6.
5 июня 2023 г., 01:28
Джин был не просто красивым — Джин был божественно красивым. У него были большие выразительные круглые глаза с длинными, томно трепещущими ресницами, овальное лицо с нежной даже на вид шелковистой кожей, небольшой ровный нос и пухлые, откровенно манящие губы, которые часто складывались в обаятельную широкую улыбку. Грива чёрных, как вороново крыло, волос оттеняла светлую кожу и вилась непокорными прядями, когда он снимал свой неизменный головной убор — поварскую кокетливую шапочку, обычно лихо сдвинутую набок.
Совершенно неожиданными для такого чисто омежьего лица оказывались высокий рост — он был едва ли не одного роста с Намджуном — и широкие плечи, а также явно сильные руки с большими ладонями, тёплыми и мягкими, как убедился чуть позже Чимин.
Когда Джин пришёл на зов Намджуна, Чимин сидел, понуро глядя в тарелку с великолепно пахнущими свиными рёбрышками, и не мог остановить поток слёз, хотя очень уже этого хотел. Но боль не могла так просто оставить его, а проклятая омежья сущность умела отвечать на эту боль только одним мокро-солёным способом.
Джин подсел к нему и улыбнулся в ответ на полный невольного восхищения взгляд. А потом перевёл глаза на пустую тарелку из-под похлёбки, на тарелку с рёбрышками и, нахмурив богатые свои брови, пристально глянул на стоящего рядом со столом немного растерянного Намджуна.
— Джун, — сурово сказал он, — ты ведь сказал, что похлёбка сегодня удалась на славу?
— Как и всегда, Джини, — с готовностью улыбнулся Намджун, и на его щеках появились очаровательные ямочки.
— Но почему тогда этот милый омега, съев её, всё ещё плачет?
— О, н-нет… нет! — испуганно вскинулся Чимин. — Это не из-за похлёбки, я…
— Юноша! — поднял палец Джин, призывая его к молчанию. — Я, конечно, не знаю, как тебя зовут...
— Пак Чимин, — поспешно представился омега, привставая и пытаясь поклониться.
Джин закатил глаза и цокнул. Намджун весело хмыкнул и, с интересом глядя на них, присел напротив.
— Ну, что за суетливый омега! — с явной досадой продолжил Джин. — Такую красивую фразу мне испортил!
Намджун засмеялся, а Чимин растерянно заморгал:
— Ка… Какую фразу?
— А вот такую. — Джин приподнял брови и снова поднял палец, указывая на то, что сейчас будет что-то важное. — «Я не знаю, как вас зовут, и не хочу знать этого, пока вы не попробуете эти рёбрышки и не станете счастливее!»
Чимин невольно улыбнулся. Это показалось забавным, хотя, может, больше его насмешило то, как засмеялся Джин на свою же собственную шутку. Это был странный смех, скрипучий, нелепый, но отчего-то именно от него на душе у Чимина вдруг стало немного легче. И глядя на то, как смеётся вместе с ним Намджун, откровенно наслаждающийся видом довольного омеги-повара, Чимин внезапно подумал, что вообще-то можно и в этом жестоком мире найти радость.
— Ешь, — покровительственно похлопав его по плечу, сказал Джин. — Все проблемы решаемы, когда у тебя есть силы и желание. И желание у тебя возникнет, как только ты попробуешь этот божественный на вкус соус из рёбрышек.
Чимин снова засмеялся и подвинул к себе тарелку, а Намджун, с восхищением глядя на Джина, протянул:
— Какой ты всё-таки скромный, Джини, просто загляденье, а не омега.
— Я никогда не был скромным, Джуни, — парировал тот и поиграл бровями, откровенно отвечая на взгляд беты, — тебе ли не знать. Твоей скромности нам хватит на двоих… к сожалению, — добавил он уже тише, заставив Намджуна смутиться, что не укрылось от взгляда Чимина, который уже вовсю наворачивал невероятной нежности и вкуса рёбрышки и постанывал от наслаждения.
— У Чимина трудности, Джини, — отводя взгляд, перевёл разговор в явно более безопасное для себя русло Намджун. — И я имел наглость пообещать ему твою помощь.
Джин ухмыльнулся и подмигнул косящемуся на него Чимину, чей рот не переставал двигаться, а глаза так и норовили прикрыться от наслаждения.
— Твоя вера в мои способности умиротворителя сравнима только с твоей скромностью, — сказал он, и Чимин с каким-то странным удовольствием заметил, как покраснел в ответ на этот спорный комплимент Намджун, попытался было нахмуриться, но только тихонько вздохнул и снова осторожно погладил Чимина по голове, успокаивая, скорее, самого себя, чем омежку.
— Мальчик, кажется, настрадался от неприветливости наших соседей, — тихо сказал он. — У него... Впрочем, наверно, тебе стоит нам всё самому рассказать, да, Чимин?
— Дай ребёнку поесть, — недовольно ответил Джин.
За одним из столов в зале внезапно поднялась какая-то возня, там четверо молодых альф о чём-то бодро переругивались уже давно, но теперь их спор явно зашёл в тупик, за которым следует обычно мордобой, так что в зале стало сразу шумно.
— Эй, там, тихо! — внезапно прикрикнул, поворачивая к ним голову, Намджун. — Вы мешаете остальным! Выведу!
Чимин голову вжал в плечи от неожиданности — таким властным, суровым и уверенным был голос беты. Омега невольно с уважением и восхищением глянул на этого спокойного и даже с виду весьма безобидного человека, который умел так... А потом он невольно посмотрел на Джина. Тот глядел на Намджуна, всё так же развернутого к шумной компании и усмирявшего их окончательно своим взглядом — жёстким и холодным, и на лице старшего омеги была такая нежность, а в глазах сияли такие звёзды, что Чимин и сам невольно покраснел, чувствуя себя наглецом, подглядывающим за двоими влюблёнными. Потому что Намджун и Джин явно были друг в друга влюблены, и непонятно было, почему они до сих пор не вместе.
Нет, ну... Понятно было, почему их не примут, скорее всего, но разве это должно было мешать тем, кто настолько влюблён?
Может, и не должно было, но точно мешало, потому что когда Намджун вернулся взглядом к Джину, тот уже смотрел в сторону, и лишь на его невероятно красивых губах бродила немного растерянная и очень нежная улыбка. Которую Намджун, конечно, отнёс на счёт Чимина, судя по тому, как омутились лёгкой печалью его глаза и тут же смягчились черты выразительного лица. Он робко и сладко вздохнул, любуясь профилем старшего омеги, но как только тот поднял глаза, отвёл взгляд.
Взгляд же Джина, резко выдохнувшего и явно отставившего свои печальные мысли в сторону, снова обрёл сосредоточенность, и он сурово глянул на дожёвывающего последний кусочек мяса Чимина.
— Рассказывай! — уверенно приказал он. — И в подробностях, омежка. Потому что детали решают всё. И мы должны знать, с чем столкнёмся, когда начнём тебе помогать.
— А вы... — Чимин сглотнул невольные слёзы, тут же подступившие к его горлу. — ...хотите помогать?
— Хотим, — отозвался Намджун. — Нельзя такого милого мальчика оставлять без помощи в этом огромном и жестоком городе.
— Угу, — кивнул Джин, — столица и не таких сжирала без остатка. Сможем — поможем.
Чимин горько вздохнул и начал свой рассказ, решив на самом деле утаить лишь самое малое, уж совсем личное, что никак не могло касаться его положения. Например, то, что ему вот уже несколько дней больше всего на свете хочется узнать, как выглядит герцог Ким Тэхён — человек, погубивший его, сломавший его жизнь и подаривший такие ощущения, которых у него не было никогда до, точно не будет больше и которые он не в силах позабыть, хотя хочет этого всеми фибрами души.
***
Всё-таки бог любил, видимо, Пак Чимина, несчастного меченого омежку, который приехал в Столицу Первого Королевства, полный надежд, быстро разбитых суровой жизнью и изранивших его сердце острыми своими осколками, но почти сразу сумел встретить самых добрых людей этой самой Столицы. Джин, терпеливо дослушав его немного сбивчивый, но всё же вполне дающий понять, что с ним случилось, рассказ до конца, выдохнул громко и уверенно: — Сволочь этот герцог, вот что я вам скажу. — Тише, — сконфуженно прошипел Чимин, — прошу вас... Это же... Опасно. — И он глянул на Намджуна в поисках поддержки. Но лицо беты было мрачным, а по глазам читалось полное согласие с мнением Джина. Впрочем долго рассусоливать и жалеть Чимина они не стали. — А скажи, Намджун, — подумав, сказал Джин, — та комната, где я жил, когда сбежал от Хёнбина, до сих пор жива? — Чулан что ли? — хмурясь, спросил бета. — Жив, куда ему деться. — Это не чулан, — тут же повернулся Джин к печально понурившемуся Чимину, — он всё склонен преуменьшать, наш Намджун. У него отлично продуманный дом, и это не чулан, это небольшая комнатка под лестницей, очень уютная, укромная: в ней и спрятаться, если что, будет легко, и там есть небольшое оконце, правда крохотное, если честно, но летними ночами оттуда видно звёзды. А что ещё надо для счастья? — И Джин, улыбнувшись, ласково потрепал Чимина по голове. — Ничего... — Чимин сглотнул. — Вы хотите мне... сдать её? И он с боязливой надеждой посмотрел на прищурившегося Намджуна, который внимательно глядел на Джина. Но тот воинственно кивнул и ответил Джуну твёрдым взглядом. Бета вздохнул и отвёл глаза. — Если ты хочешь задержаться в Столице, а не возвращаться к отцу, — улыбнулся Джин, заглядывая Чимину в глаза. — Только ведь подумай: что тебя там ждёт? Разве есть у тебя... — Джин! — внезапно прервал его Намджун. — Ты ведь понимаешь, на что ты толкаешь мальчика? Там его ждёт какое-никакое, но определённое будущее! — Будущее? — возвысил голос Джин, и взгляд его стал колючим, а сладкий аромат печёных яблок с корицей — природный аромат, который до этого едва был слышен, — усилился, в нём появилась лимонная, островатая кислота. — Будущее в постели ненавистного братца? Под рукой отчима, ненавидящего и презирающего его? Ты об этом "будущем", Джун? Чимин снова сконфуженно вжал голову в плечи. Но сердце благодарно и тревожно забилось: он прекрасно понимал, что Джун обеспокоен, но всей душой Чимин стремился к Джину, который просто озвучивал самые его страшные мысли — озвучивал с пониманием и сочувствием, так, словно говорил о чём-то знакомом и близком. — Тише, — мягко попросил Джун. — Ты смущаешь его. Прошу, Джин, я тебя понимаю. — Он смотрел на сердито нахмуренного омегу, нервно перебирающего пальцами по рукаву, умоляюще и очень ласково. И голос его был тихим и печальным, когда он продолжил: — Твоя боль не прошла, ты не излечен и сам, Джини, но... Ты был взрослее его, и у тебя не было выбора, понимаешь? Ты был другим, когда... — Он замялся под тяжёлым взглядом поднявшего на него глаза Джина. — ...ммм... Когда пришёл сюда впервые. Не сравнивай мальчика из провинции с жителем Столицы, который здесь с детства и всё об этом проклятом и прекрасном городе знает! Джин быстро опустил глаза и упрямо покачал головой, не соглашаясь, а Джун, вздохнув, заговорил снова: — Можно ведь просто обратиться к его отцу, всё объяснить и... — Он тяжело вздохнул и сказал тише и как-то... слабее что ли: — ...просто жить, Джин. Понимаешь? Жить, не беспокоясь о крыше над головой, куске хлеба и своей безопасности среди наглых и жестоких людей, привыкших к свободе и смелости в отношении трепетных омежек, неспособных за себя постоять! Не думаю, что, если Чимин пожалуется отцу, расскажет всё именно так, как рассказал нам — без прикрас, с полным понимаем своей вины в случившемся и без претензии на какое-то особое отношение, попросит всего лишь приюта и честной жизни... Неужели отец ему откажет? Джин раздул ноздри, но не ответил, лишь впился взглядом в красного, как рак, Чимина. А у того в голове крутилось игрушечным волчком одно: "Откажут... Выгонят... Не вернусь ни за что! Не смогу, не выдержу позора... Нет, нет... Откажут... Выгонят..." — Ты умный, Намджун, — тихо и напряжённо сказал Джин, — но слишком был счастлив в своей семье и поэтому веришь в силу родства. Намджун внезапно зло нахмурился, вдохнул, чтобы возразить, но лишь крепче сжал губы, и Чимин понял, что это не первое столкновение этих двоих в таких вот спорах. А Джин между тем упрямо мотнул головой и продолжил: — Нет, нет, не спорь! Ты ведь знаешь, как я завидую, что у тебя были любящие родители, которые сделали тебя таким добрым, честным и искренним. Но ты и сам понимаешь: не все такие, какими были почтеннейшие тавернщики Ким, да благоволят им ангелы на небесах! А самое обидное, что ты искренне не понимаешь главного: с меткой на шее у Чимина там, в том ужасном доме, откуда он бежал, только одно будущее: постоянные насмешки, травля, жестокость со стороны родных при полном равнодушии и попустительстве отца. Потому что раньше он защищал вроде как честь своего сына, надеясь, видимо, выдать его замуж и по-честному сбыть с рук, а теперь... — Джин остановился и вдруг закрыл дрожащему от сдерживаемых рыданий Чимину ладонями уши. Но тот всё равно услышал: — А теперь это всего лишь порченый товар для этого бездушного человека, Джуни. Поверь: он пальцем не пошевелит, чтобы спасти мальчика. И отказав ему, ты просто обречёшь его на гибель. Потому что я бы лучше кинулся в озеро Лунь, чем вернулся в дом, где меня, как шлюху, отдали в постель альфы, чтобы тот заплатил им своей благосклонностью! Из глаз Чимина хлынули слёзы — настолько большой и горькой правдой было то, что сказал Джин. И старший придвинулся к нему и прижал его к своей груди. — Откажешь ему — и я заберу его к себе, — тихо сказал он. — Не откажу, — так же тихо сказал Намджун. — Чу... Та комната — она твоя, Чимин. В качестве платы будешь работать по дому. Я всё равно собирался брать прислугу. И Чимин зарыдал сильнее, потому что вдруг огромный, тяжёлый камень, придавивший его к земле, когда ему отказали в Академии, когда он понял, что обречён, внезапно обратился пушинкой от одуванчика и взмыл в проясневшее небо к мягко улыбающимся ему пухлыми красивыми губами солнышку. Когда он принёс свои вещи от вдовца Маро, который проводил его благожелательной улыбкой и пожелал добра и удачи на новом месте, Джин и Джун показали ему его новое жилище. Это была на самом деле очень милая, аккуратная, хотя и крохотная комнатка с белёными стенами, узкой кроватью и небольшим столиком рядом с ней. Когда старшие закрыли за собой дверь, оставляя счастливо улыбающегося Чимина одного, он кинулся на постель, ощущая себя по-настоящему в безопасности. А потом он услышал, как, поднимаясь по лестнице, что была у него над головой, Джун негромко спросил: — А что мы будем делать, когда у мальчика течка начнётся? Чимин замер, зажмурившись с забившимся гулко и болезненно сердцем — и вдруг вспыхнул огнём на мгновение проклятый шрам у него на шее. — Я не знаю, — ответил Джин. — Правда, Джун, не знаю. Но сегодня же схожу к аптекарю Вогу, спрошу, чем можно облегчить боль. — Хорошо, — помедлив, сказал Джун. Они остановились где-то на половине лестницы, обсуждая эту важную тему, и Чимин вдруг ощутил огромную, всепоглощающую благодарность к этим совершенно ведь ему незнакомым людям, которые говорили о нём с такой тревогой, с таким искренним желанием помочь, какого он, наверно, и не встречал в своей жизни до этого. — Я дам тебе денег, Джин, — снова заговорил Джун. — Не знаю почему, но мне безумно жаль этого мальчика. Я впервые вижу омегу, который столько сделал, чтобы попасть в Академию. Туда ведь чуть не силком тащат сынков богачей, а этот малыш... Столько всего вытерпеть, чтобы какой-то мерзавец всё вот так тебе испортил... Возьми деньги, Джин, и пусть Вог не скупится. Сейчас важно, чтобы он пережил эту течку, ведь никто не сможет ему помочь, ты же знаешь... — Он остановился, замявшись. — Я знаю, — отозвался Джин. — И я возьму деньги, Джун, хотя хотел брать только свои. Но ты... — Лестница скрипнула, и Чимин, заёжившийся в углу своей постели и красный от стыда из-за того, что невольно подслушивает, почувствовал, как сладко заблагоухали печёные яблочки. — Ты самый прекрасный человек из всех, кого я... Джун... Почему ты... ну же... — Джини... — Голос Намджуна вдруг стал странно низким, умоляющим, срывающимся. — Джини... Не губи меня... То есть... Ты не понимаешь, ты ведь... Я не должен!.. Не могу так с тобой!.. Не прощу себе... Дж... Джини... лю... мхм... Снова короткий и жалобный скрип лестницы — и отдаляющийся негромкий, полный обиды голос: — Самый прекрасный идиот на свете, Джуни. Прекрасный — но идиот. — И тяжёлый, хриплый вздох-всхлип.***
Чимин блаженствовал. Никогда в жизни, наверно, не чувствовал он себя так хорошо, как здесь, на службе у Ким Намджуна, владельца харчевни "Кружка эля", который нанял его практически экономом в свой холостяцкий дом. Сам Намджун чуть свет уходил на рынок за продуктами, а потом шёл в харчевню, где работал до позднего вечера, закрывая её тогда, когда уже все пьяницы-гуляки расползались по своим норам. В самой харчевне кормил его Джин. Сначала они вроде как договорились, что Чимин будет ещё и готовить для себя и хозяина, чтобы у Намджуна была еда, когда он будет приходить на ужин домой. Но так получалось, что, наоборот, это Намджун таскал домой оставшееся из котлов харчевни, чтобы накормить своего работника и поесть самому. И Чимин не противился: стряпня Джина была выше всяких похвал. Сам Чимин неплохо умел готовить, но поперёд батьки не лез, с нижайшей благодарностью принимал благородное желание Намджуна вкусно его кормить тем, что и так уже было приготовлено. С любовью, надо заметить приготовлено — а такое уж всяко будет вкуснее. За эту благородную щедрость Чимин сполна платил своему доброму хозяину, отдавая всего себя дому Намджуна. Он всё в этом доме перемыл, перетёр, перечистил, вылизал до блеска — от самой маленькой кастрюли на небольшой, но уютной кухоньке до самого дальнего угла в крайней из четырёх комнат. Естественно, всё это с разрешения Намджуна, который был вообще весьма равнодушен, когда речь шла о его собственном имуществе в доме. Вот своей харчевней он дорожил по-настоящему, трясся за каждую половицу там, за каждый стул, потому что она досталась ему от родителей, погибших в большом пожаре, который случился в Столице три года назад. Сгорели вместе с домом тавернщики Ким, а вот харчевню спасли добрые люди. Намджун вскоре купил себе небольшой домик, но теплом так к нему и не проникся, кажется. И ничем из того, что смог там скопить за это время, не то чтобы не дорожил, но относился к этому как к чему-то неважному, не заслуживающему трепета. А вот Чимину до дрожи нравилось всё в этом доме, аккуратном, добротном и каком-то... добром что ли — прямо как его прекрасный хозяин. Так что он перебрал и перетряхнул каждый сундук, уговорил Джуна отдать старьёвщику с десяток штук никуда уже не годного белья, купленного когда-то явно второпях и через вторые руки, и вместо них разориться на четыре штуки качественного, из отличного хлопка, и даже одно — льняное, которое тут же припрятал в дальний сундук. — Найдётся и ему применение, — деловито сказал он хлопавшему от удивления глазами Намджуну. — И не смотри так на меня. — Чимин нахмурился в ответ на сурово насупленные брови Намджуна. — У каждого должно быть приготовлено... такое. Если есть такая возможность. Джун нахмурился и сделал вид, что намёка не понял. В вопросах своей личной жизни и будущего он был упёрто непробиваем. Лишь пробурчал недовольно что-то насчёт расточительности Чимина, но тот видел, что это было только для порядку, чтобы не баловать его властью. На самом же деле бете явно доставляло огромное удовольствие возвращаться в тщательно протопленные комнаты, чистые, освежённые нехитрыми букетиками. Их Чимин наловчился делать из цветов, которые покупал у цветочника Мака. И вот насчёт цветов Намджун и слова не говорил: как-то признался, что очень любит цветы. Особенно белые розы. Но они были страшно дорогими, предметом большой роскоши, так что он мог лишь любоваться ими издали в витрине, но никогда ни одного цветка не купил. На самом деле Чимин стал покупать цветы, наверно, потому, что господин Мак, почтенный омега-цветочник, был одним из немногих соседей, которые не смотрели на Чимина презрительно и не шептали за его спиной о том, с какими именно желаниями Ким Намджун, почтенный бета, уважаемый в квартале человек, взял внезапно меченую шлюшку. Впервые, когда Чимин остановился около витрины цветочной лавки, с восхищением глядя на огромные белые пионы и нежную сирень, господин Мак улыбнулся ему и сказал: — Ах, милый, с твоим ароматом и красой ты можешь легко затмить любой цветок в моей лавочке. И место тебе явно не в нашем скромном квартале — такому-то яркому цветку. Чимин смутился, поблагодарил добродушного цветочника взглядом и с тех пор стал захаживать в лавку Мака, чтобы вдохнуть сладостный аромат цветущей весны и послушать его мирную трепотню обо всём, что делалось вокруг. Но именно около этой лавочки несколько раз Чимин и слышал, что о нём говорили. И это было ужасно обидно и неприятно, потому что он старался лишний раз из дома Намджуна нос не совать, никому не досаждал, ни к кому в знакомые не навязывался. И всё же говорили, что он суетится по дому почтеннейшего Кима и лишь делает вид, что способен на что другое, кроме как раздвигать ноги. Сначала раздвинул их перед каким-то альфой и получил метку, а теперь добрался и до уважаемого господина Кима. И — да, беты не выходили замуж за омег, но, очевидно, уважаемый Ким Намджун из "иных". Конечно, он ни в коем случае не собирается связывать себя с этим стыдным, нет, боже упаси! Он лишь удовлетворяет этим молодчиком свои естественные — в самом соку мужчина! — потребности. Потому-то он до сих пор, при всей своей стати, красоте и чудесном характере один, без достойного альфы. Но ведь и на солнце есть пятна. А вот Ким Намджун, чудесный бета, предпочитает омег. Что же, у всех свои недостатки, но как появится солидный какой альфа на горизонте — выгонит он эту шлюху, чтобы не порочила своим смешанным запахом и стыдным шрамом честный дом. Впервые услышав это, Чимин долго плакал, зарывшись носом в подушку, чтобы Намджун не услышал его. И не потому плакал, что ему было обидно за себя — нет. Ему было больно от того, что он портит Намджуну своим присутствием жизнь. А утром, когда он уже было решился сказать о своих намерениях всё же оставить гостеприимный дом беты, тот опередил его. — Я знаю, что ночь у тебя была неспокойной, Чимин, — внушительно сказал он омеге за завтраком. — И, как я понимаю, тебя обидели. Не я — потому что мы с тобой вчера и не виделись толком. А значит, кто-то из окружающих. Думаю, ты услышал, что о нас с тобой болтают. — Чимин потупился и, покраснев, кивнул. Намджун удовлетворённо усмехнулся и спросил: — А знаешь, что об этом всём говорит Джин? Чимин тут же поднял на него удивлённый взгляд и помотал головой. — А он говорит, — наставительно продолжил Намджун, — что обсуждают только тех, чья жизнь полней, ярче и интересней, чем жизнь умеющих лишь трепаться. И это... — Намджун поднял палец и сказал, явно подражая тону Джина: — ...повод для гордости, а не причина для слёз! Чимин невольно улыбнулся — так похоже получилось у Намджуна изобразить милого Джина, что слёзы на глазах омежки высохли и он, вздохнув, согласно кивнул головой. Джин, кстати, частенько захаживал в обед, в свой перерыв, к Чимину, они пили душистый чай с заварками, которые приносил старший, ели булочки, испечённые Чимином, и болтали обо всём на свете. Правда, случалось это не так часто, как хотелось бы Паку, но служило поводом для особой, очень большой радости. И вскоре болтовня злых соседей стала такой обыденностью в жизни Чимина, что он перестал обращать на неё внимание. Продавали ему всё, что ему было нужно, без вопросов: знали, в каком доме он живёт, а репутация у Намджуна была безукоризненной... до того как он связался с меченым омегой. А когда об этой самой репутации Чимин с печалью высказался всё же Намджуну, тот лишь устало вздохнул и потрепал его по голове: — Собака лает — ветер носит, Чимин. Живи по чести, работай от рассвета до заката, будь честен с собой и достойными людьми — и никакие злые языки не помешают тебе крепко спать в своей постели. Думаю, они устанут скоро, привыкнут к твоему прекрасному личику в окнах моего дома — и ты перестанешь быть яркой звездой их посиделок. Просто потерпи. Слава людская — волна. Пришла, накрыла — и пеной разошлась. Смыл с себя соль и пену — и снова чист и улыбаешься. Главное, чтобы внутри было чисто, понимаешь? Чимин, заслушавшийся мерно и мягко звучавшего голоса, заворожённо кивнул. Да... Да, конечно. Чимин был честен с собой. Он не жалел ни о чём из того, что сделал. Всё к лучшему было, наверно. Только вот Академия по-прежнему светила неугасимой звездой мечты в его душе и томила её болью растоптанной надежды. А так... Хотя, если надо было быть честным с самим собой, то Чимин не мог назвать себя чистым внутри. Именно поэтому и сны ему снились не светлые, а... сладкие, горячие, стыдные... Но это была не его вина, не его! Эти проклятые сны, вызванные ночными обманками с участием ненавистного герцога Ким Тэхёна, который всё никак не желал оставить обесчещенного им омегу в покое, звал, манил, целовал до обморока и ласкал — не больно, как было на самом деле, а нежно, с любовью... — эти сны Чимин просто переживёт. И о том, что они не уходили, а наоборот, становились лишь ярче, он старался не думать. У него было полно дел, у него было по горло забот. Он чистил ковры и спорил с Намджуном о запасах, которые следовало не копить, а хоть как-то использовать, он чувствовал себя необходимым человеком, с мнением которого считались, — и был счастлив. Счастлив, слышишь, герцог Ким! Чтоб ты лопнул, проклятый! И если что и огорчало Чимина больше, чем трепотня соседей, так это то, что Намджун-то как раз счастливым не был. И несколько раз, вставая ночью, чтобы напиться, слышал Чимин, как стонет бета... во сне ли, или нет — но стонет глухо, жарко. И всё одно и то же: — Джини... Джини.. Мой Джини... Сладость моя... Уж что он там делал с этим именем на устах, добрый и мудрый Ким Намджун, Чимин не знал — и не желал бы знать. Но то, что в этих стонах было страдание и мука, что снился Намджуну Джин и что муки беты были напрасными, глупыми, нелепыми, — это было Чимину слишком очевидно. Ему хватило пары часов наблюдения за этими двумя в первую же их встречу, а потом несколько раз послушать, что Джин говорит о Намджуне, чтобы понять, что чувства беты более чем взаимны. И Чимин ничуть не удивился бы, если бы узнал, что Джин наверняка этими же ночами так же в своей одинокой постели стонет имя Намджуна, и сны ему наверняка снятся такие же горячие. Ведь они постоянно были рядом, работали, спорили, радовались богатым купцам и их серебру, стояли плечом к плечу в жизненных трудностях — будь то очередное повышение налогов или воровство — и всё же вот поди ты... Как можно быть таким слепыми или упёртым? Нет, дело было явно не в Джине. Это всё был Намджун, Чимин был в этом полностью уверен. Потому что не рассмотреть в чудном взоре круглых ярких Джиновых глаз глубокое чувство не смог бы лишь слепой, а Намджун слепым не был. Но он упрямился, упирался рогом — и отталкивал омегу. Причём, как понял Чимин по некоторым неловким и обиженным замечаниям Джина, иногда — в прямом смысле этого слова. Чимина это изумляло до глубины души. То есть в отношении его самого и его дурного влияния на репутацию Ким Намджуна этому самому Намджуну на мнение соседушек было глубоко наплевать, а о том, что скажут о нём и Джине он так переживает? Или почему? Чимин искренне не понимал своего хозяина. И Джина, который обладал вполне боевитым характером, а такое отношение Намджуна терпеливо сносил и сохранял к нему трепетную нежность, — не понимал тоже. Чего они боялись оба? Что кто-то упрекнёт Джина, станет над ним смеяться? Нет! Джину на это было слишком очевидно наплевать! Чимин хмурился и кусал губы, смахивал с лица пыль, осматривал критически приведённую в порядок полку в чулане с запасами и вздыхал. О том, чтобы заговорить об этом с Намджуном, речи не шло. Не его, Чимина, это дело, нет, не его... Не его же?***
Дни летели быстро, прошло три месяца, как судьба закинула Чимина в Столицу и подарила ему самое большое разочарование в его жизни и самых лучших в его жизни людей. Дом Намджуна быстро стал слишком чистым под неусыпным присмотром Чимина, и наконец Намджун, утомлённый нытьём Чимина о том что ему скучно и грустно, разрешил омежке начать помогать ему в харчевне — на кухне, в дальнем уголке, за мытьём посуды. Сначала. А потом случилась болезнь Намджуна, когда он слёг с приступом болей в спине, и тогда Чимину разрешили — с тяжёлым сердцем и зубовым скрежетом — встать за стойку. К этому времени Чимин уже многое знал и сам, да ему к тому же помогали два помощника Намджуна. Первый — весёлый и бойкий омежка Лухан, рыженький, отчаянно лопоухий и отбою не знавший от ухажёров, которые велись на его круглые весёлые глаза и острый язычок. Второй — спокойный, невозмутимый, очень ответственный и опрятный бета Сухо, который был старше Чимина, но был приветлив и вежлив с ним, признавая в нём замену хозяину. Встав до зари, Чимин тщательно умывался мылом с душистыми травами, как подсказал ему Джин, надевал закрытую рубашку с воротом под подбородок, подкатывал рукава, чтобы всё же не было так жарко, а метка была скрыта, и, широко и светло улыбаясь многочисленным посетителям харчевни, становился за стойку. Они выстояли тогда — без расхворавшегося Намджуна и почти без Джина, который только наготавливал с утра побольше — и тут же убегал к упрямому своему бете — ухаживать и терпеть его ворчание по поводу того, что он не маленький, а харчевня без присмотра. Вернувшись и обнаружив, что драгоценная его харчевня на месте и ничего не потеряла, Намджун, тяжело вздохнув, разрешил Чимину остаться в ней помощником, тем более, что посетителям милый солнечный омежка очень понравился. Они шутливо спрашивали у невозмутимого Намджуна, откуда у него такое сокровище, на что тот спокойно отвечал, что места знать надо. Лето выдалось в этом году раннее, жаркое, цветастое и ароматное. И клубника появилась рано, а Чимин обожал клубнику. И когда Намджун и Джин притащили с рынка две огромные корзинки, чтобы перебрать и наварить своего варенья, Чимин весь погрузился в эту работу: он самозабвенно перебирал спелые сочные ягодки, обрывая зелень и отделяя чуть повреждённые от совершенных в своей красе. Посетителей в этот ранний час было немного, так что Лухан и Сухо справлялись отлично сами. Они ещё и успевали перебрасываться ленивыми смешками, как всегда, и сплетничали насчёт свадьбы соседского омеги из простых и бедных с каким-то там весьма зажиточным купчиком из другого города. Лухан говорил, что никогда им не быть счастливыми: выходить надо лишь за ровню, чтобы не было у мужа повода лишние упрёки кидать, а Сухо стоял за то, что если любовь — то и всё равно. Чимин же молча улыбался, внутренне удивляясь, что бета в этом споре был за чувства, а омега руководствовался разумом. Чудеса. Хотя, конечно, за Луханом стоял опыт, а вот Сухо был наивен и чист: у него не было пока в жизни даже и того, кто ему хотя бы немного нравился, хотя, надо сказать, что альфы, не обходили вниманием его ловкую стройную фигуру и нежное спокойное лицо с большими выразительными тёмно-карими глазам. Он был очень красив — Сухо. И только отсутствие запаха, наверно, пока мешало ему завоевать чьё-то серьёзное внимание. А вот у Чимина запах был. И, кажется, сегодня его было в избытке, потому что он уже какое-то время испытывал неудобство от пристального внимания троих альф, что сидели здесь с самого открытия, заказывали кружку за кружкой, потом заказали мяса и всё пялились на него то по очереди, то все вместе. Сначала он и не заметил этого внимания, но потом понял, что они именно на него постоянно посматривают, сидя без дела. То ли ждут кого-то, то ли следят за кем-то. Когда он подумал о последнем, его сердце невольно сжалось и он украдкой окинул остальных посетителей харчевни тревожным взглядом. Никого подозрительного не было: несколько завсегдатаев, пара пьяниц за низенькими "чёрными" столиками в дешёвой части харчевни. Ни одного хоть сколь-нибудь заслуживающего внимания гостя не было. Хотя нет... Был. Этот человек тоже сидел почти с самого открытия — у дальнего от выхода окна, чуть дальше Чимина. Пак задумчиво окинул его взглядом. Да, мужчина был явно богат. И... о, боги, как он был красив! Когда омега стал украдкой его рассматривать, он как раз повернулся так, что солнце хорошо осветило его лицо: светлокожий, с высоким скулами, румяными красиво очерченными губами, выразительного разреза глазами, томно прикрытыми длинными ресницами, и высоким чистым лбом, с которого была убрана наверх, по последней столичной моде, чёлка. Волосы у мужчины были пышными, иссиня-чёрными и отливали на солнце драгоценными искрами. Чимин так увлёкся разгадыванием его гордо расправленных плеч, укрытых лёгким алым плащом с драгоценной вышивкой, его широкой груди, через которую вилась шитая золотом перевязь, что не заметил, что мужчина уже какое-то время отвечает ему откровенным взглядом. А заметив его хитроватый прищур, Чимин чуть не подавился от смущения, испуганно кинул на него ещё один взгляд — и замер, едва выдохнув от восхищения. Мужчина ему улыбнулся. Это была... странная улыбка: она обнажала белоснежные зубы, делала его губы словно бы квадратными, а всё лицо его — ярким, молодым и... невероятно красивым! А главное — вот досада — на эту улыбку невозможно было не ответить. И Чимин улыбнулся... Робко, чуть напрягая губы, словно бы пытаясь остановиться — и не в силах сделать это. А потом альфа (Чимин был уверен, что это был альфа, хотя и не чуял его аромата) приподнял кружку с элем, будто салютуя глазеющему на него омежке, и припал к ней, не сводя с него своего тёмного пристального взгляда и выпивая за его здоровье. Чимин почувствовал, что краснеет. Это откровенное внимание такого красивого альфы было ему приятно — чего уж тут говорить. Ведь вообще-то альфы здесь к нему не лезли и внимание оказывали лишь весьма условное: несколько приятных слов и тёплые улыбки, почти братские. Пусть и не видели они метки, пусть и сбивал их запах душистого мыла, но, видимо, что-то внутри подсказывало им: с ним нельзя. И они не смели ни руки распускать, как порой бывало с Луханом, ни глазки ему строить, как было с Сухо. И Чимина, к его чести, это более чем устраивало! Не подумайте ничего, но... Но этот альфа был таким красивым... Что такого, если Чимину просто приятно, что он обратил на него внимание? Омега снова воровато стрельнул взглядом на стол, за которым сидел привлёкший его внимание человек, и вздрогнул: альфа уже стоял, роясь в своём кошельке. Потом он бросил на стол, судя по звуку, полноценный золотой, и Чимин невольно снова улыбнулся: молодой, красивый, ещё и богатый, и щедрый. Поистине, к некоторым природа так добра... Проследив взглядом альфу дальше, он невольно дрогнул и замер, испуганно тараща на него глаза: альфа шёл прямо к нему. Остановился рядом, он отвесил Чимину грациозный поклон и впился до странности пристальным взглядом в лицо омеги. Этот взгляд отчего-то всерьёз встревожил Чимина, и он невольно отпрянул, упираясь в твёрдую спинку лавки, чтобы быть хотя бы чуть-чуть дальше от альфы: казалось, тот был как-то уж слишком близко. Но лицо мужчины, несмотря на откровенный и хищный взгляд, было вполне доброжелательным, он лишь слегка шевельнул ноздрями. Это было не очень-то вежливо, но Чимин не особо разозлился. Он ведь сидел в общем для всех месте. Что с того, что этот красавчик его обнюхал? Дело житейское. Вот только глаза у мужчины как-то слишком ярко вспыхнули, а губы сложились в чуть насмешливую улыбку, такую какую-то... опасную что ли. И даже вроде.... знакомую?.. Чимин быстро отвёл глаза и нахмурился. Что за дикие мысли? Альфа прошёл мимо него, овеяв его лёгким ароматом чего-то неясного, он тоже, видимо, скрывал свой запах, как это делали все аристократы, и вышел из харчевни. Ну, и отлично... Чимин выдохнул и только тут понял, что с того момента, как альфа поднялся из-за стола, он едва мог дышать. Что-то тревожное шевельнулось у него в душе, но он упрямо отогнал эту странную и непонятную тревогу. Что с ним? Альфа как альфа. Много их таких. Чем он так вдруг задел Чимина? Может, тем, что улыбнулся ему? Тем, что оставил так много на столе? Тем, что... вслед за ним поднялись и вышли те трое, что до этого всё пялились на Чимина?.. Но у альфы была шпага, так что он справится. Конечно, справится! Ещё чего! Чимин тихо вздохнул и торопливо выглянул в окно, но там лишь суетливо бежал поток людей, повозок и лошадей — все шли по своим делам, отмечая начало жаркого дня. И всё же... Всё же... Внезапно у него заныла метка. Чимин невольно, как и всегда, когда она напоминала о себе, прикрыл её рукой и немного потёр. Ладно. Ладно! Он только выйдет чтобы посмотреть. Конечно, эти четверо — альфа и трое его преследователей, уже ушли. Вряд ли они станут ссориться рядом с "Кружкой эля": здесь всегда было тихо, здесь не бывало потасовок. Чимин встал, окликнул Сухо, сказав, что подышит воздухом, и, торопливо подворачивая спавшие рукава, вышел из харчевни. Конечно, никого не было. Только те, кто и должен был быть. Чимин поднял голову и прищурился на жаркое солнышко, что было уже почти в зените. И вдруг сбоку от него мелькнуло алым, он дёрнулся и повернулся туда. Красавец-альфа стоял на противоположной стороне улицы и рассматривал что-то блестящее в руках — мелкое, кольцо или пряжку... что ли. "Просто предупредить его, — завертелось в голове у Чимина. — Пусть будет осторожнее. Предупреждён — значит вооружён. Почему нет-то? Ну, и что, что мы не знакомы, разве обязательно быть знакомыми, чтобы сделать доброе дело?" И ноги сами понесли его к альфе. А тот, вдруг оторвавшись от рассматривания предмета в своей руке, поднял взгляд — и застыл на несколько мгновений, не отрывая его от походящего к нему Чимина, словно не веря своим глазам. А потом быстро сунул предмет в карман камзола и чуть склонил голову, явно ожидая, когда омега подойдёт поближе. Чимин остановился в паре шагов от него, чуть задыхаясь от волнения. Он смял свой фартук, который забыл снять, а потом, вспомнив о манерах, поклонился альфе. Тот невольно поднял брови и... медленно слегка склонил голову в ответ. — Добрый день, господин, — начал, решительно взяв себя в руки Чимин (в конце концов — всего лишь предупредить!). — Я хотел сказать, чтобы вы были осторожнее, чтобы по сторонам смотрели, потому что, кажется, за вами идут какие-то люди! Предупредить хотел вас! — Он выпалил это на одном дыхании и остановился, прикусывая губу и подбирая слова, чтобы объясниться. — Предупредить, м... милый? — глубоким, мягким голосом переспросил альфа, и у Чимина внезапно острые мурашки побежали от этого голоса. Почему?.. Не давая себе долго думать, Чимин решительно нахмурился и сказал как можно твёрже: — Да, предупредить. Вслед за вами от нас... из харчевни... вышли трое... Они, кажется, следили за вами, ждали вас... Так что вы уж... ну... будьте осторожны, господин. Как бы они чего не замыслили! На лице у альфы было написано такое неподдельное изумление, что Чимин и сам растерялся. Что он сказал-то такого? Чёрт... Не надо было. Он почувствовал, как жарко краснеет, быстро поклонился снова и пробормотал: — Впрочем, может, мне это только так показалось. Простите, если потревожил напрасно! Он резко развернулся, чтобы уйти, и вскрикнул от неожиданности: перед ним, в паре шагов, стояли те самые трое, от которых он пытался спасти альфу. Быстро развернувшись обратно, он крикнул пристально меряющему его взглядом мужчине: — Это они, господин! Берегитесь! И тут его схватили за плечи и дёрнули назад, впечатывая спиной в крепкую альфью грудь. — Отпусти его, Юнджо, — вдруг холодно сказал красавец. — Быстро! Тронешь ещё раз — останешься без башки. Ну, живо! Чимин широко распахнул глаза. О, нет, нет, нет! Сердце его, до этого бившееся загнанной белкой, на миг, казалось, остановилось, поражённое острой иглой. Этот голос... Руки, державшие его, разжались — и он чуть не рухнул на мостовую. Не сводя полного ужаса взгляда с красивого лица альфы, которого он так глупо кинулся "спасать", Чимин сделал шаг в сторону и беспомощно оглянулся: трое мужчин стояли слишком близко, не оставляя ему никакой возможности бежать. Крикнешь — вряд ли докричишься до харчевни. Да и там только Сухо с Луханом: Джин в кухне, Намджун на переговорах о закупке большой партии муки и овощей на Праздник лета... — Что же, — хмыкнув, заговорил альфа... то есть... — Не так я думал обустроить нашу встречу, но я счастлив, что всё-таки смог тебя найти, дерзкий мой беглец. И ещё: я ужасно рад тебя снова видеть, моя жемчужинка... И Чимин не выдержал. Вскрикнув, он развернулся и в каком-то безумном отчаянии, непонятно почему — просто потому, что всё внутри него орало: беги! — попытался проскользнуть между альфами, окружившими его. Но почти в то же мгновение он почувствовал на плечах твёрдые пальцы, рванувшие его опять назад. И над ухом мягко зазмеился слишком хорошо знакомый шёпот: — Нет, жемчужинка... Больше ты от меня не убежишь...
