5.
13 мая 2023 г., 10:00
А ведь начиналось всё так удачно!
Утром, проснувшись после мутного тяжёлого сна, он не обнаружил рядом герцога Кима и, тихо этому радуясь, быстро нашёл своё порванное исподнее, натянул тот наряд, в котором его сюда отправили, без приключений, не встретив никого, пошёл в свою комнату. Там он быстро переоделся, судорожно покидал в две заплечные сумы кое-какие свои вещи — самое необходимое, что скоплено было нарочно или случайно, спустился на кухню и стащил пару караваев, надрезанную головку сыру, небольшой кусок окорока, бутыль с водой да несколько картошек. Нашёл огниво и, мысленно попросив прощения у Жано, взял и его.
На конюшне ему молча запрягли Хрома, и лишь старый конюх Вуён как-то подозрительно принюхивался к нему, но вопросов не задавал: видимо, отчим его предупредил, что байстрюк покинет Кьёно утром. А когда Чимин уже было собрался поставить ногу в стремя, Вуён вдруг снял с себя большой полушубок и накинул ему на плечи.
— Холодно, — коротко сказал он. — Тебе нужнее.
Чимин благодарно кивнул и улыбнулся. Он тогда не знал, что этим Вуён ему жизнь спас, потому что иначе уже в первую ночь он бы просто замёрз в лесу. Ведь на постоялый двор его не пустили. И никакие деньги, которые он, полностью растерянный и чуть не плачущий, пытался торопливо сунуть хозяину, не помогли.
— Здесь честные люди живут, — резко сказал ему альфа, презрительно глядя на его шею, где, прикрытая воротом рубахи и полушубка, горела заболевшая к вечеру метка. — И меченых омег, сбежавших от своих мужей, мы не принимаем! Возвращайся домой и прими свою судьбу! И деньги свои грязные забери. Знаем мы, как они такими, как ты, зарабатываются.
Хорошо, что он взял огниво и нашёл более-менее сухой валежник у дороги — смог, заливаясь слезами обиды, приготовить себе ложе и развести огонь. Хром вот только страдал: нечем было его покормить. Но Чимин отдал ему полкаравая, так что особой вины не чувствовал. Вот тогда впервые он задумался над тем, что будет делать дальше, если всё так и пойдет и его нигде никто не примет с этой проклятой отметиной, оставленной ненавистным герцогом Ким Тэхёном.
И мысль эта была здравой, в этом он убедился по полной.
Доехав к обеду следующего дня до Столицы, он час ездил по окрестностям Академии, к которой рванул тут же. Он любовался ладным высоким — в три этажа! — серым зданием с небольшими, но часто распложенными окнами и величественным шпилем, на котором гордо реял флаг Империи. "Я буду здесь учиться! — радостно вертелось в его голове, и все перипетии пути как-то отошли на второй план. — Я буду здесь жить, забуду обо всём, стану таким, чтобы на меня смотрели с уважением!"
Столица встретила его приветливо: было солнечно и даже тепло, так что ему стало жарковато в полушубке, но он его не снимал. Понимая, что с Хромом будет труднее искать пристанище, да и не пустят его жить в Пансионе при Академии с собственным конём, он, налюбовавшись будущей своей alma mater, продал его за сходную цену какому-то цыгану на ближайшем рынке, отчаянно и весело торгуясь и выгадав лишние три серебряных. Довольный, он добавил монеты в тяжёлый кошель, что получил за... Неважно. И пошёл искать, где можно будет перекусить, прежде чем искать жильё.
В небольшой харчевенке на одной из тихих улочек его вкусно накормили. Он специально нашёл место потише, подальше от суеты больших площадей, по которым ездили важные и надутые господа, надеясь робко, что его отсюда не погонят. И не прогадал.
Хозяин, добродушный высокий бета с невероятно милой улыбкой, от которой на щеках у него зажигались ямочки, мельком оглядел жмущегося в самом дальнем углу Чимина, которому вдруг вспомнились презрительные взгляды хозяина постоялого двора и он собирался с духом, чтобы подойти к широкой дубовой стойке и сделать заказ, и сам принёс ему великолепного лукового супа с большим куском курицы и целый горшочек ароматнейшего жаркого с перцем и розмарином. У Чимина, стоило ему учуять божественный запах блюд, всё внутри свернулось от голода, он набросился на еду так, будто голодал месяц.
Хозяин же улыбнулся и негромко, вкрадчиво сказал:
— Не торопитесь, господин. Если захотите, я дам ещё. За ту же цену. — И на удивлённый взгляд усмехнулся: — За такие ваши прекрасные глаза добавлю ещё стакан пунша, если только подмигнёте.
Чимин засмеялся и подмигнул красавцу-бете, тот поиграл бровями и принёс обещанный пунш — вкуснейший, надо сказать. У этого хозяина Чимин хотел узнать, не сдаёт ли кто поближе к Академии комнату за сходную цену. Ему нужно было прожить здесь неделю до потока испытаний, которые проводились в начале каждого месяца для набора новых учеников. На это бета, присевший к нему за столик, приподнял брови и снова мельком оглянул его, чуть дольше вежливого задержавшись на пальцах. То есть одном пальце — без кольца.
Чимин смутился, яростно покраснел, хотел было сказать, что сам найдёт, но хозяин вздохнул и чуть виновато улыбнулся:
— Одиноким омегам очень трудно в Столице снять жильё, господин. Может, если бы вы к своему жениху обратились, чтобы он на себя это взял, было бы легче. Однако... — Он прервал Чимина который было, насупившись, открыл рот. — Однако я могу подсказать пару вдовцов-омег, которые могут пустить к себе переночевать на пару ночей, если вы заплатите... — Он помялся. — ...чуть щедрее, чем обычно платят. А потом, когда приедет ваш жених, чтобы отвести вас в Академию, куда вы, видимо собираетесь, уже и найдёте что-то поприличнее.
— У меня нет жениха, — опустив глаза, едва слышно сказал Чимин. — Я сам по себе здесь.
— Ну, не жених, так отец или старший родственник, кто там будет вам помогать, — покладисто кивнул бета.
— Мне для поступления помощники не нужны, я сам всё умею делать, — неловко усмехнулся Чимин. Он уже проклинал себя за то, что разговорился.
Но мужчина вдруг нахмурился и покачал головой.
— Знаете, Столица — красивый и большой город, здесь много возможностей, — негромко сказал он, — Но он и опасным слывёт не зря, господин, поэтому мои вопросы о вашем альфе или родственниках, которые будут за вас отвечать в этом городе, не праздные, поверьте. И здесь вовсе не просто так очень... — Он помялся. — ...очень жёсткое отношение к омегам. Сюда стремятся многие, кидают то, что было у них в жизни в поисках лёгких денег или благ науки и свободы, а находят лишь боль разочарований, а то и похуже что. — Он остановился и вздохнул, искоса глянув на замершего Чимина. — И ещё... Я мало смыслю в вопросах поступления в Академию, это очень хорошее заведение, ведь туда принимают исключительно на основе знаний, это всем известно. Однако и там есть свои порядки. Я слышал о них, потому что многие здесь бывают, чтобы поступить туда. Поэтому я не уверен, что... — Он снова помялся. — Впрочем, что же. — Он снова очаровательно улыбнулся. — Кушайте хорошенько, господин. Думаю, силы вам понадобятся. И удачи вам на испытаниях. Я покажу, как пройти к старикам Хон и к вдовцу Маро. У них приличные комнаты, и они не особо жалуют жандармов.
— Жандармов? — испуганно повторил Чимин. — А... при чём тут жандармы?
— Ну, — бета замялся, — если вас не будут искать, то... ни при чём.
— О, — коротко усмехнулся Чимин, — поверьте, меня искать точно не будут.
И он судорожно вздохнул. Отчего-то от этих слов ему стало ужасно грустно и как-то... одиноко что ли? Он невольно потёр вдруг отозвавшуюся короткой ноющей болью метку, но тут же встряхнул головой и откинул нелепые чувства прочь. Ещё чего! Жизнь налаживалась.
Старики Хон отказали ему сразу. Эти двое омег были близнецами и действовали и даже говорили иногда хором. Они одинаково втянули длинными тонкими носами воздух, и тут же в их глазах появился почти одинаковый любопытный блеск.
— Простите, господин, — сказал один, — а когда, вы говорите, приедет ваш муж?
— Я поступаю в Академию, — снова терпеливо ответил Чимин, уже понимая, что не судьба, — так что...
— Это мы поняли, — прервал его второй, — а ваш муж тоже будет жить с вами?
— Нет, мужа у меня нет, — утомлённо отозвался Чимин, — если вы мне отказываете...
— Конечно, отказываем, — коротко усмехнулся первый.
— Вы привлечёте к нам ненужное внимание, — пояснил второй, — вызовете пересуды соседей. Мы омеги, здесь тоже живут только омеги, и как же мы можем пустить сюда меченого омегу? Того, кто должен быть под надзором альфы?
— Скажут, — снова подхватил первый, — что мы укрываем здесь вашего альфу, что, безусловно, недопустимо. Никто не поверит, что меченый омега живёт без альфы. Это же невозможно!
Чимин молча поклонился им и ретировался. С тяжёлым сердцем он позвонил в колокольчик второго дома, к вдовцу Маро. Тот оказался вполне себе милым старичком-омегой с ужасно злой собачонкой в компаньонах. Собачонка облаяла Чимина, а Маро, задумчиво поведя носом, печально усмехнулся:
— В Академию, говоришь, малой?
— Да, всего на неделю здесь, прошу вас. — Чимин сложил в просительном жесте руки на груди.
— Так уверен, что поступишь? — с сомнением покачал головой Маро.
— Не поступлю — так всё равно съеду, — уверил его Чимин, — прошу, не отказывайте мне, я буду сидеть тише воды, ниже травы, я из дома только до Академии да обратно буду, я...
— Комната на втором этаже, зелёная дверь, — тихонько вздохнув и прикрыв глаза, словно болтовня Чимина его страшно утомила, перебил его Маро. — Не тарахти и на самом деле будь тише. Есть ходи только к Намджуну — это бета, что тебе обо мне рассказал, и там веди себя незаметно. Поел — и сюда. Неделя. — Он приоткрыл один глаз и внимательно посмотрел на Чимина. — А потом... Потом, скорее всего, ты поедешь обратно к своему мужу. Или жениху. Или кто там тебя... так... — И он кивком головы указал на шею Чимина, который тут же поёжился от нелепого какого-то страха перед этой уверенностью, но промолчал, понимая, что его история никому не интересна: за него всё уже придумано, и никому нет дела до истины.
***
Академия была огромной, внутри было мрачновато, высокие потолки, украшенные лепниной, длинные гулкие коридоры, небольшие арочные окна, которые, казалось, скупились давать свет, чтобы не нагнать лишнего солнца и не развеять строгую, сумрачную атмосферу серьёзности. Чимина проводили в небольшую комнату, где он должен был отдать свои бумаги и рекомендательное письмо отца, которое, к своей вящей радости, обнаружил среди свёртка с бумагами, отданными ему Кихёном. Да, отец на самом деле хотел дать ему возможность учиться. Он просил Ректорат Академии разрешить Пак Чимину, омеге девятнадцати лет, который находится под его, графа Пака, покровительством, обучаться наукам и стать полезным Империи и Его Величеству. Он не сообщал, что Чимин — его сын, однако в отборных выражениях отозвался о его усердии, способностях к грамоте и математике, о том, что юноша проявляет недюжинный интерес к географии и истории, а также знаком с трудами античных мудрецов. Чимин вчера, когда обнаружил это письмо, долго сидел над ним с закрытыми глазами, чувствуя, как, помимо его воли, по его щекам текут слёзы. Оказывается, отец знал о нём очень многое. Оказывается, всё это время он не был совсем один в Кьёно. Вот только Чимин не чувствовал этой заботы и хоть какого-нибудь тепла, которого так, оказывается, хотел и которое так, оказывается, приятно получать. Даже если получить его через лист бумаги с витиеватыми буквами, широкой подписью и большой гербовой печатью графов Пак. Отец... Почему всё так?.. Его принял невысокий статный альфа в чёрной мантии. У него было немного высокомерное узкое лицо и слегка брюзгливо поджатые губы. Он молча принял у Чимина удостоверяющие его личность документы, а потом взялся за письмо. Его глаза блеснули интересом, он несколько раз взглянул на омегу, пока читал послание графа, а потом несколько раз повёл носом, и Чимин сник и опустил взгляд. "Не может же быть... Опять?.." — подумал он с тоской. — Скажите, господин Пак, — негромко, мягким басом начал его собеседник, — вы на самом деле достигли столь высоких успехов, как говорит ваш.. ммм... покровитель? — Его сиятельство граф Пак всегда был очень добр ко мне, — ответил Чимин, — так что он от щедрости своей души, возможно, несколько преувеличил мои достижения. — Хм, что же, — улыбнулся альфа, — и тем не менее, правда ли, что вы читали трактаты древних мудрецов? — Да, правда, далеко не всё понял, — кивнул Чимин и тут же торопливо добавил: — Но страстно желаю понять, потому что мыслить и жить сообразно с их рассуждениями о человеке, жизни и мире было бы для меня великим счастьем. — Это, однако, на самом деле необычно. — Глаза альфы заблестели. — Впервые вижу, чтобы омега заинтересовался именно этим предметом изучения. Меня зовут профессор Ян, и здесь, в Академии, я преподаю именно философию. Чимин стремительно поднялся и поклонился, краснея от того, что вспомнил: при встрече он так растерялся, что должным образом и не выразил почтения профессору. Но тот благосклонно улыбнулся, а потом снова повёл носом и чуть нахмурился. — Скажите мне, господин Пак, — негромко сказал он, — кем приходится вам на самом деле граф Пак? Чимин растерянно заморгал и медленно опустился на стул. Он молчал, потому что понимал: сказать правду будет невольным предательством по отношению к отцу, ведь Кихён чётко дал понять, что никому и никогда нельзя говорить, кто такой Пак Чимин на самом деле. — Я прошу вас довериться мне, — вкрадчиво заговорил профессор — и сказать это потому, что от этого напрямую зависит, допустим мы вас до вступительных испытаний или нет. — Почему? Почему это важно? — растерянно пролепетал Чимин, чувствуя, как сердце начало биться болезненно тревожно. — Я не хотел касаться этой темы, господин Пак, но, видимо, обойтись не получится. — Профессор Ян тяжело вздохнул. — Вы ведь имеете метку, не так ли? Чимин, который уже начал краснеть с первых его слов, гулко сглотнул и едва заметно кивнул. — Поймите, господин Пак, — печально качая головой, продолжил альфа, — это не моя прихоть, это правила Академии. Если Его сиятельство граф Пак и есть тот альфа, что поставил вам метку, то... — Нет! — в ужасе вскрикнул Чимин. — Боже, нет, конечно! От мысли о том, что этот почтенный господин так подумал о нем, у Чимина всё перевернулось в душе. Как можно! Граф Пак был замужем, был почтенным отцом семейства! И всем было это известно, этому профессору тоже! Как же можно было так подумать?! — Мм, — коротко отозвался альфа, — понятно. Но тогда, дорогой мой, вам нужно разрешение на учёбу от того, чью метку вы носите. И не только разрешение. Чимин застыл с широко раскрытыми глазами, пытаясь понять, что он только что услышал. А профессор Ян, снова тяжело вздохнув, заговорил негромко и печально: — Я понимаю, господин Пак, что вряд ли вы приехали в Столицу, чтобы искать приключений или для лёгкой жизни, в погоне за лёгкими деньгами. Раз уж вы здесь, а не где-то на Цветочной площади среди веселящейся молодёжи, то намерения ваши очевидны, они чисты, прекрасны и достойны большого уважения. И свидетельство Его Сиятельства для меня было бы вполне достаточным основанием, чтобы допустить вас до испытаний. Но у Академии есть чёткие правила в отношении будущих студентов, принимаемых на полный или частичный пансион. Любой альфа, достигший семнадцати лет, принимается на основании собственного желания и с учётом результатов вступительных испытаний. Любой свободный омега должен предоставить разрешение родителей на обучение или рекомендацию покровителя, что будет свидетельствовать об отказе от претензии на него в течение всего срока обучения. Это позволит омеге закончить учёбу без опасности быть выдернутым посреди учебного процесса и отданным срочно замуж. Понимаете? — Но меня точно никто... — начал дрожащими голосом Чимин, который во время речи профессора немного пришёл в себя и сейчас отчаянно пытался понять, как защитить себя, как сделать так, чтобы всё, что он пережил, не было напрасной тратой сил и времени. — Погодите, господин Пак, — покачал головой профессор, — вы — это совершенно иная история. В Академии очень долгое время не было и речи о меченых омегах, потому как такие не приходили сюда учиться. Однако несколько лет назад у нашей молодёжи метки снова вошли в моду, так что нам пришлось подстроиться и ввести правило об омегах, которые приходят сюда, будучи мужними мечеными и... — Он окинул медленно угасающего Чимина печальным взглядом. — ...будучи мечеными, но незамужними. И к последним правила особенно строги. Мы не можем вас принять без разрешения от вашего альфы, который будет отвечать за то, что вы закончите обучение и он не станет требовать от вас семьи и детей, а также... — Он понизил голос. — ...за то, чтобы забирать вас на время ваших омежьих... хмм... трудностей. Вы понимаете меня? Чимин низко опустил голову и стиснул руки в замок. Течка... Он гнал от себя мысли о ней, однако понимал, что всё равно придётся столкнуться с этим страшным для любого лишившегося невинности омеги явлением. Он надеялся, что будет проводить её в комнате один, потому что такие комнаты должны были предусматривать в подобных заведениях, он читал об этом. Но здесь, видимо, были иные правила, и это не касалось омег, для которых течка будет особо мучительной, если они не будут рядом с очень определённым альфой. Это можно было понять, наверно, это было правильно, потому что никто здесь не виноват был в таком сложном положении Чимина, а брать на себя ответственность за омегу, который будет ходить на грани жизни и смерти, потому что не оберёгся от метки, кому захочется? Это просто неразумно, да... Да. Да... но... — Понимаете, господин Пак, — негромко, сочувственно глядя на омегу, который был явно ужасно подавлен, продолжил профессор, — для мужних меченых омег тоже есть особые условия: они не могут получить полный пансион, например. Так что все они живут в нанятых мужьями домах или, если они столичные, в своих домах. Их у нас очень-очень мало. — Ян тяжело вздохнул и добавил с печальной иронией: — Альфы высшего света только проповедуют новомодные идеи, но как только дело доходит до их удобства и мнения их престарелых родственников, чуждых идее свободы выбора для омег, — они всегда идут на попятную. Профессор умолк на какое-то время, и Чимин, который едва мог дышать от тоски и боли, от страшного разочарования и жестокости этого, очередного, удара судьбы, поднял голову, подумав, что, видимо, ему пора. Однако альфа внезапно положил руку ему на плечо и проникновенно сказал: — Послушайте, милый мой, я впервые на самом деле вижу омегу с такими интересами в жизни и такой явно непростой судьбой. Обычно мы здесь все увлечены своими идеями и тем прекрасным миром, который открывают знания, а тяготы жизни часто проходят мимо нас. Мне очень жаль вас. И если позволите совет... — Он вздохнул и ласково погладил Чимина по плечу: — Мы даём нашим студентам, особенно тем, кто пришёл к нам по велению и милости Его Величества в этом году, всё, в чём они нуждаются: кров, пищу для тела и ума, безопасность на время обучения. Однако, как и все в этом мире, мы не всемогущи и удовлетворять определённые естественные потребности в омежье время мы не можем. Как и нести за омегу ответственность в это время. И если вы сможете каким-то образом решить эту проблему, если... — Он коротко вздохнул и продолжил чуть тише: — ...если сможете всё же договориться со своим альфой, чтобы он хотя бы... ну... бумаги подписал, что он не против вашего пребывания здесь и берёт на себя хоть какие-то обязательства, думаю, хотя бы до вступительных испытаний мы сможем вас допустить. И если ваши знания на самом деле так велики... — Но что было бы, если бы он был мёртв? — в отчаянии, чувствуя, что ещё немного, и он просто самым постыдным образом зарыдает, выговорил Чимин. — Как тогда... — Но тогда у вас должна быть бумага, которая подтверждает, что никто не стоит за вами. Вам дали бы бумагу, которая свидетельствовала бы, что вы, несмотря на метку, свободны. Да и сами знаете... — Он снова печально усмехнулся. — После смерти альфы ваша метка затосковала бы и отпустила вас. Не сразу, но она бы зажила. А течек бы не было какое-то время. Разве вы не знали? Чимин коротко кивнул. А потом ещё раз. Он знал. Просто не подумал об этом. Он пытался осмыслить сказанное альфой, понимал, что в его словах есть суровая логика, есть неоспоримый смысл, но эти слова разрушали его жизнь, так что ему трудно было смириться с этим. Договориться с герцогом Ким Тэхёном? С альфой, который обесчестил его, взяв без обещания, без чувств, без обручения — взял как шлюху? Сделал шлюхой? То есть... Нет, конечно, шлюхой Чимин сделал себя сам, это был его выбор. Трудный и жестокий, но ведь он думал, что оно того стоит? Он и подумать не мог, что герцог не побрезгует укусить его, что настолько Чимин заставит его позабыться, а вернее — кому врать? — настолько тот будет пьян, что сделает это? Впрочем, вон, профессор Ян сказал, что здесь, в проклятой Столице, мода на метки? И для герцога эта метка — всего лишь дань моде? Захотел — укусил, что ему терять? Чимин снова ощутил, как слёзы обожгли ему горло и глаза. Он торопливо поклонился профессору, пробормотал слова благодарности и быстро ушёл. Едва выбравшись из тягостно давивших на него теперь коридоров и выбежав за ворота Академии, он без сил присел у её стены на корточки. Его душили слёзы, он торопливо утирал их рукавом, давился рыданиями, прижимал к груди сумку со своими ненужными теперь бумагами и пытался понять, что ему делать дальше. Он снял комнату у вдовца Маро на неделю, думая, что должен всего-то дождаться поступления, однако получалось, что можно было разворачивать оглобли из Столицы прямо сейчас. Только вот — куда? О том, куда пойдет, если не поступит, Чимин не думал никогда. Потому что был так уверен в себе, что только и мечтал о новой жизни и никогда не думал о том, что будет, если она вдруг повернётся к нему задницей. Деньги у него были: отец был щедр, однако ему нужно было искать, где жить, когда Маро, который твёрдо дал ему понять, что делает ему лишь временное одолжение, выгонит его. С этого он и решил начать. "Шаг за шагом, Пак Чимин, — сглатывая горечь и вытирая лицо небольшим платком, подарком милого своего братца Миндже, проговаривал он про себя, пытаясь найти в этом успокоение, — шаг за шагом. Не учиться в Академии? Что же... Точно не в Кьёно, а значит — остаёмся здесь. И ищем, что делать дальше. Первый шаг — ищем жильё". Он плотнее закутал свою шею в сатиновый шарф, а потом, подумав, застегнул полушубок, подняв воротник. Было холодно, от вчерашнего солнца не осталось и следа, так что его вид был вполне уместен. Он понимал, что это его вряд ли спасёт, так как его запах всё равно будет ясен всем, однако попытка не пытка.***
Зря он так думал. Пытка. Да ещё и какая. — Эй, милый, где твой альфа, кто платить-то за проживание будет, ты что ли?.. — Иди к своему альфе, омега, у нас здесь, на Крестах дьявола, небезопасно, зря ты вообще сюда зашёл... — Говорю как есть! Ишь, огрызается ещё! Скажи спасибо, что меченый, а то я бы тебе показал, как так с альфой разговаривать... — Где твой муж? Я не веду дел с мужними омегами... — С омегами вообще дел о сдаче комнат не ведут, а уж с мечеными без кольца... Иди, зови своего жениха или убирайся!... — Нет, одиноким меченым мы не сдаём, мало ли, может, ты от мужа сбежал, нам проблемы не нужны. — Иди своей дорогой, гулящий! И как таких земля носит! Сбежал от своего альфы? Под бочок к толстосуму какому попытаешься приютиться? Думаешь, за твою мордашку простят тебе метку? Или сразу в бордель? — А ты и меченый — лакомый кусочек. Хочешь к мсье Крону устроиться? Или в центр, поближе к жирному кусочку? Тебя возьмут, милашка, а если ты сейчас приласкаешь меня, так я, может, и подумаю насчёт жилья... — Хорошенький, жаль, что с меткой. Даже в бордель приличный не возьмут. Эй, меченый, что, в Столицу потянуло на сладкую жизнь? Шлюха!.. Он обошёл, казалось, полгорода. Комнат, домов и домишек сдавалось очень много, был сезон, когда здесь можно было найти самую разную работу, но... Везде получил отказ. Задыхаясь от усталости, еле переставляя ноги, он брёл, по улочкам к харчевне беты Намджуна. У него скручивало от голода желудок, ноги разламывались, а горло саднило от невыплаканных слёз и подавленных, умерших в нём криков. Зайдя в знакомый зал харчевни, он снова забрался в самый тёмный угол, сложил руки на столе и уложил на них голову. Хотелось умереть. Просто — умереть. У него не было никаких надежд, у него не было никаких возможностей это изменить. Как ни странно, все в столице говорили о деньгах, но с ним, имеющим деньги, пусть и не слишком большие, никто не захотел иметь дела. Просили иногда взамен услуг тело, щупали и раздевали глазами, пытались похлопать по заднице, огладить шею и волосы — а деньги брать взамен всего этого не хотели, хотя на кошель скалились жадно. Но, видимо, страх оказаться замешанным в скандал с беглым омегой не хотелось никому. И убедить хоть кого-то в том, что он одинок, что никто, ни единая душа не дёрнется, чтобы найти его и кому-то там вернуть, он так и не смог. Он был на грани, он был в отчаянии. И поэтому, когда к нему подошёл добродушный хозяин харчевни Намджун и молча поставил перед ним большую тарелку фасолевой похлёбки с большим куском говядины и ложкой, он, встрепенувшись было на аромат, лишь опустил глаза и тихо прошептал: — Спасибо... Я быстро поем и тут же уйду... Простите... На лице Намджуна отразилось удивление. В раздумье он замер над Чимином, который, ухватив ложку дрожащими от жадности пальцами, стал, чуть не давясь, есть, посмотрел на то, как по щекам омеги, не выдержав тепла и вкусного аромата, полились в тарелку слёзы, и вдруг мягко положил руку Чимину на голову и стал осторожно и мягко, едва касаясь, гладить омежку. Застыв сначала от этой странной заботы совершенно незнакомого ему человека, Чимин долго характера не выдержал. Нет, в голос он не завыл, лишь стиснул в пальцах ложку, зажмурился и затрясся в молчаливом, страшном в своём отчаянии рыдании. Ему никогда в жизни не было так плохо, и не было сил, чтобы останавливать себя, не позориться перед этим большим и сильным человеком. А тот стоял молча, отгораживая его ото всех, кто сейчас ужинал в его харчевне, и тепло пытался приласкать, словно хотел показать, что Чимин не одинок, что есть ещё рядом сочувствие, что он не стыдной, не шлюха, которого касаться можно лишь в одном смысле, что он — тоже человек и заслуживает человеческого участья... — Эй, — тихо позвал его Намджун, когда Чимин стал затихать. Рука беты была всё ещё в его волосах, он всё ещё поглаживал омегу. — Эй, омежка... Я вижу, что тебя обидели, что ты сейчас и говорить-то не можешь, но послушай-ка... Ты сейчас просто поешь, ладно? Съешь это, и я принесу тебе вкуснейших свиных рёбрышек, они у Джина сегодня очень хорошо получились. — Внезапно в его голосе прорезалась странная, печальная нежность. — Ты просто поешь, ни о чём не думая. А потом... Если захочешь, расскажешь мне обо всём. Я вижу, что тебя обидели, и почему-то мне кажется, что — незаслуженно. А я такого не люблю. Поэтому мы попробуем обсудить всё, ладно? Чимин, которому внезапно захотелось реветь пуще прежнего, лишь кивнул, не открывая зажмуренных и мокрых-премокрых глаз. — Эй, омежка, — с мягкой усмешкой повторил Намджун. — Ну же, слушай... Давай переставай плакать. Кушай. Хорошая еда, она, знаешь... Она — сила. А потом я приведу Джина, он умный. И добрый... Мы подумаем, как тебе помочь. — Мне не помочь, — тихо и хрипло прошептал Чимин и ниже склонился над тарелкой, роняя туда новый поток слёз. — А Джин говорит, что всегда можно помочь, — с улыбкой покачал головой Намджун. — И я склонен ему верить. Но сначала — ешь. Он развернулся уходить, но Чимин спросил ему вслед: — А Джин... Это ваш муж? Намджун замер на месте, а потом, развернув к Чимину лицо, печально усмехнулся. — Нет, — сказал он. — Он не муж. Он здесь повар, он омега. Очень умный омега, поверь. Мы сможем что-нибудь придумать. Давай, кушай. Он очень старался над этой похлёбкой — Джин. В голосе Намджуна была грусть, но то, как он произнёс имя этого неведомого Джина, сомнений не оставило: не муж, но бета очень был бы не против, чтобы этот омега стал его мужем. Э... Омега... Омеги не выходили замуж за бет. Это было огромной редкостью и не слишком-то поощрялось, не очень принималось обществом. Омега должен был принадлежать альфе и рожать детей. А беты должны были искать себе бет (это было трудно, так как их было не так много) — или ложиться под альф, которые по каким-то причинам были согласны оставаться без наследников. Чимин со щемящим чувством жалости смотрел на спину отходящего от него Намджуна и не мог успокоить слёз, которые почему-то побежали из его глаз с новой силой.
