему вонзить клыки в её шею сама, нет, но и сопротивляться не будет, умрёт на его руках в его объятиях, чтобы возродиться в более совершенной форме. Он будет рядом, учтёт все ошибки, которые допускал с предыдущими — с Вероной, с Маришкой, с Алирой… Не даст натворить глупостей, не даст скатиться в самобичевание, проведёт её по этому тёмному пути, и она останется с ним.