9.
3 июля 2023 г., 08:00
Учёба поглотила Чимина целиком и полностью. По условиям договора он переехал жить в большой кампус при Академии, где располагались комнаты для студентов не из Столицы, огромная библиотека для подготовки и два гимнастических зала, в котором студенты должны были заниматься разминками, танцами и приличествующими дворянам играми.
Из всего этого Чимину понравились только танцы, к которым, совершенно неожиданно у него оказался талант, и преподаватель Кан Есан, среднего возраста омега с великолепной выправкой и прошлым помощника придворного танцмейстера, уже с первых занятий отметил Чимина и позвал на дополнительные занятия, целью которых было обретение профессии учителя танцев. И хотя Чимина смешила сама мысль о том, что он мог бы учить кого-то танцам, он от занятий не отказался, ходил к Кану с удовольствием и отдыхал там душой, изматывая тело иногда очень суровыми упражнениями.
Однако больше всего ему по-прежнему нравились философические изыскания под руководством профессора Яна, который тоже немного выделял его из всех, а также изучение древней литературы, родной и иностранной. И профессора Ман и Со очень хвалили его за усердие, усидчивость, пытливость ума и смелость суждений, которые, как они не раз говорили, очень редко встречаются у омег и характерны, скорее, для горячих и отважных альф.
С остальными предметами у Чимина тоже не было больших трудностей, хотя ни математика, ни естественные науки не вызывали у него восторга. Однако и там он прилагал все старания, чтобы не отставать от своих однокурсников, прилежно слушал профессоров и терпеливо выполнял все задания, корпел над фолиантами, решал задания, что были даны для домашних размышлений, вперёд не лез, но и последним старался не быть.
В самые трудные моменты он уговаривал себя, что это его посильная плата за то, что после неудобоваримой химической науки он придёт в большой аудиториум к доброму профессору Яну или остроумному и язвительному профессору Со и снова погрузится в мир мудрых мыслей, интересных изысканий в областях, которые близки ему по духу и душе.
Что же касается, студентов, то, как ни странно, несмотря на метку, которую при всём желании скрыть было, конечно, невозможно, несмотря на смутность его происхождения, о котором он никому не рассказывал, он очень быстро не только стал любимцем многих профессоров, но со своими однокурсниками у него сложились неплохие отношения. В Академии царил дух вольности, верности дружбе и крепкой связи между товарищами.
Впрочем, Чимин всё сделал, чтобы его полюбили, потому что понимал, что ему будет ужасно трудно, если он проявит дурной нрав и не найдёт тех, с кем можно будет отдохнуть душой. Так что он никогда не отказывал в помощи, был улыбчивым, снисходительным и милым, редко кого-то осуждал и уж точно держал при себе своё мнение, если о нём не спрашивали.
Впрочем, этот образ доброжелательного милахи очень резко сменялся холодным взглядом и острым оскалом, когда кто-то пытался задеть его за небогатую одежду (они все носили мантии, но в свободное время и в библиотеках на подготовках разрешалось носить свои вещи), за то, что не имел возможности позволить себе лучшие письменные принадлежности. Джин, конечно, в подарок купил ему много и добротной бумаги, и отличных чернил, но ни великолепного пера с дорогими украшениями, ни богатых принадлежностей для рисования у него не было: он ни за что не стал бы просить добрейшего Намджуна о чём-то подобном, пользовался самым простым и всё его устраивало.
Или, например, кое-кто пытался дразнить его за то, что к нему каждые выходные приходили то Джин с Намджуном, то Лухан с Сухо — с гостинчиками, поговорить, посидеть, обнявшись, — и явно было, что это самые простые люди, пришедшие пешком, в лучшей, но всё ещё недорогой одежде. И богатеньким папенькиным сынкам, которых, конечно, тоже было много в Академии, было, к чему придраться, чтобы попрекнуть Пак Чимина за общение с этими бедняками. Но тот, когда мог, отвечал спокойно или, когда это было возможно, просто молча уходил и делился домашними вкусностями, которые ему обязательно приносили его милые друзья, со всеми, кто был к нему добр на зависть противным зубоскалам.
А когда надо было, если промолчать или ответить мирно было никак нельзя, Чимин давал сдачи — словами, а иногда и не только. И неважно, кто был перед ним. Здесь, в Академии, на её территории, согласно правилам — негласным, но строго всеми соблюдаемым — не было ни чинов, ни титулов, ни сословных привилегий. Если тебя приняли сюда, если ты стал своим здесь, в этих стенах, то ты имел такие же права, как и тот, кто с золотой ложкой во рту родился. И исключений здесь не терпели. И выгнать могли одинаково спокойно и королевской крови отпрыска, если он вёл себя недостойно, и любого простого дворянина, если он нарушал правила.
Да, эти правила запрещали драться, призывали учиться защищать свою честь и достоинство мудрым и острым словом. Чимин старательно им следовал, но бывало и такое, что слова были бессмысленны. Например, если кто-то из альф забывался и, надышавшись нежными Чиминовым жасмином, распускал руки (такое было нечасто, но было). Вот тогда Чимин не терялся: бил коротко и выражался ёмко, чтобы в следующий раз неповадно было. Так что славу высокомерного выскочки-недотроги среди тех, кто не желал быть милым с меченым безмужним омегой, имеющим мутную историю происхождения и попадания в Академию (кто за него заплатил? кто за него отвечает? не эти же несчастные убогие, с которыми он обнимается в саду при кампусе в выходные?) — он заработал быстро.
Однако так было лишь с очень небольшой группой студентов, и в основном старших, которые привыкли требовать к себе почтения и полного послушания со стороны младших, особенно омег. Некоторые старшие альфы даже пробовали себе что-то вроде гаремов делать, портя юных и напуганных омежек, что приходили в Академию из отдалённых провинций и не всегда могли за себя постоять. Это строго пресекалось, однако только тогда, когда становилось известным. И так как эти самые омеги не стремились никому рассказывать о том, как дали слабину и поддались на уговоры или угрозы, то такое нечасто выносилось на всеобщее обсуждение.
С Чимином тоже пару раз пытались провернуть такое. Обещали защиту от настырных поклонников — за любовь. Обещали помощь в трудных курсах — за сладкие поцелуи и нежность. Он привлекал многих. Но не поддался, ни разу не дал никому возможности воспользоваться им, огрызался зло и бегал быстро, так что от него отстали очень быстро.
Уже через три месяца он нашёл себе друзей среди однокурсников, они попросились и стали жить в одной комнате вчетвером. И всё у него складывалось просто великолепно. Он жил, он преодолевал трудности, он искал и находил друзей, отбивался от врагов и побеждал их.
И лишь странная, тонкая, как игла, печаль иногда, особенно лунными ночами, тревожила его. Ему снились горячие глаза под тёмной маской, низкий, бархатный голос и настойчивые умелые руки. "Жемчужинка, — шептало ему воображение, — я так скучаю... по тебе...."
Он просыпался влажный от пота, возбуждённый, а потом без сна лежал, глядя на звёзды, которые было хорошо видно в окно, около которого стояла его постель. Иногда слезы туманили ему взгляд и томно саднила метка на шее. Он поглаживал её, пытаясь усмирить тревожно бьющееся сердце.
Ерунда. Всё — ерунда. Да, герцог Ким Тэхён многого его лишил, оставил в его душе болезненный след, а в сердце — рану, но то, что он вдруг стал слишком часто сниться Чимину, ничего не значило. Герцог Ким живёт себе свободно и счастливо, развлёкся с глупым неопытным омежкой — и забыл, откупился, исполнив его мечту. Ну, а что? Разве не честная сделка? А всё, что так томит и колет, всё, что теплится в глубине глупого сердца, так это всё исчезнет само по себе, забудется, истреплется. И снова Чимин будет так же, как этот беспардонный альфа, свободен полностью и счастлив, обязательно счастлив!
Нет, вообще-то он уже счастлив! Наконец-то и вопреки всему! И пусть тот, кто скажет, что это не так, идёт лесом. Он счастлив так, как не был никогда, и всё сделает, чтобы не потерять это с таким трудом обретённое счастье.
***
Когда за ним пришёл староста их курса, чтобы позвать в комнату для гостей, Чимин судорожно пытался запомнить доказательство очередной ужасно трудной теоремы для грядущего экзамена. Он сидел в библиотеке над своими записями и торопливо шевелил губами, запоминая правильный порядок выводов. — Тебя там ждут, Чими, — сказал староста До и, внезапно игриво прищурившись, добавил чуть ниже и тише: — Какой-то о-о-очень красивый альфа. Молодой и, очевидно, очень богатый. Чимин распахнул от удивления глаза, а потом сердце обожгло страхом: Ким? Герцог всё-таки вспомнил о нём и пришёл, чтобы...чтобы что? На неверных ногах он дошёл до комнаты, и когда До, доведя его двери, покровительственно похлопал по плечу и, подмигнув, ушёл, Чимин не смог сдержать дрожи, принюхиваясь. Нет... Нет. Грозой не пахло. Скорее, чем-то лесным, древесным, чуть терпким, живительно-тёплым. Значит, там не герцог. Но тоже явно альфа, причём не скрывающий свой аромат. А может, просто обладающий слишком сильным ароматом, чтобы так легко его скрыть. И Чимин чуть увереннее выдохнул и толкнул дверь. Молодой человек, который поднялся ему навстречу, на самом деле был невероятно красив. Огромные, очень тёмные глаза, живые и с острым, очень внимательным взглядом, смущающе откровенным, оценивающим. Лицо аристократически выточено, губы маняще пухлые, но твёрдые, без омежьей надутости. Густые чёрные волосы не были прикрыты приличествующим по моде париком, одежда ловко сидела на высокой, стройной и очень, по виду, сильной фигуре с широкими плечами и длинными ногами. И — да — одежда эта была и впрямь очень богатой, украшенной тонким кружевом и драгоценной вышивкой и с агатом в застёжках и на пряжках. Молод, хорош собой и очень богат — староста До был прав. Увидев Чимина, растерянно застывшего в дверях, альфа слегка склонил голову в небрежном, без особого старания поклоне и представился: — Добрый день, омега Пак Чимин. Я — граф Чон, прихожусь двоюродным братом твоему благодетелю и опекуну Ким Тэхёну. Он умолк и впился пристальным взглядом в побледневшего омегу. В голове у Чимина мгновенно закрутилось дурацкое: "Бежать! Беги!" Но в коленях завихрилась противная дрожь, так что, даже если бы решился, никуда он не смог бы убежать. Видимо, не совсем довольный эффектом, который произвело его заявление, граф Чон нахмурился и снова заговорил: — Ты ведь услышал меня, омега? Альфа, благодаря которому ты здесь, в этих благословенных стенах, герцог Ким, — мой кузен. И мой самый лучший друг. Так что я здесь, чтобы помочь ему. Чимин, едва-едва пришедший хоть немного в себя, распахнул от изумления глаза и вперил непонимающий взгляд в лицо графа Чона. Что?.. — Да, — кивнул тот, — мой друг сейчас очень страдает. Ему... — Он вдруг резко выдохнул, и его скулы окрасились мягким румянцем. — Мне не так легко говорить с тобой об этом, омега, хотя, видит бог, я не понимаю почему. Но мне нужно, чтобы ты меня правильно понял. Так что... Давай-ка ты присядешь и выслушаешь меня. Чимин покорно кивнул и, следуя приглашающему жесту графа, прошёл в комнату и присел на край стула. Чон расположился напротив него в кресле и, снова вздохнув, заговорил: — Мой брат сейчас переживает гон, Чимин. Тяжелейший и очень болезненный гон. Думаю, ты знаешь, что это такое. Чимин, который утопал в алом жару с первых же слов альфы, едва смог кивнуть. Всё внутри у него ослабло от страха и отчего-то горькой тоской плеснуло где-то в глубине, на самом дне души. Гон... У его альфы гон... То есть, не его, конечно, но... Граф Чон между тем хмыкнул, снова нахмурился и сказал тише и внушительнее: — Я не до конца знаю вашу историю, потому что Тэхён... мм... Герцог Ким — весьма скрытный человек, он не стал со мной делиться подробностями. Просто сказал, что встретил очаровательного омегу на холостяцкой вечеринке у Его высочества, сладко провёл с ним время... — Граф насмешливо поиграл бровями на этих слова, и у Чимина снова внутри всё перевернулось от горькой обиды, но Чон как ни в чём не бывало, продолжил: — Потом поддался непонятному порыву и спьяну укусил омежку, а тот оказался прытким и задиристым, так что сбежал от него куда-то в Столицу. Чимин вскинул на альфу глаза и с забирающей сердце тоской отметил, что тот смотрит на него с игривой ухмылкой и откровенным интересом, который никак не мог льстить Чиминовой гордости или чувству собственного достоинства. Но голос у графа по-прежнему был чуть напряжённый, его явно очень беспокоило то, насчёт чего он пришёл хлопотать. — И всё было бы неплохо, — продолжил Чон чуть медленнее и тише, словно стараясь подобрать слова, — он поспособствовал тому, чтобы устроить тебя сюда, раз уж ты так хотел, хотя, на мой взгляд, это было глупо, как и отпускать тебя с самого начала — в его-то положении. Чимин сузил глаза, не понимая. Этот альфа начал его по-настоящему раздражать своей бесцеремонностью и откровенным наслаждением его униженным положением человека, которому заплатили за ночь. Необычно очень — но заплатили. И не то чтобы Чимин не понимал, что со стороны именно так всё и выглядело, но ему было ужасно обидно, просто ужасно! А граф Чон, явно не отличающийся чуткостью и тактом, совершенно не замечал его состояния, так что продолжил тише, но уверенно: — У Тэхёна с гоном всегда были проблемы. Трудно было подобрать того, с кем он бы мог его спокойно провести. Ну, знаешь... — Чон усмехнулся и поиграл бровями: — Вообще альфы всеядны в это время, но не наш любезный герцог. Он всегда был не по-хорошему взыскателен: то запах у омеги не тот, то тощий омега, то неумелый. Тяжко ему было в об... — Я не понимаю, — не выдержав, прервал его Чимин и вздёрнул подбородок, выпрямляя спину, — почему я должен выслушивать всё это, Ваше Сиятельство. Зачем Вы сюда пришли и почему... — Тэхёну очень плохо сейчас, — в свою очередь, зло нахмурившись, перебил его Чон. — И ты ему нужен. Он мучается уже четвёртый день, в этот раз омегу даже не пробовал звать, волком воет и... тебя зовёт. От интереса и игривости во взгляде графа ничего не осталось: он смотрел колюче, пристально, словно примеривался, как ловчее Чимина схватить. Так что омега невольно сжался, ощущая, как в воздухе приятный древесный аромат заострел горечью. Альфа злился. Нет, не так. Его Сиятельство изволили гневаться. Чимин стиснул пальцы и сощурился недобро на Чона. — Меня? — Он постарался не дрогнуть голосом, однако у него не вышло, из горла вырвался нервный смешок. — Меня зовёт? С чего бы это? — Потому что метка действует в обе стороны, — тихо и чётко сказал Чонгук. — И его внутренний зверь требует свою пару, мучая, изнуряя Тэхёна, давя его болью и желанием и отвергая всех, кто не имеет этого знака принадлежности. Его нутро требует тебя и твой запах, Чимин. — Ах, нутро требует? Зверь? — Чимин резанул взглядом по набычившемуся альфе, глядящему на него исподлобья. — Это тот самый зверь, поддавшись которому господин герцог изнасиловал меня, невинного и умоляющего отпустить, не портить, не ломать мне жизнь? Тот зверь, из-за которого Его Светлость изволили укусить меня, глупого, наивного, уже им обесчещенного, чтобы я уже никогда не отмылся, никогда не смог уже быть кому-то нужным? — Он сорвался, и последние слова прозвенели открытой болью и слезами. — Ваш брат укусил меня для развлечения, просто так! Без любви! Без единого тёплого слова, обещания, да даже до тупого объяснения, до красивой лжи для меня не опустился! — Чимин вскочил и, стиснув кулаки, прижал их к груди. — Зверь? Это был не зверь! Это был ваш кузен, драгоценный гость моего отца в его замке, его Светлость всемилостивейший герцог Ким Тэхён во всей своей красе! Хотя нет, конечно, нет! — Чимин злобно рассмеялся. — Он вёл себя тогда со мной именно как зверь, и я проснулся на следующий день один, в его семени, грязный, меченый, заклеймённый! Вот, что сделал со мной его зверь! — Он резко склонился к альфе, и тот невольно отпрянул от него, не переставая, впрочем, прожигать его пристальным мрачным взглядом. — А теперь я должен снова идти к Его Светлости, чтобы ублажить этого зверя? Да, господин граф? — Ему очень плохо, — сквозь зубы процедил Чон, — и я всего лишь прошу о милосердии, он ведь может... — А кто Вы, чтобы просить меня о таком милосердии? — зло выплюнул Чимин. Его несло, голова слегка кружилась от ненависти и странного упоения своей силой — силой свободы, силой безнаказанности. — Кто Вы? Может, это Вы утешили меня, когда я плакал от унижения, растерзанный Вашим другом, как шлюха? Может, когда я искал здесь, в этом чёртовом городе, угол, чтобы переночевать, и все косились на мою метку и называли распутником, гнали и унижали, это Вы предложили мне ночлег? Приветили меня? Милосердие? Кто Вы, чтобы требовать у меня это в знак милосердия?! — Я — брат человека, который сейчас безумно в тебе нуждается, Чимин, — выговорил Чон, хотя слова явно давались ему с трудом. — Я уверен, что он сожалеет о том, что сделал с тобой! Он хороший, он... не такой вообще-то, если узнать его! У него многое есть за душой, просто... Он ошибся! Но неужели ты сможешь обречь его на... Он прикусил губу и умолк. Взгляд его чудных огромных глаз был уже не нахальными, не откровенным — он умолял, он был растерянным. Однако Чимина он не впечатлил. Он едва выдержал то, что сделал с ним Ким в обычном состоянии, а что будет с ним, если он останется с этим альфой один на один в его гон — тем более, какой-то там странный, дикий гон? Нет! Ни за что! — С тем, что у Его Светлости есть в этой жизни, он сможет обойтись и без меня, — твёрдо сказал он. — Я ничего ему не должен. Я не просил его об Академии, я не просил его платить мне за бесчестье, и если он на это рассчитывал — на то, что в благодарность я буду бегать к нему в гон, то... — Он ничего не знает об этом! — яростно рыкнул Чон. Он поднялся и пристально посмотрел Чимину в лицо. — Он говорил, что омега, которого он встретил, нежный и добрый, что он самый прекрасный на свете, что он ласковый и наивный, но я вижу, что это не так! И ты либо очень хорошо притворялся перед ним тогда и никогда не был таким, либо ты очень изменился здесь, в столице, омега Пак Чимин! — Он горько усмехнулся, глядя сверху вниз на тяжело дышащего и напряжённо меряющего его ответным взглядом Чимина. — Прощай. Я больше не потревожу тебя, обиженное создание. Оставайся ошибкой в его жизни и упивайся своей местью: ты и с меткой здесь и очевидно счастлив, а он, если переживёт этот гон, будет мучиться всю оставшуюся жизнь. Хотя... — Лицо Чона исказилось злобной ухмылкой. — Я хотел бы посмотреть на тебя, когда придёт твоя течка. Я слышал, что метка делит боль на двоих, так что... — Он оскалился. — ...удачи тебе, омега Пак Чимин. Тяжёлыми шагами он вышел из комнаты, а Чимин, дрожа, присел снова на стул, не в силах стоять и сдерживать слезы. Они полились по его лицу, но он даже не мог поднять руку, чтобы утереть их. Почему он плакал? Ему был страшно, ему было обидно и — больно. А ещё... Медленно, но верно его захватывало сомнение. Он прав? Он ведь прав? Не должен, конечно, не должен он был бежать и ложиться под этого альфу! Да, граф Чон своим высокомерием и жестокой насмешкой разбудил в нём то, что уже уснуло, или даже, как думал Чимин, умерло в нём: обиду, гнев, страх... Но нет, оказывается, всё это оставалось в его душе и теперь, проснувшись, сделало так, что он решил... как решил. Ему срочно надо было поговорить с кем-то, чтобы его успокоили, чтобы сказали, что он прав, что у герцога Ким Тэхёна, с его-то богатствами и возможностями, не должно быть таких уж жутких трудностей с тем, чтобы найти себе пару на гон! Не нравится один — пусть ищет другого, третьего, пятого! Да мало ли в этом городе тысячи грехов тех, кто за сходную сумму согласится потерпеть выходки гонного альфача, особенно если омега опытный и может, умеет многое! А ведь Чимин и не умеет ничего, да Ким его просто порвёт! И что — если он уступит раз, надо ведь будет потом снова и снова приходить к нему, уступать раз за разом, подставляться, лишний раз думая, что это — всего лишь его плата за милость герцога. Это было смерти подобно! Нет и нет! Ни за что! До выходных, когда должен был прийти Джин, оставалось ещё три дня, впереди был сложный экзамен, в библиотеке его ждала недоученная теорема... Чимин встал и поплёлся туда, где были знакомые учебные трудности — такие милые и невинные, по сравнению с теми, что задавала ему решать настоящая жизнь.***
Намджун в задумчивости поджимал губы и смотрел куда-то в сторону. Джин сегодня прийти не смог, а за эти три дня Чимин так себя извёл сомнениями, что вывалил их на пришедшего вместо приболевшего омеги бету, не задумываясь. И — да — он точно знал, что, в отличие от Джина, Намджун не поддержит его быстро и безоговорочно. Но сил держать это всё в себе не было больше совершенно. Так что он всё рассказал как есть — и разговор в подробностях, и свои сомнения, и свои доводы — всё. И Намджун задумался. Чимин сидел рядом и тихо жевал аппетитную булочку с кремом из принесённого Джуном баульчика, с любовью собранного Джином. — Ты ведь уже знаешь моё мнение? — тихо спросил, наконец, Намджун. Он смотрел на Чимина печально, а потом вдруг смущённо улыбнулся и мягким движением вытер со щеки омежки крем. — Испачкался... Чимин вздохнул и стал жевать быстрее. Да, он знал. Но на душе всё равно стало как-то полегче от того, что бета не кинулся тут же его упрекать в жестокости или глупости. — Понимаешь, — снова начал Джун, — этот граф, как там его? Чон, да, Чон. Он вёл себя, конечно, глупо, так переговоры не ведут. — Чимин удивлённо заморгал и поджал губы, но потом продолжил жевать — уж очень вкусной была булочка. Намджун снова невольно улыбнулся, глядя на него, но продолжил серьёзным тоном: — И всё же, Чими, в одном он был прав: твоя течка, раз так мучается тот, кто тебя укусил, будет в этот раз намного тяжелее, чем все, что были до. Чимин невольно поёжился и повёл плечами. Течки у него были до этого "невинные" и, как говорят, всё было не так уж плохо, в сравнении с тем, что его ждало. Невольно перед его глазами снова встало искажённое похотливой гримасой лицо братца Чисона, и он вспомнил его слова: "Это тебе сейчас в течку только больно, а как альфу попробуешь — будешь сам ко мне приползать..." Он снова дрогнул и испуганно посмотрел на Намджуна. Но чем мог его утешить бета? — Я вот что тебе скажу, милый, — потерев лоб, заговорил Джун, — ты, как придёт твоё время, сразу беги в омежью комнату. И зови, громко зови лекаря. Пусть тебе не жалеют порошков, пусть всё дадут, что смогут. А ты не терпи. Кричи громче, стони и... — Намджун вдруг яростно покраснел, но продолжил: — ...и ничего не стесняйся, слышишь? Ла... — Он сглотнул и быстро отвёл глаза, но продолжил, торопливо, скороговоркой: — ...ласкай там себя, делай... ну, там... делай себе приятно, ничего не бойся, это всё правильно. Чёрт. — Он закрыл глаза, чтобы не видеть не знающего, куда себя деть от смущения омежку, и мучительно вздохнул. — Я скажу Джину, он придёт в ближайшее время, я попрошу, чтобы он поговорил с тобой об этом. Как второй опекун попрошу, чтобы тебе разрешили с ним увидеться посреди недели. — Да нет, не надо, — едва слышно выговорил Чимин, — до течки ещё где-то полтора месяца... — Не думаю, милый, — тихо отозвался Намджун и в ответ на испуганно-изумлённый взгляд омежки сочувственно вздохнул: — Если у герцога Кима начался гон, то метка, раз уж она так тесно вас связала, что ему ты и только ты нужен, скорее всего даст жару в ближайшее время. Чимин в отчаянии ахнул и жалобно посмотрел на бету, но что тот мог сделать? Так что он лишь осторожно взял руку юноши и мягко стал её поглаживать: — Не бойся. Бог не выдаст такого чистого, как ты. Будем уповать на его мудрость и твои силы. — Ну, да, — тоскливо отозвался Чимин, — больше-то ведь не на что...***
Бог выдал. Да ещё и как. Чимина скрутило утром, буквально через пару дней после разговора с Намджуном. Он собирался на лекцию по истории, весело переговаривался со своими соседями по комнате, когда внезапно словно вся кровь прилила к его лицу, в висках тяжко застучало, а по всему телу прошла мучительная судорога. Он вскрикнул, упал на свою кровать. К нему кинулись его друзья, они тормошили его, пытаясь понять, что случилось, а он мог только сжиматься в комок от тягостных струй боли, прошивавших его от плеч до коленей, и от начавшего безжалостно скручиваться внизу живота узла какой-то томной, грозной тягости. — Течка, — в конце концов смог прошептать он. — Течка! М-мне... мне надо в... — В комнату для омег его, быстро! — скомандовал Мин Сондже, самый старший из его соседей. — Джу, Кён, давайте под руки его и дальними коридорами к лекарям. Ёни, ты отгоняешь альф, если будут лезть — ори громче и возьми мою шпагу. А я — к профессору Яну, он просил наблюдать за Чимином и сказать, если... Эти слова, растворяющиеся, словно мёд в воде, в его сознании, были последними, что более-менее отчётливо запомнил Чимин. Боль текла по его телу уже свободно, он задыхался от вяжуще-приторного аромата — собственного, жасминового, непотребно жаждущего. В паху у него тянуло, ныло, член был напряжён до боли, а задница зудела от страстного желания — того самого, жуткого, так ему ненавистного. "Подожди, подожди, — умолял он себя, пока его волокли в омежью комнату, — это сейчас кончится, это ведь пока не дали порошки, сейчас... сейчас всё пройдёт!" Его поили чем-то горьким и противным, поднимая ему голову, так и норовящую опуститься на грудь в полубессознании, его растирали чем-то горячим внизу, по спине и в остро отчего-то ноющих коленях. Боль не уходила, она лишь сместилась почти полностью от пояса до колен и превратилась в жадное, подлое и низкое желание хотя бы вдохнуть альфий аромат — аромат грозы над миром, свежей, сладостной, сильной, чтобы унесла и растворила в себе, чтобы обожгла молнией и оглушила громом — чтобы отдаться, отдаться, отдаться ей! Пусть забирает всего, всего полностью! Чимин обрывочно, ускользающим сознанием уловил шёпот лекаря Квона: — Ну же, милый... Ну же, ты... Ах ты, божечки... Ну, приласкай себя, слышишь? Глупенький мой, ну, давай... Чимин вдруг оказался отчего-то ужасно голым, почувствовал это остро и болезненно. И чья-то тёплая рука взяла его руку и опустила её на колом торчащий член, пульсирующий болезненным напряжением. На несколько мгновений, когда Чимин, повинуясь движениям направляющей его руки, обхватил его и стал по нему водить, ему стало до дурноты хорошо. Он закричал — яростно, громко и откровенно, не слушая испуганных шиканий, — и излился почти тут же, кончал долго и мучительно, болезненно, продолжая ласкать себя с остервенелым наслаждением . А когда всё закончилось, затих сжимаясь в горячих простынях. Вот только этого облегчения — смертельно ему необходимого — хватило ненадолго. Уже через несколько минут он снова почувствовал, как боль, притихшая было, но не отступившая окончательно, снова стала захватывать его мокрое от пота и уже измученное тело. И словно со стороны он услышал собственный стон: — Нет, нет... о, боже, да как... Не-е-ет... Снова взялся он за налившийся член, но того наслаждения, что было в первый раз, не испытал — водил истово, почти зло, снова кончил, но в этот раз боль даже не отступила, а из задницы начало течь так, что он и сам это заметил наконец-то. Снова ему перекрыло горло от навязчивого, дикого аромата жасмина, снова он услышал кряхтение и недовольные шёпоты, снова ему что-то дали выпить — и его чуть не стошнило от того, насколько противным было это питьё. — Не помогает... — услышал он. — Он должен был бы спать мёртвым сном после такой лошадиной дозы! А он... — Что делать?.. — Ещё... Неси растирку... давай, милый, держись, слышишь? Добрый и мягкий голос лекаря Гору был таким приятным, да и сам он так приятно пах персиками, что Чимин невольно подался вперёд, притираясь к пожилому омеге. — Эй, эй, милашка, — с недоумением пробормотал лекарь, — ну-ка ляг, живо! Чимин заскулил, умоляя хотя бы о толике внимания, но когда Гору склонился над ним, начиная растирать ему грудь, персики внезапно показались Чимину противными до тошноты. Он захныкал, попробовал оттолкнуть руки лекаря, его подхватили, удерживая, и он стал скулить всё громче, вырываться, шептать что-то несвязанное с просьбой дать ему грозы, дать ему продышаться ветром, дать ему... О, он вдруг точно понял, чего ему надо было: ему нужен был альфа! Да, да, не просто гроза или ветер, не просто буря — а та самая буря, которая той прекрасной ночью унесла его в крепкие горячие руки альфы! Чимину нужен был член этого альфы, ему нужны были его зубы на шее, губы на его губах — чтобы искусать, чтобы истерзать их! — и пальцы внутри, там, где всё было так мокро и горячо, было так готово! А потом — о, да! — он снова хотел почувствовать эти прекрасные, такие правильные, такие нужные ему сейчас толчки внутри своего тела, чтобы быть одним целым с тем, кто ему поможет, кто сделает его своим, кто предъявит на него свои права и даст, даст, даст ему всё, что ему нужно! Захваченный этим желанием, Чимин жарко стонал и извивался, тёрся о простыни, пытаясь дать своему телу хотя бы немного тех же ощущений, которые были, когда его альфа мял его своими пальцами, ощупывал, гладил — оценивал, может ли Чимин стать ему настоящей парой, дать ему здоровых и крепких детей! И Чимин мог, мог! О, он хотел этого страстно — чтобы его покрыли, повязали, как суку, а потом залили семенем, чтобы его драли долго, чтобы альфа был им доволен... — Почему... Я такое вижу впервые, прошу... Надо что-то делать. Вы же видите, он не спит, он не ест... Он ничего не понимает уже... И всё, что пьёт, тут же обратно... Что нам делать? Чимин хотел дотянутся до своей задницы и снова попробовать проникнуть так же глубоко, как когда-то проникал в него его альфа, но не мог. Проклятые пальцы были короткими, ему было неудобно, член ныл и уже почти не отзывался на дошедшие уже до грубости прикосновения. Чимин был обессилен, ему было настолько плохо, что от боли, которая уже вольной хозяйкой рвала ему тело на части везде, и от желания прогнуться и отдаться сильному самцу, он уже не мог даже тереться, лишь выл, скулил и бессвязно бормотал заплетающимся языком. Чимин звал альфу, своего альфу, который должен прийти и прекратить его мучения — только он, никто иной. Его воротило от запахов людей, что приходили к нему, ненавистные персики въедались ему в горло, и оно саднило до мучительного кашля каждый раз, когда к нему подходил их обладатель. Он пытался сказать, чтобы его оставили в покое, но когда оставался один, легче не становилось. Он чувствовал, что больше не выдержит, что ещё немного — и он будет молить о смерти, быстрой и лёгкой. Эта мысль — единственная, что смогла хотя бы ненадолго остаться в спутанном его сознании, — привела его в такой ужас, что он завыл и, сделав последнее усилие, скатился с постели. Упав на пол и больно вывернув руку, Чимин пополз к стене, чтобы укрыться за занавесками от призрака этой самой мучительной смерти, которая вдруг привиделась ему. Но ему не дали. Его подхватили и прижали к широкой груди. Человек, который поднял его, ничем не пах, но сами касания его доставляли Чимину странную, медленную какую-то боль. Долго, правда, этот человек не стал его мучить, просто положил снова на постель и сел рядом, придерживая за руку. Чимин хотел вырвать руку: весь он, и рука тоже, принадлежал только альфе, его альфе, который мог прийти и увидеть, что его омегу кто-то трогает. И это могло ему не понравиться! А Чимин не мог, не должен был огорчать своего альфу! С огромным усилием он приоткрыл глаза, залитые туманом слёз, и хрипло провыл: — Альфу... Ум... Ум-моля... ю-ю-у-у... Аль... фу-уу... Моего... альфу-у-у... Его снова скрутило, он хотел обнять себя, чтобы сжаться, но сил не было, так что он смог лишь перевернуться на живот, зажимая под собой мучительно ноющий член, и замер. Силы покинули его окончательно. Может, смерть была бы не таким уж плохим выходом... — Что же мне делать с ним, Джин? Что? Джин... Это имя... Ах, да, этот странный, наименее неприятный Чимину сейчас запах кислых яблок, свежий, чем-то напоминающий то, чего он так хотел... — Я не... Я не знаю! О, мой бедный мальчик! Я не могу, не могу смотреть, как он... Джуни, спаси... спаси же его! Ласковые руки пытаются его успокоить, но их касание жжёт Чимина, он морщится и пытается ускользнуть от них. Сил по-прежнему нет, так что ничего не получается. Новая волна боли прошивает его, и он чувствует, что уходит во тьму. И где-то в отдалении, проваливаясь в эту боль, он слышит: — Надо звать... Не знаю как, но... — Да, надо звать... Только... Есть ли в этом смысл? После всего...
