Освободи меня! (18+)

— Отпустите меня! Пустите! Чимин рванулся из рук герцога с такой силой, что у него почти получилось. Но в следующее же мгновение руки, что смогли его удержать, стали жёстче, прижали ближе, а ухо обожгло шёпотом: — Дёрнешься ещё раз — я кликну жандармов, Чимин. Они не просто отдадут тебя мне, но ещё и арестуют того милого бету, в чьей постели ты обретаешься всё это время, сбежав от пометившего тебя альфы. Чимин замер, не веря своим ушам. А герцог продолжил уже откровенно зло: — Знаешь, что бывает за укрывательство разыскиваемых меченых омег? — Меня никто не искал! — взвился Чимин, снова делая мучительную попытку вырваться. Трое альф, которые помогли герцогу его поймать, теперь стояли к ним спиной и прикрывали их от прохожих, которых в этот полдневный час с этой стороны улицы, как всегда, было немного. Так что никто не мог помочь Чимину. Да никто бы и не сунулся к четверым хорошо одетым альфам, которые зачем-то зажимают омежку-простачка, помощника хозяина харчевни, который попался им в лапы. — Я обшарил все окрестности замка твоего хозяина, малыш, — прошипел Ким, — я нанял целый отряд, чтобы искать тебя в Айкосе, а потом и в Столице! О, я проклял себя, что не запер тебя в той комнате! Но я никак не думал, что моя добыча окажется такой прыткой! — Я не ваша добыча! — снова в отчаянии крикнул Чимин. От ненависти у него судорогой свело челюсти, он резко выдохнул и хотел уже было обругать герцога по-чёрному в безумном желании быть лучше избитым им, чем увезённым в его дом в качестве меченой подстилки. Но герцог вдруг резко оттянул ворот его сорочки, едва не порвав его, и впился губами в его метку. Всё тело Чимина, высоко и жалобно ахнувшего от неожиданности, пронзило острым наслаждением, он дёрнулся, вытянулся струной и вцепился в руки Кима, удерживавшие его за талию и через грудь. А когда, совершенно потеряв стыд и совесть, альфа стал, глухо рыча, посасывать место метки, оставляя там откровенный след, Чимин почувствовал, что сейчас кончит — настолько ярким безумием отдалось это по всему его телу: от шеи до кончиков пальцев на ногах. И в следующее мгновение он почувствовал, как по его ногам сзади под широкими штанами горячей дорожкой стекли несколько капель густой смазки. От страха и стыда, охвативших его, ему захотелось завыть, но он смог лишь выдохнуть жалобно: — Н-не... не-ет... — и умоляюще всхлипнуть. — Ты мой, омежка, — прошептал ему альфа, опаляя его ухо своим горячим дыханием. — Я могу поиграть с тобой ещё немного и увезти тебя к себе мокрым не только сзади, но и спереди. И кричи — не кричи, ты всё равно мой, никто не вправе встать между тобой и мной, ты же понимаешь это? Кивни, если понимаешь? Чимин стиснул зубы: отрицать очевидное было глупо. Начни герцог сильнее кусать ему метку, и он тряпичной куклой забьётся в его руках, покорный, совершенно обезволенный, кончающий от того, что его ласкает тот, чьим ароматом отравлена его кровь, чьё клеймо принадлежности он носит на себе. Он слышал об этом, но никогда в жизни не думал, что его это коснётся. Он мечтал о любимом альфе, который однажды попросит у него право поставить ему метку, и уж точно никогда не думал, что станет игрушкой того, кто сделает это вот так — бесстыже, нагло, без разрешения. Даже отпетые насильники не делали этого со своими жертвами: всё-таки метка в какой-то степени действовала и на альфу тоже! А вот этот чёртов герцог взял и сделал! И никто не будет помощником Чимину, если он попытается отстоять себя у этого мерзавца. Пометив его, герцог Ким заявил на него свои права, а Чимин, позволив ему это, не воспротивившись вовремя, подтвердил своё согласие. Именно так это будет выглядеть для любого со стороны. И все законы этой страны будут на стороне Ким Тэхёна, великолепного герцога, члена семьи правящей династии. А любой, кто встанет у него на пути — да, он обречён в лучшем случае на огромный штраф, а то и на тюрьму. Потому что власть альф над омегами никто не должен оспаривать: никто не может идти против природы, диктующей, что сильный может и должен владеть слабым. И сейчас Чимин, как никогда в жизни, ощущал себя слабым, жалким, ничтожным. Так что когда герцог сделал знак и к ним подъехала небогатая карета без вензелей, но запряжённая парой отличных гнедых, Чимин, покорно глотая слёзы, полез в неё без сопротивления. Единственное, что он мог, — это зло оттолкнуть заботливо поддерживающего его за талию Кима, который хотел ему помочь. Герцог цокнул, насмешливо хмыкнул, но руку убрал. В карете Чимин забился в угол и закрыл лицо руками, понимая, что обречён, и только сейчас осознавая, насколько он был счастлив всё это время. Он знал, что Намджун будет его искать, что будет плакать и метаться в яростной беспомощности Джин, подозревая, конечно, что Чимин не просто так пропал, но ничем не способный помочь тому, кого, кажется, смог полюбить за это время. И взаимно... Ах, как же взаимно! — Прошу, — сделав над собой усилие, хрипло сказал Чимин, не отрывая рук от лица и не поворачиваясь к своему мучителю, — не трогай... Не трогайте Кима и... харчевню. Герцог не отвечал, и Чимин вынужден был оторвать руки от лица, чтобы посмотреть на него. Но альфа, напряжённо хмурясь, глядел в окно кареты, чуть отодвигая бархатные завеси, и продолжал молчать. Чимин тяжело вздохнул и отвернулся, уставившись в другое окно. Разговор не окончен. В сердце всё тяжелее и мрачнее скапливалась злость. А страх — уходил. Чего ему бояться? Что сделает Ким? Будет брать помимо воли? Потому что Чимин больше ни за что не дастся так покорно, как это было в ту ужасную ночь. И не станет терпеть. Он будет сопротивляться так, как только возможно. А метка... если ещё раз герцог попробует вот так же тронуть её, Чимин просто вырежет её, разрушит рисунок. Говорят, от шрамов поверх неё она перестаёт тянуть настолько сильно альфу к омеге и наоборот. Что же... Это будет страшно, но он сделает это, если герцог Ким его вынудит. Больше оскорблять себя обращением как с послушной шлюшкой он не даст. Что ещё может сделать альфа? Бить? Унижать? Отправит на чёрную работу, чтобы держать при себе своего меченого? Может, он боится, что Чимин опозорит его однажды, явив его метку и потребовав себе что-то? Да нет, не похоже было, чтобы альфа настолько был глуп. Это он искал Чимина. Это он нашёл и похитил его. Не сделай он этого, они бы и не встретились бы больше. Так что... Чимин зажмурился и прикусил губу. Насиловать... Значит, Киму нужно его тело. Но ради всех богов! Неужели у этого красавчика нет кого-то, кто будет удовлетворять его по доброй воле?! Ну, привлёк его Чимин в Кьёно невинностью своего аромата, ладно, так ведь альфа его уже испортил, получил своё! Зачем опять?.. Неужели недостаточно он причинил вреда и боли омеге? — Не бойся меня, Чимин, — вдруг раздалось над самым его ухом, и он мучительно вздрогнул, мгновенно напрягаясь до боли. И тут же руки герцога Кима осторожно поддержали его, чтобы он не упал с неширокого обитого мягким бархатом диванчика, в угол которого забился. Чимин съёжился и постарался выпутаться из этих рук, но герцог не дал. Наоборот, почти навалившись на Чимина, он силой вытянул его из угла и заключил в крепкие объятия. Чимин зло зашипел, когда понял, что не может вырваться, а герцог прошептал ему на ухо: — Мой маленький злой ангелочек... Как же ты пахнешь, Чими... Жемчужинка моя... Не вырывайся. Я мечтал ещё раз ощутить твой аромат слишком долго, чтобы ждать, понимаешь? Просто замри и дай мне... я... п-прошу... Последнее слово герцог произнёс едва слышно, явно сделав над собой усилие, и Чимин стиснул зубы. Что, герцог, просить о таком у какого-то там омеги-бастарда не королевское дело? С чего такая вежливость? В сердце снова закипела горькая обида, но... Ким не пытался сунуться силой под одежду или в штаны, он замер, видимо, на самом деле выжидая, пока Чимин решится. И как бы ни восставало бунтарское сознание омеги против этого человека, но нутро — мягкое, трепетное, робкое, властью метки заминаемое нутро — оно поддавалось, смягчая тело, не давая сопротивляться сильнее. И Чимин, вцепившись в подлокотник диванчика, слегка отклонил голову, давая возможность тяжело и рвано дышавшему ему на ухо Киму приникнуть носом к его шее. Чтобы бороться, здесь было слишком мало места. А распалённый его сопротивлением альфа ведь мог и дальше зайти. Прямо здесь, в карете. И от мысли об этом сердце у Чимина зашлось ужасом. — Ну же, маленький мой, — ласково прошелестело у его уха, — почему ты так боишься? Неужели тогда... там... я был с тобой так груб? Я был первым, я... я знаю, что был пьян, но ведь... Разве тебе было уж настолько больно? Чими, нежный мой, дерзкий мой малыш... Я помню лишь, что ни с кем и никогда не было мне так хорошо, что я с ума по тебе сходил, когда искал. Глаза твои искал, которые увидел в окне. Они меня свели с ума, понимаешь? А потом напился, я помню, да. Думал, не найду, думал, что почудился ты мне вообще. Вот и выпил тогда. А когда нашёл, думал, что грежу, что ты — сон мой... Да, да, да... Альфа задышал быстрее, его руки сжали тело Чимина так крепко, что тот жалобно вскрикнул, чувствуя, что сейчас сломается, но всё равно не переставая болезненно-внимательно прислушиваться к горячечному шёпоту Ким Тэхёна. — Ах, жемчужинка моя, ну почему ты так дрожишь? — В голосе герцога появились отчаянно-нетерпеливые ноты. — Неужели всё было так уж... плохо? Я помню, точно помню, что ты тоже подарил мне своё семя, свои нежные стоны, что дрожал в моих руках от страсти, от желания... Почему же сейчас ты так поступаешь со мной?.. — Вы изнасиловали меня тогда, — сквозь зубы прошипел Чимин, смаргивая горячие слёзы, обжигающие его веки и щёки, — взяли меня против моей воли, хотя я ведь просил вас... Просил пощадить меня и не трогать! — Он всхлипнул и вжал голову в плечи, уворачиваясь от мягких прохладных губ, которые внезапно почувствовал на своей коже. — Не надо! Вы снова... А ещё спрашиваете!.. Вас ведь не смущает даже, что мы в карете, что мы незнакомы! Вы меня лапаете, тискаете, как залётную, подхваченную под красным фонарём шлюху, не спрашивая моего согласия! Ничто вас не смущает, когда у вас стоит, да, ваша светлость? — Верно, — прошло огнём по щеке и шее, — ничто не смущает... Обычно. А вот сейчас... Я ведь всего лишь дышу тобой, Чимин... Я не лезу к тебе. А стоит у меня от одной мысли о тебе, жемчужинка... А уж когда ты в моих руках, даже такой злой и жестокий... Чимин почувствовал, как влажные губы заскользили по его виску и щеке, а потом жёсткие пальцы захватили его подбородок, повернули к герцогу его лицо — и эти губы коснулись его губ. Легко, не настырно... Глаза Чимин зажмурил, когда понял, что поцелуя не избежать, и замер, принимая его. Герцог целовал по-настоящему бережно, нежно, лаская едва-едва, чуть-чуть сминая невольно поджатые губы Чимина, а когда понял, что тот не станет отвечать на поцелуй (хотя было до обидного приятно и вкусно! ах, как же приятно...), с лёгким вздохом отстранился. — Открой глазки, Чимин, — тихо произнёс герцог. — Посмотри на меня, моя жемчужинка... Чимин стиснул зубы и открыл глаза. И он хотел бы убить этим взглядом Кима! Да, он бы так хотел, чтобы его взгляд был полным презрения, но, судя по всему, вряд ли у него это получилось. Потому что невозможно на чей-то по-настоящему убийственный взгляд сказать так, как сказал, глядя ему прямо в лицо альфа: — Ты такой красивый, жемчужинка... Я не смог бы тебя забыть, даже если бы хотел этого. Твой аромат, твою атласную кожу и эти лунные глаза — их нельзя забыть! Особенно глаза... Они прекрасны, Чимин, даже когда в них бушует пламя. И, медленно склонившись к губам совершенно растерянного и отчаянно пытающегося отклониться омеги, герцог снова стал их целовать. Он не настаивал на глубоком поцелуе, снова лишь чуть посасывая губы Чимина, которые тот сжал в смертельной решимости не пустить Кима дальше. Поняв это после нескольких мягких попыток проникнуть в рот омеги языком, герцог сдался: словно дразня в досаде, легонько прикусил упрямую губку и отстранился. Отстранился и заглянул в полные слёз обиды глаза Чимина, который, задыхаясь от чувств, выдавил: — Всё у меня отнял, проклятый... Мало было трахнуть меня первым, пометить меня, сломав всё, что у меня было, теперь ты ещё и первый мой поцелуй забрал... Ненавижу. И тут же увидел, как ласковое выражение на лице Кима сменяется болезненным разочарованием, а потом это лицо покрывается маской холода и отстранённости. Ничего не ответив всхлипывающему омеге, герцог отодвинулся от него и отвернулся к своему окну, оставляя Чимина в покое. А тот, рвано дыша, чтобы не выдать своего рыдания, снова уставился на двигающиеся мимо них в окне окрестности равнодушной ко всему, кроме бестолковой суеты, Столицы.

***

Чимин лежал без сна на шёлковых прохладных простынях, на боку, лицом к высокому стрельчатому окну, в которое вовсю светила полная прекрасная луна. Летняя ночь была украшена мириадами звёзд, выткавших небесный свод прихотливым узором. Лёгкий ароматный ветерок овевал его тело под лёгкой ночной рубашкой, доходившей ему до середины бедра, и освежал горячее от переживаний и слёз лицо. Он плакал... от тоски, наверно. Всё бы он сейчас отдал, чтобы оказаться в своём милом чуланчике в доме Ким Намджуна, под его охраной и покровительством, под мягким и уверенным взглядом его карих глаз, усталых и довольных — всем довольных: Чимином, домом, ужином, жизнью... Почему Чимин не ценил этого, когда это у него было? Это — недолговечное его счастье... Зато он оценил тот свой покой, ту свою безмятежность здесь, в огромном столичном доме герцога Ким Тэхёна. За ним ходили здесь, как за кисельной кадкой: купали вдоволь в ароматных водах, кутали в шелка и бархат, кормили лучшими блюдами, обладавшими тонкими и изысканными вкусами, не заставляли делать ничего, не требовали чего-то взамен. Вот только не разговаривали, на его сначала злобные, а потом и умоляющие вопросы не отвечали, кланялись без конца и отнекивались незнанием. Ну, и из дома не выпускали, естественно. Зато к его услугам оказалась огромная библиотека, принадлежавшая семье Ким. Чимин обнаружил её два дня назад, когда, измученный неопределённостью, пошёл искать герцога. Ведь тот исчез за дверьми своих покоев, стоило им прибыть в этот дом, и так и не объявился Чимину ни вечером, ни ночью, ни в следующие несколько дней. Это довело омегу до состояния ярости. Его взбесила эта наглая уверенность герцога в том, что его, Пак Чимина, можно вот этак держать, как диковинную птицу, в золотой (кое-где в прямом смысле этого слова) клетке и пренебрегать им, даже разговором его не удостаивая. Доведя себя до нужной кондиции подобными размышлениями, Чимин, несмотря на то, что был уже вечер и за окном уже стемнело всерьёз, взял свечу и решительно вышел из комнаты, бормоча себе под нос, что, если что, будет прорываться к проклятому герцогу с боем. Прорываться не пришлось. Его не остановили ни разу, хотя он, пугливо прижимаясь к стенам, не раз встретил слуг, которые лишь молча кланялись ему и шли мимо, спеша по своим делам и не проявляя никакой заинтересованности в том, куда это их гость собрался. Конечно, Чимин заблудился в лабиринте коридоров. Устав бродить, но так и не решившись спросить, где тут можно найти хозяина всего этого безобразия, он просто потянул на себя очередные высокие резные двери и оказался в библиотеке. Огромной, в четыре стеллажа на все стены под потолок. Зачарованный этим неземным великолепием, он долго-долго бродил по ней, а потом нахально подтащил передвижную лестничку и, взобравшись на неё, достал до привлёкших его внимание фолиантов в красных кожаных переплётах, оказавшихся древними трагедиями и комедиями, собранными со всего, казалось, мира и переведёнными на его язык. Прямо на лестничке, укрепив на её ручке свечу, он присел и открыл первый. Его унесло. Он читал взахлёб, и только остро занывшая спина при очередном неловком повороте, дала понять, что напрасно он не выбрал более удобную позу. Торопливо спустившись, он уселся в огромное кресло, зажёг новую свечу, найденную в небольшом ящике на заваленном какими-то бумагами столе, и читал, читал, читал — до того момента, как первая утренняя звезда заглянула в огромное окно, около которого он сидел, стеснительным и ясным взглядом своим. Лишь поймав этот взгляд, Чимин зевнул и потянулся, поднялся, поставил книгу на место, убрал лестницу — и побрёл обратно, пребывая в восторженно-мечтательном полусонном состоянии, когда кажется, что в твою жизнь вошло что-то невероятно прекрасное. Такое у него часто бывало после чтения особенно интересных книг. Не дошёл бы он, конечно, до своей комнаты, потому что совершенно не знал, куда идти, но тут удачно вывернувший из-за угла слуга, вежливо поклонившись, предложил проводить его. Там Чимин замертво упал на постель и продрых до полудня. Весь следующий день он снова провёл в библиотеке, уже смелее попросив о помощи в ориентировании на местности. А вечером решительно потребовал встречи с Ким Тэхёном у слуги, пришедшего помочь ему с вечерним купанием. Потому что дальше, как он чувствовал, находиться в этом доме было опасно: он понимал, что эта проклятая библиотека может насмерть привязать его к этому ненавистному месту и — что особенно страшно —к его не менее ненавистному хозяину. Не еда, не одежда, не мягкая, огромная, но очень удобная постель — нет. Книги. Те знания, которые он мог бы получить, если бы остался. Но он не собирался оставаться. Он прибыл сюда, полный решимости бороться за свою честь не на жизнь, а на смерть, однако пока борьбы не получалось. И это обескураживало. Боевой запал сменился испуганно-тоскливым непониманием своего будущего. И то, что ему — опять с поклоном — отказали, потому что господина герцога не было ни в доме, ни в Столице: он сопровождал вот уже четыре дня как Королевский двор на большой охоте в Карские леса, и когда вернётся, конечно, никто в доме сказать не мог. Чимин обозлился, отказался от ужина, а сегодня вообще, не притронувшись ни к одному из подносов с едой, пролежал весь день на своей постели. Злобно шептал он проклятия своей жизни и Ким Тэхёну в ней, тосковал по Джину и Намджуну, по любимому месту в харчевне, по весёлым разговорам с Луханом и Сухо, по своей суете в доме Джуна, по соусу из свиных рёбрышек и булочкам с малиновым вареньем... Может, поэтому и уснуть не мог: голодный и полный желания убить герцога Ким Тэхёна, он лил слёзы, глядя на луну. Хотелось на неё завыть, но он не решался. Пока. И, наверно, он всё же задремал, потому что не слышал ни скрипа двери или половицы, ни шуршания шёлкового плаща. Очнулся, лишь когда мягко просела постель рядом и внезапно в лёгкие ворвался упоительно свежий запах предгрозового ветра. Заполошно забилось сердце, мгновенно облилось страхом всё внутри: он лежал почти обнажённый, так как на ночь ему исподнего отчего-то не полагалось, на животе, лицом к окну — затылком к тому, кто сейчас так мягко, любовно начал оглаживать горячей ладонью его волосы... шею... спину — открытый, беспомощный, желанная и слишком лёгкая добыча... На несколько мгновений ладонь задержалась у него между лопатками, а потом осторожные пальцы прошлись по пояснице и снова замерли, словно в размышлении. Замер и Чимин вместе с ними, напряжённо решая: сейчас рвануться из наглых рук или подождать, пока человек, склонившийся к его шее и так страстно вдыхающий его аромат, хотя бы немного отстранится. — А знаешь, жемчужинка, — мягко, бархатно прозвучало над его ухом, — кажется, твоё сердечко сейчас пробьёт грудь и улетит испуганной птичкой. Или это ты так рад чувствовать мой запах? Я не умывался душистыми травами, чтобы ты мог его снова ощутить... Тебе нравится? И Чимин, зажмурившийся от страха, когда герцог Ким Тэхён начал говорить, невольно вдохнул глубже. У него едва получилось удержать восторженный стон — таким сладостно приятным, возбуждающе ярким был аромат. Увы, альфа это заметил. — Нра-а-авится, — протянул он, довольный и самоуверенный, а потом, склонившись почти к самому уху Чимина и едва касаясь губами мочки, прошептал: — Я рад. Хоть что-то во мне тебе нравится, да? Чимин прикусил губу и стиснул пальцами подушку, боясь, что за этим последует поцелуй, укус или что ещё, однако Ким лишь едва коснулся губами его уха и отстранился. Его рука снова осторожно начала гладить Чимина по спине, и он снова заговорил — тихо, мягко, низким, невыносимо ласковым голосом: — Мне сказали, что мой луноглазый мальчик отказывается от еды, требуя меня себе. Что же... Я приехал. Пока не знаю, во что моя отлучка мне встанет, но я не мог допустить, чтобы ты голодал в моём доме. Скажешь, что случилось, милый мой? С тобой плохо обращались? Ты заболел? Тебя обидели? Он замолчал, явно ожидая ответа от замершего от неожиданности и растерянности Чимина. Однако омега быстро взял себя в руки и проговорил, негромко и зло: — Я спать хочу. Вы меня разбудили. Почему сейчас? Это неприлично — вот так посреди ночи врываться к... человеку, которого вы совсем не знаете, и требовать от него объяснений, когда сами даже не соизволили ничего объяснить! Герцог хмыкнул и снова склонился над Чимином, заставив того вжаться в простыни. — Ты хочешь, чтобы я ушёл? Или я могу остаться рядом, подождать рассвета на этой чудесной широкой постели и задать тебе свои вопросы утром? — Можно подумать, вам важно, чего я хочу, — пробурчал Чимин. Отчего-то страх медленно стал растворяться в его груди. Странная уверенность в том, что альфа не будет нападать — по крайней мере, пока, — поселилась в его душе. Он, конечно, не решится повернуться и посмотреть Ким Тэхёну в глаза, но вот так говорить... Почему нет. Чему быть, того не миновать. И пока альфа готов его слушать, он будет гнуть свою линию. Интересно, конечно, на сколько хватит его этого показного благодушия, но что Чимин терял? — Хорошо, я уйду, — снова мягко усмехаясь, произнёс герцог. — Я приду утром, когда ты позавтракаешь. Не раньше. Хочешь, могу составить тебе компанию. — Чимин сжал губы , не собираясь отвечать, и Ким продолжил: — Хмм... Ну, какой же ты всё-таки упрямец. Ладно. Только вот одно. Завтра я должен буду к обеду вернуться к моему Королю. Так что разговор будет утренним, а значит, тебе надо выспаться, жемчужинка. Хочешь, могу немного приласкать тебя, мне, например, это часто помогает заснуть. — А мне нет, — зло отозвался Чимин, у которого из-за этих нахальных слов внутри словно чем-то кислым плеснуло. — Я засыпать привык в одиночестве, в отличие от вас. Герцог Ким бархатно рассмеялся, осторожно поцеловал алую от злости щёку Чимина и прошептал ему: — Ты такой сладкий и ароматный, когда злишься, жасминчик... А твоя ревность на вкус как горько-сладкий мёд, ты знал? Чимин злобно фыркнул и не удостоил глупого герцога своим ответом. Как же ему всё это надоело. Эти приставания, эти заигрывания, эта уверенность, что с ним можно так себя вести... Лапать его спину и плечи, целовать без разрешения, завораживать своими насквозь лживыми словами — и манить, тянуть к себе, нагло соблазняя, обещая что-то невозможное своим ароматом. Ещё и метка эта сучья заныла. Но альфа, словно поняв это, внезапно осторожно прошёлся языком по ней, заставив Чимина вздрогнуть и глухо простонать, а потом лизнул ещё пару раз — и нытье прекратилось, по телу разлилась ленивая нега, и Чимин стал медленно проваливаться в сон. Прямо рядом с герцогом Ким Тэхёном. Потому что сопротивляться своей усталости больше не мог. Чему быть... того не миновать...

***

— Послушай, я просто поговорить хочу, не злись на меня, — спокойно начал герцог Ким, благожелательно глядя на угрюмого Чимина, который сидел напротив него в большой комнате с массивной, не очень изящной мебелью, полками с книгами и большим столом, на котором аккуратно были разложены какие-то свитки, стопки бумаги и стоял большой чернильный прибор с щеголевато закрученным на конце гусиным пером. Чимин ничего не отвечал и взгляда от большого окна, за которым лениво вздыхал жаркий летний день, не отрывал. Он чувствовал себя здесь очень неуютно: в кабинете своего отца он тоже так себя чувствовал, туда его вызывали только чтобы отчитать или сказать об очередных неприятностях из-за ссор с братцем. Вот и здесь похоже ничего доброго его не ждёт, судя по жарким взглядам, которые герцог Ким старательно прятал под длинными густыми ресницами, но спрятать окончательно никак не мог. И Чимин понимал, что выглядит сейчас просто до ужаса соблазнительно — в тонкой шёлковой сорочке, пеной кружев охватывавшей его длинную шею и тонкие запястья, бархатном жилете, плотно охватывавшем его торс, и бархатных же штанах, заправленных в мягкие летние сапожки. Чимин видел себя сегодня в зеркало и чуть не заревел от того, насколько шёл ему этот наряд, делавший его ладную фигурку аппетитно подтянутой и даже на вид — упругой и крепенькой. Он был уверен, что герцог Ким нарочно подбирал ему такие наряды, чтобы тешить своё поганое воображение фантазиями, в которых он Чимина... — Я знаю, что ты винишь меня в том, как у нас с тобой сложилось знакомство в Кьёно, — снова начал Ким, скользя взглядом по фигуре Чимина и откровенно наслаждаясь видом. — Но спешу напомнить тебе, что тебя предупреждали о последствиях, если ты выйдешь из своей комнаты. Чимин наконец решился кинуть на него взгляд, чтобы, желательно, убить им, но альфа встретил этот взгляд своим — дерзким, откровенно насмешливым. И Чимин не стал возражать. Смысла в этом не было. Пусть выскажется. — Так вот, жемчужинка, — продолжил Ким, явно воодушевлённый отсутствием возражений, — я знаю, что ты человек серьёзный, вовсе не легкомысленный и можешь признать свои ошибки и то.. мхм... что стало их последствием. Однако, — чуть помолчав, сказал герцог, — я тоже виноват, признаю это. Кем бы ты ни был, какой бы ни была твоя вина, но я был... мхм... грубым с тобой. Просто я был уверен, когда тебя ко мне так легко привели, что ты вовсе не так невинен, как мне показалось сначала. Никак не думал, что ты согласишься прийти добровольно, если честно. Думал, что тебя приволокут силой и придётся тебя уламывать. — Он хмыкнул и прищурился, пристально глядя на наливающиеся краской щёки омеги. — Не хочешь рассказать, как так получилось? За невинность омеги готовы сражаться, а ты отдал мне её так... легко? Чимин поднял на него глаза, чувствуя, как пламя бешенства охватывает всё у него внутри и вырывается горячим на щеках. — А мне за неё пообещали то, чем я дорожил больше, чем ею, — тихо, но твёрдо ответил он. — И не вам, Ваша Светлость, меня осуждать, потому что это не вы были убогим бастардом среди тех, кто в лучшем случае вас жалел бы и отказывал слишком часто в самом простом уважении! — Бастардом? — Герцог выгнул бровь, а потом вдруг широко раскрыл глаза, которые медленно, но уверенно начали наливаться злобой. — То есть... Ты хочешь сказать, что ты не просто слуга в доме Паков? Чимин скрипнул зубами. Даже так... — А что, вам не рассказали даже, кого именно вы поимели в ту ночь? — процедил он. — Кажется, вы говорили, что искали меня? Неудивительно, что так долго: даже выяснить, кого ищете, оказались не способны! Герцог Ким внезапно почти без размаха грохнул кулаком по столу и прошипел: — С-суки! Они заплатят мне за это! Заплатят! Меня уверили, что ты всего лишь юный сиротка-приживала супруга Пака, что ничего страшного не произошло, что ты... Он тяжело сглотнул и отвёл глаза. А Чимин с горечью ухмыльнулся. Что там ещё ему наплёл отчим? Шлюшку поимели, герцог? Ничего страшного не произошло! Мальчишку-приблуду, что с него взять? — Я чувствовал, конечно, чувствовал, что что-то тут не так, — тихо сказал Ким, явно стараясь взять себя в руки. — Ты был слишком красив, невинен, слишком складно говорил, был слишком изысканным и нежным для... Но потом я решил, что, может, сам домыслил это всё! Помнил только невыносимо прекрасный запах, чудные глаза... Хорошо, признаю: я был глупцом. И те, кто меня обманул, поплатятся за это. — Какая уже теперь разница? — хрипло спросил Чимин, снова отворачивая голову к окну. — Просто отпустите меня, господин. Просто забудьте. Я не понимаю, зачем вы вообще... — Я... Нет, я не отпущу, — перебил его Ким. — Мне сказали, что ты собирался поступить в Академию, Чимин. Я был поражён, что простой мальчонка-провинциал решился поступать в Академию. Подумал грешным делом, что ты был любовником старика Пака, поэтому о тебе так и говорил его мерзкий супружник. Ким презрительно усмехнулся, и Чимин внезапно остро почувствовал какую-то нехорошую, болезненную радость от того, как естественно прозвучали эти два последних слова — с этим чудесным в своей искренности пренебрежением. — И мне сказали, — продолжил герцог, — почему именно тебя туда не взяли. Чимин невольно поднёс руку к вдруг занывшей метке и опустил взгляд. Конечно, сказали, а то ты сам не мог догадаться, сука ты такая... — Я виноват, — негромко сказал Ким, — но я хорошо помню, почему решил тебя укусить. — Он умолк, пытливо глядя на Чимина, однако тот не стал отвечать ему на этот взгляд и упорно смотрел на свои колени. — Я не жду, что ты меня поймёшь, ты ведь не альфа. Той ночью, даже сквозь пьяную хмарь, я впервые почувствовал, как упоительно прекрасен может быть чистый и свежий аромат невинного омеги. У меня... мхм... Конечно, у меня были невинные, но чтобы вот так, до сердечной боли, — нет, не было. Чимин снова залился ярким румянцем и, зло шикнув, кинул: — Я могу обойтись без этих объяснений, мне... неинтересно. — Он чувствовал огромную тяжесть на сердце. Как он и думал, его пометили из-за грубой похоти, от желания овладеть им полностью. То есть не им — его телом. — Я был пьян, — упрямо сказал герцог Ким, сжимая кулаки, — пьян! И ничего другого, чтобы удержать тебя рядом, не смог придумать! Я был уверен, что ты и сам захочешь остаться рядом со мной после... всего. Чимин изумлённо посмотрел на него. — Что? — едва слышно пробормотал он. — Удер... Зачем вам удержать рядом? — Я же сказал, — нетерпеливо нахмурился Ким, — что никогда не чувствовал ничего подобного! Это было безумие — то, как ты стонал, как ты двигался, когда я тебя брал, когда я... — Хватит! — взвился со своего места Чимин, в ярости стискивая пальцы в замок у груди. — Как вы смеете со мной так!.. Говорить мне такое!.. Где ваш... Почему вам совсем не стыдно! Вы укусили меня, хотя видели впервые в жизни! Метку ставят по любви, по большой любви! А вы... вы... Вы — мерзавец! Я ненавижу вас! Ненавижу! Слёзы теснили ему грудь, однако холодный взгляд вздёрнувшего подбородок в ответ на его слова герцога Кима не давал им вылиться. Надо было во что бы то ни стало казаться сильным! И он, закусив до крови губы, ответил проклятому альфе полным злобы и презрения взглядом. — Сядь! — приказал герцог. Он тоже явно еле сдерживался, чтобы не кинуться на омегу и не привести его к покорности силой. — Сядь, Чимин, иначе я за себя не отвечаю. Ещё раз посмеешь оскорбить меня — и я велю выпороть тебя кнутом! Даром, что ты дворянин! Ты — незаконный сын моего вассала, так что я имею на это право! — А давай! — крикнул Чимин и, подскочив к столу, опёрся руками на столешницу и склонился к Киму через неё. На лице альфы ничего не дрогнуло, лишь в глазах, мгновенно сменяя лёд, зажглось пламя. — Давай, твоя светлость! Выпори меня! Добей уже, чтоб не мучился! Потому что быть здесь, рядом с тобой, — это мука! Чимин и не уловил того мига, когда герцог Ким тигром кинулся на него, выскользнув со своего кресла и обогнув стол. Он не дал омеге и шанса избежать своих смертельно крепких объятий: схватив за грудки, Ким швырнул его в кресло, а потом, когда тот с жалобным криком приземлился на задницу и впечатался затылком в спинку, склонился над ним, ставя руки на подлокотники, и прошипел, сверля его, злобно скалящегося, взглядом: — Я приказал заткнуться и выслушать меня! Хочешь порку? Я устрою! Ты не знаешь, что это такое, тупой омега, да? Тебя ведь всерьёз никогда не наказывали? Думаешь, это как рукой папка в детстве шлёпал? У меня секут так, что от десятка ударов дохнут те, кто смел мне перечить! Хочешь попробовать? Хочешь? У Чимина перехватило дыхание. Не в силах оторваться, он смотрел в искажённое яростью красивое лицо Кима, и сердце его трепыхалось умирающей бабочкой, погибая от боли. Он понимал, что на самом деле этот человек может сделать с ним сейчас всё, что угодно! И ему вдруг стало до обморока страшно. Однако в то же самое мгновение взгляд герцога вспыхнул испугом, а потом медленно прояснел. Он резко выпрямился и, тяжело выдыхая, попятился и присел на край столешницы. Рвано дыша, он не сводил своих тёмных глаз со сжавшегося в кресле омеги, который на самом деле сейчас чувствовал себя голым и совершенно беззащитным перед этим злым альфой. — Прости, — сквозь зубы выдавил Ким. — Я... Ты меня с ума сводишь. Никто и никогда не говорил со мной так дерзко, Чимин. Никто и никогда не смел так на меня смотреть. И мне... — Он выдохнул и на миг прикрыл глаза. А потом продолжил уже тише: — ...никогда не было так больно из-за того, что кто-то так со мной говорит и так смотрит на меня. Эта ненависть... Я никогда... — Альфа снова рывками выдохнул. — Я никогда не причиню тебе больше боли. А выпороть... — Он горько поджал губы. — Я ни за что не стал бы тебя пороть. Но ты можешь и не верить мне. Чимин и не думал ему верить. Этот ужасный человек только что показал себя истинного — того, кому нельзя возражать, того, кому нужно слепое подчинение. Ему не нужен омега, не нужен дорогой сердцу человек. Ему нужны игрушки. Красивые, вкусно пахнущие, послушные, мягкие и податливые игрушки. И увы, Чимин не просто не был таким — он не чувствовал в себе сил хотя бы когда-нибудь стать такой игрушкой. Да, его положение было незавидным, однако ломай — не ломай — себя ему не сломать. Герцог Ким, видимо, слегка успокоившись, уже вовсю пожирал его глазами, а когда Чимин снова поднял на него взгляд, тихо заговорил: — На твоём лице столько жизни, моя жемчужинка... Я ни разу ни в одном омеге не видел такой упрямой тяги к жизни. Наблюдать за тем, как ты пытаешься сдержаться и не сказать мне, что думаешь, невероятно интересно. И я не хочу упускать такие мгновения. — Герцог нахмурился и заговорил уже твёрже и суровее: — Поэтому я и хочу предложить тебе кое-что. Я дам тебе возможность учиться в Академии. Дам согласие как твой альфа, возьму на себя нужные обязательства. — Он вцепился взглядом в широко раскрывшего от изумления глаза Чимина и улыбнулся. — А ты просто будешь жить здесь, рядом со мной. Дашь мне возможность... Ну, для начала хотя бы дышать тобой. — На губах герцога снова мелькнула лукавая улыбка. — А там сам посмотришь... В любом случае, так положено меченому омеге — жить в доме своего альфы, всё по закону, по правилам Академии. Ты ведь знаешь, что там не всем положен пансион? Так что ты просто будешь рядом со мной, пока не закончишь обучение. И все будут в выигрыше. Чимин молчал, как громом поражённый, не в силах не то что подобрать слова для ответа — но даже осознать предложение Кима. Так что через несколько минут этого напряжённого молчания альфа снова начал говорить: — О чём тут думать, жемчужинка? — В последнем слове опять прозвучала уже знакомая Чимину сладкая нежность. — Я виноват перед тобой и просто хочу искупить эту свою вину. Прими как моё извинение и признание в том, что я был очень не прав. Я никогда до тебя не извинялся ни перед кем, так что... Чтобы сделать извинение значимым, я исполню твоё желание. В Академии мне сказали, что ты страстно хотел там учиться, что рекомендации у тебя весьма обнадёживающие и что ты ужасно расстроился, когда они вынуждены были тебе отказать. Так что я всего лишь дам тебе то, чего ты хочешь так сильно! — На лице Кима засветилась довольная улыбка. — Мне рассказывали также, что ты очень любишь читать, что книги дарят тебе большую радость. С библиотекой этого дома ты уже познакомился, так что... — Нет, — тихо и почти отрешённо отозвался Чимин. — Я... отказываюсь. Герцог замер, его ноздри шевельнулись, а в глазах на мгновение вспыхнул гнев. Но спросил он негромко: — Нет?.. Ты сказал — нет? — Вы никогда не просили прощения, Ваша Светлость, — произнёс, едва дыша, Чимин, — поэтому Вы не понимаете, в чём суть извинений. Но это неважно. Я не сделаю одну и ту же ошибку дважды. Один раз за эту свою мечту я отдал свою честь и получил жестокий урок: сделки со своей совестью плохо заканчиваются. И быть вашим любовником за право осуществить свою мечту, стать на несколько лет заложником этой своей мечты — это не то, на что у меня хватит сил. — Чимин прямо посмотрел в чёрные от гнева, прищуренные глаза Кима. — Я отказываюсь. — Он вынужден был прерваться, чтобы сглотнуть подступающие к горлу слёзы, опять эти проклятые слёзы... Нет, нет. Чимин не дастся. — Вы не можете сделать для меня ничего, Ваша Светлость. — Так уж и ничего? — хрипло, кривя губы, переспросил Ким. — Может, ты недооцениваешь меня, омега? Неужели я ничего не могу для тебя сделать, чтобы ты перестал смотреть на меня с такой злобой? Всего-то маленький упрямый омежка! Неужели я, герцог Ким Тэхён, ничего не могу сделать, чтобы завоевать тебя... то есть твоё прощение? — О, конечно, — придушенно выговорил Чимин, у которого всё в груди горело от боли и гнева. — Конечно, можете. Освободите меня. Всего-то. Брови Ким Тэхёна приподнялись, и он удивлённо и недоверчиво прищурился. — Освободить? От чего? — От себя! — крикнул Чимин, срываясь мгновенно под этим надменным взглядом. — От себя, проклятый! Освободи меня от себя! От своего клейма, которое жжёт мне шею! От своего запаха, который сделал меня изгоем на всю мою жалкую жизнь! Я ненавижу этот запах! Он отравил мне кровь, он душит меня ночами, он говорит всем — всем! — Чимин выпрямился в кресле так резко, что Ким вздрогнул и отшатнулся, хотя и был на каком-то расстоянии. — Всем этот запах говорит, что меня поимели — и выкинули как шлюху! И не смей говорить, что я сам ушёл! Я сбежал! Я бежал от тебя, как сумасшедший, куда угодно готов был — лишь бы подальше от тебя! Жестокий, злобный альфа! Ты душу мне разорвал той ночью! Я умолял не трогать меня! Я так хотел сохранить себя для того, кого я буду любить, кто хотя бы... — Чимин зажмурился и выкрикнул высоко и жалко: — ...имя моё будет знать! Кто согреет и скажет, что я могу быть счастливым! Что я достоин любви! А не быть чьей-то подстилкой и ублажать сучьего альфу за право получить то, что я бы и так получил, если бы не твоя! Проклятая! Метка! Он вскочил и ринулся на Кима в страстном желании ударить его, коснуться так, чтобы зажглось болью хоть что-то в нём. Однако альфа слишком легко увернулся, перехватил его руки, выкрутил их назад и прижал его грудью и лицом к столешнице, поставив в самую мерзкую, самую унизительную позу задницей кверху. Но лишь на мгновение. А потом резко отпустил. И пока Чимин, потрясённый очередным унижением, поворачивался, Ким Тэхён широкими шагами вышел из кабинета и с силой захлопнул за собой дверь, оставив несчастного омегу умирать от ужаса в ожидании последствий своих слов и своих действий. Ждать, однако, пришлось недолго. Чимин ещё не успел и десятка вариантов собственной казни придумать, как в кабинет вошёл высокий пожилой альфа, дворецкий дома Ким. — Прошу вас следовать за мной, омега Пак Чимин, — строго сказал он, быстро окинув встрёпанного и перепуганного юношу чопорным взглядом. — Прошу не отставать. Чимин покорно поплёлся за ним. И чем дольше они шли, тем яснее становилось, что его ведут к конюшне, которая располагалась, видимо, за домом, на обширной, уставленной хозяйственными постройками территории. Чимин, облитый мгновенным холодом, вспомнил слова Кима о порке кнутом, ноги его стали заплетаться, и он несколько раз споткнулся. Дворецкий остановился и, хмурясь, спросил: — С вами всё с порядке, омега? — Д-да, — едва слышно ответил Чимин. — А мы... Вы будете меня... — Он сглотнул, не в силах выговорить слово "пороть". Дворецкий тяжело вздохнул и сказал: — Если вы не хотите идти, то прошу вас подождать у парадного входа. Ваша карета будет подана туда. Чимин вскинул на него поражённый взгляд. — Моя... Карета моя? — пролепетал он. — Господин герцог приказал вас доставить по адресу, так что мы сейчас подадим карету и вас отвезут. — К-куд-да? — едва смог выговорить Чимин, который в полной растерянности не понимал, как реагировать на всё это. — По адресу, — твёрдо ответил дворецкий и, не оглядываясь более на него, быстро зашагал к конюшне. Карету ему подали ту же, на которой его привезли в этот дом. Ни о чём больше не спрашивая, Чимин залез в неё и подвинулся, освобождая место для альфы. Однако дворецкий лишь склонил голову: — Прощайте, омега Пак Чимин. — И захлопнул за ним дверцу. Чимин не знал, что думать, не отрываясь, он смотрел в окно и, когда внезапно увидел знакомые постройки, вскрикнул надломленно. Неужели... О, неужели?!.. Он даже не дождался, пока карета полностью остановится, распахнул дверцу и кубарем выкатился из неё, больно приложившись о мостовую локтем и коленкой. А когда поднялся, начав отряхиваться, услышал вопль, полный такого счастья, что заплакал раньше, чем попал в распахнутые объятия: — Чи-и-ми-и! Мальчик мой! Чим-и-ии! — Джин... Джин... Джин... — отвечал он, всхлипывая, тиская широкие плечи и с наслаждением отираясь о крепкую грудь. — Джини... Я так соскучился!..