Освободи меня! (18+)

Чимин умирал. Тело, раздавленное безжалостной болью, не способно было больше двинуться, он лежал на животе, уткнувшись лицом в мокрые от его собственного пота простыни и, рвано дыша, пытался зацепиться плывущим от муки сознанием хотя бы за что-то. Но всё вокруг было настолько чужим, настолько мучительно ненавистным ему — вернее, не ему, а его внутреннему омеге, что только эта ненависть и оставляла его хоть немного на поверхности. Да, омега внутри него выл, скулил и тоскливо упрекал его в бессилии и глупости, царапал своей злобой истерзанную душу Чимина — безжалостный, беспомощный, истерзанный, жалкий. — Тебя ненавидит твой альфа, тебе на самом деле лучше сдохнуть, ведь ты никогда не будешь счастлив, — хрипел омега, раздирая ему сердце, — ты одинок, тебя никто никогда не захочет! Тот единственный, кто дал тебе право на счастье — метку, — если и жив, то ненавидит тебя! Что ты за омега? Ты не омега вовсе, ты — никто, никто! Ты... — Я не... только... омега... — пытался шептать Чимин, ощущая, как мучительно выворачивает его от желания потереться о чьё-то крепкое тело членом, поднять задницу и подставиться, чтобы его заполнили, чтобы согрели, смяли, накрыли, укрыли от этого мира. — Не... только... омега... Я же... я... Я человек... И он мне нравился, думаешь... я не... хочу? Но ведь он сам так со мной... А я человек!.. Я — человек... — Ты ничтожество, — горько издевался внутренний мучитель, — ты — никто. Ты разрушил своё будущее, ты сдохнешь от боли, и ты знал, что так и будет... Ты можешь обмануть Джина и Джуна, но сам... О, сам ты точно знал, что этим всё кончится! Мерзкий, отвратительный уродец с меткой на шее и повадками альфы, позор, позор... Ты отверг альфу, который стал твоим, ты отказал альфе, который был так щедр к тебе, а ты... Неблагодарный, дерзкий, непокорный... Никогда, никогда ты не был бы счастлив ни с кем! Сдохни! Сдохни уже! И боль снова накатывала на него, разбитого вдребезги, уничтоженного своим бессилием, словно желая дотоптать, добить, доказать, что это — конец. И вдруг, на пороге этого самого конца... Запах сгустившейся в небесах грозы овеял его, заставив содрогнуться умирающее тело, сжаться в последней судороге — от тоскливого наслаждения. И Чимин, сделав смертельное усилие, заставил себя вынырнуть из чёрной пропасти, в которую уже почти упал. Гроза повеяла влажностью, в ней вдруг стала слышна странная сладковатая прелесть луговых трав, согнувшихся под порывами вольного ветра. Чимин разлепил глаза, но увидел лишь белую простыню. Он попытался сжать пальцы, позвать кого-нибудь, но смог лишь приоткрыть в горячечном дыхании губы. Боль... Боль никуда не делась, но словно чуть отступила в напряжённом ожидании, затаилась, скрутив ему руки и ноги и мучительно впившись ему в живот, но больше не двигаясь по его телу огненными плетьми. Свежий, грозный в своей силе ветер рванул ему в горло, и он задышал быстрее, пытаясь втянуть в себя как можно больше его — этого ветра. Снова сделав над собой невероятное усилие, Чимин всё же стиснул пальцами простынь в попытке схватить этот ветер и захрипел: — Не... Не... уходи... — Жемчужинка... Гроза склонилась над ним, словно принимая его истерзанное тело в свои прохладные, такие успокаивающие, такие нужные объятия, однако вслед за мгновенным облегчением, он ощутил, как ещё сильнее скрутилось в паху желание, змеёй скользя по спине, стекая горячими каплями между ногами. Сухим песком царапнуло по горлу снова: — Не... бросай... меня... Он и сам не понимал, что говорит, с кем говорит, но слишком отчётливо в нём кричал страх, что это облегчение, принесённое ему грозой, сейчас кончится, что всё пройдёт, оказавшись жестоким сном — очередной шуткой его злой судьбы. И если бы он мог, он бы вцепился в руки, что осторожно стали поглаживать его плечи, прошлись по его мокрой от пота горячей спине, неся сладостную прохладу. Он бы стиснул эти руки, вцепился бы в них зубами, чтобы не отпустить, но смог лишь вяло сжать свои пальцы на простыни и глухо простонать в ответ на нежные касания. Жаркое, стыдное желание клубилось внутри комками боли и продолжало течь беспардонной влагой — открытое на всеобщее обозрение, уже ничем не скрываемое. И когда средоточие этого желание обнажили, раздвинув его половинки, когда по его горящему входу прошлись твёрдые пальцы, лаская, потирая, вынеживая, Чимин жалобно простонал и кончил — снова бурно, снова больше болезненно, чем приятно. — Жемчужинка... Прости меня, прости... — Пальцы вошли в него, сразу несколько, и он ощутил, что в них уходит боль, словно, двигаясь в нём, они забирали, вытягивали её из него. Он захрипел, блаженно потираясь лицом о простыни, едва-едва двигаясь — и не умея остановить это движение. А сладкий шёпот снова драл по хребту мурашками: — Жемчужинка моя... Мне сказали, что если я не... Ты можешь умереть, ты... не справишься. Знаю: не простишь, но... Чими... Мой маленький... Пальцы стали чуть настойчивей, они двигались внутри всё быстрее, выглаживая его, лаская самое потаённое, от чего Чимина дёргало болезненным удовольствием снова и снова, и он хрипел от того, каким счастьем было освобождение от боли — медленное, тягучее, но уверенное. — Не... уходи... — Чимин не понимал почти ничего из того, что слышал в сладостных звуках грозы, а потом его укрыло мягкой тяжестью, но он снова смог повторить то, что было для него сейчас самым главным. — Не уходи... альфа... — Не уйду, мой маленький... Не уйду... И Чимин почувствовал, как на смену пальцам пришло нечто большее, прекрасно твёрдое, медленно раздвигающее его плоть, настойчиво толкающееся всё глубже, к тому месту, где угнездилась его боль. И вот, наконец, то самое — размеренные, глубокие, сильные толчки внутри него, такие сладостно правильные, такие долгожданные! Внутренний омега метался и стонал, выл от счастья: "Мой! Мой... о, да, да! Возьми! Всё для тебя! Весь — тебе!" А Чимин собрал все силы, что были ему подарены последними мгновениями, и приподнял задницу, чтобы принять своего альфу глубже, чтобы показать ему, как он рад, как ему нужен альфа и то, что он может дать ему, омеге Чимину. Когда же в ответ на это альфа глухо и жадно заурчал, когда навалился, подминая окончательно, обнял под животом и за плечи, чуть придавливая горло и впиваясь зубами в холку, Чимина снова передёрнуло от волны наслаждения такой силы, что он излился и, повернув голову, вцепился зубами в кисть руки альфы: "Не уходи!" Альфа грозно и хрипло уркнул, рука ловко выскользнула изо рта Чимина и накрыла его губы. — Кусачий щеночек, — прорычали ему на ухо, — даже сейчас, даже без сил — ты кусаешься... Ты такой... Мой омежка, мой маленький омежка. Толчки внутри тела Чимина стали быстрее, хаотичнее, альфа дышал хрипло ему на ухо, его руки тискали покорное тело, сминали бёдра и перехватывали шею, внезапно Чимин осознал, что странные бьющие ему прямо в пах возбуждением звуки — это были шлепки бёдер альфы о его, Чиминову, задницу. Влажные, звонкие, частые, они заставили Чимина выгнуться под мускулистым телом и снова излиться — прямо в руку альфы, которая нащупала его член и накрыла его. — Какой быстрый... Какой жадный... Какой развратный щеночек... — урчал ему на ухо зверь и снова сосал ему мочку, вылизывал шею, вбиваясь в него с остервенением, уже не жалея, не щадя, доводя до исступления. — Мой... Мой! Мой! Мо-о-о-ой! — И Чимин ощутил странную горячую волну внутри. Альфа же ещё несколько раз с хриплыми всхлипами вошёл в него и замер глубоко, чуть подрагивая тем, что было внутри Чимина. И эта дрожь остро отдалась по хребту омеги, скрутила внутри всё в жаждущий ком, и он застонал, осознавая своё самое большое, самое насущное желание: — У-у-зе-ел... Альфа... альфа... альфа... Узел! Хочу... Альфа!.. Но тот уже осторожно выходил из жадно сжимающего, не пускающего его омежьего нутра. Он прижимал хнычущего Чимина за плечи к постели, чтобы не дёргался и не мешал делать это злое дело. Чимин заревел громче, понимая, что проиграл, что альфе не нужен его омега, что то тоскливое и убийственно пустое внутри будет с ним снова, а альфа вдруг снова налёг на него, забирая в объятия. — Не плачь, глупыш, — обожгло его ухо, — не плачь, моя жемчужинка... Я хочу этого так, что выть готов, но этого ты мне точно не простишь... Впрочем, как и всего остального... — Альфа несколько раз поцеловал мокрую от слёз щёку рвано дышащего и тихо скулящего омеги. — Не плачь, это так больно, когда ты... плачешь... Отдохни, маленький мой... Чимин заплакал сильнее, ему было ужасно обидно! Или ему показалось, что он плакал ещё? Потому что потом он помнил лишь жадный язык на щеках, тёплые крепкие руки, обнажённую горячую грудь, к которой его прижали. Он не помнил свои попытки оттолкнуть бесстыжего альфу, не пожелавшего закончить начатое с ним, зато хорошо помнил этот будоражащий его шёпот: — Поспи, Чими, поспи... Я никуда не уйду, не цепляйся так сильно, ну же, расслабь пальчики... Вот так... А ну-ка, давай выпьем это... тут тебе принесли... — И что-то сладковатое было в высоком бокале, который поднесли к его губам. — Вот так... Молодец, мой хороший. Засыпай, я буду здесь, когда ты проснёшься, обещаю... О, не там... Не хватайся ты так! Не сейчас, нет, нет, тебе надо поспать, я никуда не денусь, давай сюда свои шаловливые пальчики... Мм... Они такие вкусные, да, омежка? И что-то горячее, влажное скользило по его пальцам, которые так и норовили ухватить, чтобы не ушло, не исчезло, не бросило на съедение новой боли, то прекрасное, что так щедро одарило его наслаждением и покоем. — Давай вот так, я тебя окутаю, и ты будешь рядом, а пока ты спишь, повернись-ка вот так... я хочу... мне надо... — И внезапно острые мурашки по коже, мокрый горячий язык на его метке, затяжелевшее дыхание и — рычание, низкое, бархатное, сладкое: — О, да... Да... Если бы ты знал, как я скучал, жемчужный, лунный, прекрасный мой... Как ты мне был нужен, если бы ты только знал! Жестокий мой, сладкий мой, маленький... жемчужинка моя... нежная...

***

Он снова и снова подавался на толчки, потирался грудью и лицом о простыню, пытаясь ещё откровеннее подставить задницу урчащему над ним альфе, чьи твёрдые пальцы то стискивали ему бёдра, то мяли половинки, то ласкали его истекающий желанием член. Чимин стонал громко, двигался послушно, покорно раздвигал ноги, как только внутренний омега поднимал голову вместе с болезненной похотью, которая теперь лишь иногда игривым котёнком напоминала о том, что пора. Пора, пора снова потянуться к сильному и горячему телу рядом, потереться о крепкое плечо головой, мурлыкнуть в ухо жаркое "Хочу!" — чтобы снова тут же оказаться под довольно рычащим и благодушно посмеивающимся альфой. О, да, альфа был доволен! Он столько раз называл Чимина самым красивым, самым желанным, он обещал трахать долго и много, как только омега будет хотеть, он обещал не оставлять, ласкал так, что Чимин задыхался, кричал и выл, поэтому альфа несколько раз вынужден был затыкать ему рот своей рукой, со смешливым укором шепча что-то невнятное о жалости к окружающим. Чимин спал крепко после этих ласк. Альфа давал ему много питья, самого разного на вкус, и он пил его с наслаждением, лёжа на груди альфы спиной и закрыв глаза. А иногда, когда Чимин дремал, чувствовал сквозь сон, как нежно и мягко целует альфа его губы. И ещё — шепчет. Что-то печальное, почему-то зовёт Чимина и просит простить. Чимин же не понимал, за что он должен прощать этого сильного, прекрасного самца, который так великолепно имел его, был таким нежным и заботливым, привечал похвалой его омегу, обещал не уходить... Простить? За что... простить? Когда сознание стало проясняться, Чимин и сам не понял. Только внезапно он проснулся среди ночи от того, что кто-то снова целует его губы и лижет метку. Однако ощутив это, не почувствовал томного необоримого желания раздвинуть ноги и снова подставиться, пригласить, нет. Он почувствовал тревогу, беспокойство. Кто... кто это? Мягкие горячие губы снова обнежили его губы, влажно прихватив и потянув, а потом спустились к сладко ноющей метке. Чимин поддался: как ни странно, отталкивать и кричать от страха не хотелось. Горячий язык прошёлся по шраму на шее, и вдруг в ухо ему нежно выдохнули: — Чими... Люблю тебя... Чимин замер от изумления и осторожно втянул воздух. И тут же внутри всё ухнуло вниз: предгрозовой, свежий, с лёгкой горчинкой тоски ветер! Герцог Ким Тэхён! Это он сейчас так нежно и сладко обнимал Чимина, это его язык с упоением вылизывал ему метку! Это... Это он! Внезапно альфа отстранился от него, и Чимин едва успел, обмирая от страха, закрыть глаза и разжать стиснутые зубы. — Чими, жемчужинка моя... — Тонкие пальцы мягко прошлись по лицу омеги, задевая лоб, нос и губы. — Мой Чими... Ты совсем не похож на него, но я и тебя... и тебя я умудрился потерять, да? Я воистину гублю всё, к чему прикасаюсь... Погубил Юнги... Погубил тебя... Не хотел больше терять, сделал своим сразу, чтобы никто не смел и взгляда... А всё одно, не смог, пьяный идиот... Только ненависть твою получил, только... ненависть. И он снова приник к губам трепещущего от изумления и растерянности омеги. И внезапно Чимин почувствовал, насколько солёными — до горечи солёными были губы у герцога Кима. Альфа поцеловал его крепко, уже явно не боясь разбудить, словно желая забрать у него хоть что-то для себя напоследок. А потом он отстранился, дрогнула постель, и через несколько мгновений Чимин услышал звук осторожно закрываемой двери. Только тогда он выдохнул и тут же прижал пальцы к губам. Они были мокрыми. Мокрыми и солёными.

***

Джин смотрел на него жалостливо, а Намджун — умильно. Чимин деловито уплетал за обе щёки жаркое и поглядывал на аппетитные булочки на большом блюде, полном, выпеченном специально и только для него. Джин восторженно вздохнул и стал ласково гладить его по голове. — Оголодал, да, милый? — мягко спросил он. — Совсем тебя этот... мхм... эта течка вымучила, да? Чимин угукнул и продолжил сосредоточенно жевать. Он прекрасно понимал состояние старших: они чувствовали себя дико виноватыми за то, что позвали к нему герцога Ким Тэхёна, отдали ему его, хотя знали, что омега совершенно точно не хотел этого. Однако Чимин уже успел услышать рассказ заливающегося слезами счастья Лухана о том, в каком состоянии его привезли в дом Намджуна — полумёртвого, горящего от жара, скручивающегося и стонущего от боли. И слова лекаря из Академии о том, что, если не сделать что-то немедленно, то Чимин сгорит: тело не выдержит, сердце разорвётся. Да, по словам Лухана, лекарь так и сказал — разорвётся. — Я думал, что сам умру, когда это услышал! — утирая слёзы, пролепетал он. — Это было страшно! И Джин на себя похож не был! А Намджун... Я впервые видел, как он плачет! Учитывая это, обвинять в чём-то старших было не просто трудно — глупо, неблагодарно и жестоко. И Чимин ни в чём их не винил, о чём им уже сказал, но они, кажется, то ли ему не поверили, то ли сами себя ещё не простили. Так что смущённо отводили глаза, гладили и обнимали при каждом удобном случае, выговаривали ему за то, что он во время течки отказывался есть хорошо, питался только бульонами и взварами, куда они добавляли разные полезные травки. И видно было, что злятся они из-за этого в том числе и на герцога Кима, но произнести его имя пока не могут, боясь задеть чувства Чимина. А он... не был задет. Он был просто до глубины души поражён тем, что, несмотря на всё, что было, герцог Ким не просто пришёл к нему (по первому зову, как рассказал ему шёпотом Сухо, смущаясь и хихикая), но и был с ним рядом все семь дней — течка была долгая, так как была первой взрослой. Не отходил ни на шаг, сам едва ел, ни разу ни о чём не попросил, а когда понял, что Чимин приходит в себя, оставил ему письмо, кошелёк с золотом — и ушёл. То есть уехал. На карете, которая открыто стояла во дворе дома Намджуна, привлекая внимание соседей, собирая вечерами зевак и давая повод к сплетням и пересудам. Письмо Чимину вручили, но он так пока и не решился его открыть. Ему надо было подумать и крепко подумать. По всему выходило, что теперь счёт за герцогом: это он показал себя хорошим человеком, честным, заботливым и искренним альфой, который раскаивается, делает всё, чтобы исправиться, а Чимин, получается, просто высокомерная и злобная сука, потому что поставил свои закидоны выше жизни альфы и его здоровья. Конечно, что такое гон, Чимин не мог себе представить, но если он хотя бы вполовину так лют, как его течка, то... Омега содрогался от злых мурашек каждый раз, когда вспоминал первые свои боли. К счастью, память об остальных была начисто вытерта из его головы воспоминаниями о невероятном наслаждении, которое подарил ему герцог Ким Тэхён. Чимин не помнил подробностей, он не осознавал себя тогда, так что не мог, например, сказать любопытному Лухану, каково это — с герцогом. Не мог бы, даже если бы захотел, хотя он точно не собирался никому ничего рассказывать, ему хватило восторженного восклицания омежки: — Ты та-ак стонал, та-а-ак орал, Чими! Я думал, что соседи сбегутся на твои стоны! Чимин сгорел со стыда и наотрез отказался дальше обсуждать с любопытным омегой подробности своего течного блуда. Тем более, что, как уже было сказано, помнил лишь то, что ему было просто невероятно хорошо, что его тело питалось самой сладкой, самой нужной ему силой, что его ласкали искренне и жарко, — помнил и понимал, что никогда не сможет уже об этом забыть. Плохо было то, что, видимо, у герцога Кима с тем, чтобы обо всём этом забыть, никаких проблем не было. Вестей о себе он больше никаких не подавал, уехал — и словно и не было его в жизни Чимина. И сначала тот был ему ужасно благодарен за это. Чего лучше желать: пришёл, спас, подарил успокоение жаждущему телу — и исчез, чтобы не быть стыдным напоминанием о поганой слабости, о податливой суке внутри, готовой на всё ради члена. А ещё — о том, что все слова, которые были брошены в адрес так обидевшего его альфы, были забыты Чимином, как только его внутренний омега приобрел над ним власть. Так что сначала очень хотелось сказать "спасибо и низкий поклон" за то, что можно было избежать этой неловкости и забыть обо всём. Вот только не забывалось ничего. И чем дальше, тем тяжелее становилось на сердце у Чимина, тем сильнее томила его горькая обида на Ким Тэхёна, Его поганую Светлость. Омега делал всё, чтобы избавиться от этой обиды, по размышлении зрелом он ведь осознавал, насколько глупой, нелепой, неблагодарной, в конце концов, она была! Это он, он вёл себя не совсем правильно, это к нему могли быть претензии — точно не к альфе, но... Внутренний омега скулил, стоило Чимину улечься в постель, слёзно жаловался, что его бросили — и бросили легко, забыли о нём, откупились, а значит, с ним что-то не так, он неправильный, обречён... Так что все свои силы Чимин бросил на то, чтобы искоренить в себе это унижающее его ощущение собственной ущербности. Он ещё немного побыл "дома" под крылом Джина и Джуна, наел обратно себе мягкие щёчки, наобнимался с Джином и Луханом, наговорился с Намджуном, с которым азартно обсуждал всё, чему его научили, и нашёл, как ни странно, в этом полуграмотном бете очень мудрого и заинтересованного собеседника. А потом вернулся в Академию, старательно погрузился в учёбу, навёрстывая всё, что пропустил. Профессора по-прежнему относились к нему по-доброму, лишь учитель Кан гонял сурово и жёстко первый месяц, чтобы Чимин обрёл прежние формы, слегка поплывшие на булочках и пирожках Джина. Но омеге это даже нравилось, ведь если он доползал до своей постели едва живым от усталости, то засыпал мгновенно, не отвлекаясь на лишние мысли и не терзаясь несбыточными желаниями. А они, увы, никуда не девались — ни мысли, ни желания. И герцог Ким по-прежнему с жуткой настырностью тревожил Чимина во снах, где откровенно ласкал его, задыхающегося, откровенно стонущего и бесстыдно жаждущего, шептал нежности и пошлости, от которых Чимин просыпался мокрым — везде. И не только от пота. Это дико смущало, это раздражало и злило его, но он ничего не мог с этим поделать. А если учитель Кан на занятии был снисходителен, или вообще не было танцев и Чимин ложился в постель относительно спокойным, его донимали мрачные и печальные мысли. Те самые, прежние, о том, что его поимели — и бросили, что он не понравился Тэхёну, что тот лишь оказал милосердную помощь, а все его слова, всё, что он шептал исходящему сладкими соками течки омежке, всё это было лишь под влиянием страсти, что ничего подобного он не испытывал, так, говорил, чтобы сказать, чтобы Чимин был послушнее, мягче, податливей... Хотя куда уж было больше?.. Это было глупо, ужасно глупо хотя бы потому, что на самом деле это ведь он поимел альфу, потому что тот примчался к нему по первому зову, удовлетворил — и скрылся с глаз. Спас его, не получив взамен помощи. Но всё же... Мог бы хотя бы поговорить... Правда было письмо. Однако Чимин по-прежнему не касался его. Что мог ему написать Тэхён? В лучшем случае — извиниться снова за то, что произошло в Кьёно? И то, вряд ли, ведь он уже извинялся. Нет, скорее всего, альфа объяснял в письме, что они не могут быть вместе, потому что кто такой герцог Ким — и кто такой бастард Пак Чимин? Что ещё? Что всё, что было между ними в домике Намджуна, — это была только и именно помощь, милосердие, жалость, что Чимин не имеет права требовать его больше к себе, что альфа оскорблён и только природная доброта не дала ему позволить Чимину сдохнуть в муках течки? Любой вариант причинил бы Чимину невыносимую боль, он это знал с самого начала и не хотел этого совершено. Так что письмо так и лежало на дне его сумки нетронутым рядом с тяжёлым кошелём, набитым золотом. Может, из-за этого кошеля он и не хотел распечатывать письмо. Плата. Очередная плата за доставленное удовольствие. Всем ведь было понятно, что провести течку с почти не тронутым омежкой — большая удача для любого альфы. Да и помнил Чимин, как стонал Ким, как с наслаждением рычал, вбиваясь в послушное гибкое тело своего меченого омеги, как с упоением вылизывал ему метку и принимал его укусы и поцелуи... Поцелуи... Их было на удивление мало. Чимин очень смутно их помнил. Кроме последнего, самого сладкого и приятного. Это бы странно, ведь в книгах было написано, что именно с поцелуев всё должно начинаться. Но... Это у любящих пар, наверно, с поцелуев, а тут... Чимин горько усмехался. Какие ещё там тебе поцелуи, Пак Чимин, скажи спасибо, что пришли и трахнули, чтобы ты не сдох. Да, он быстро осознавал, насколько несправедливы его мысли, но чем дальше, тем больше именно такие выводы казались ему единственно верными. И он старался как можно меньше думать об этом. Старался. Но получалось далеко не всегда, к сожалению.

***

Неделя перед каникулярным временем оказалась просто ужасно трудной, да ещё и в комнате кампуса было ужасно холодно. Вообще соседи говорили, что нормально, хотя и надевали по три ночные сорочки, а кому-то привезли из дома тёплые одеяла. Чимину было отчего-то стыдно просить Джина тащить ему одеяло: он и так доставлял милым своим друзьям столько хлопот! А одеяло было штукой дорогой, ценной в любом доме, так что он решил, что потерпит, а потом, когда будет на каникулах работать в харчевне, заработает и купит себе отличное, овечье, чтобы точно больше не мёрзнуть. Но из-за холода спал он плохо, и только чудом удалось ему не заболеть. Однако о своих трудностях он никому не говорил, улыбался солнечно и бодро твердил, что всё просто отлично, что у него много друзей, что он по-прежнему все силы отдаёт учёбе, так что на экзаменах показывает отличные результаты. И это было правдой — в отношении друзей, да и экзаменов тоже. Оставался, кстати, у него последний, так что Чимин усердно зубрил сложные термины на латыни, чтобы сдать всё с превосходными отметками и гордым победителем вернуться в дом Намджуна. Договориться об этом, правда, без кое-каких трудностей не получилось. Вообще Чимин хотел остаться на каникулы в кампусе. Однако, услышав его робкие рассуждения о том, что он не хочет мешать им с Джином и поэтому воспользуется добротой ректората, позволявшего своим студентам оставаться на каникулах в Академии, Намджун очень обиделся. Нет, он лишь бледно усмехнулся, молча кивнул головой и ушёл, не оглядываясь, от растерянного Чимина прочь. А на следующий день омежка отхватил знатных люлей от Джина, примчавшегося к нему в неурочный час, поздно вечером, чтобы упрекнуть в жестокости и посетовать на то, что никакого разума не дают Чимину его мудрые фолианты, раз он смог такое сказать Джуну. — Какое — такое? — со слезами на глазах спросил Чимин. — Я же для вас... Я же знаю... — Он покраснел, шмыгнул носом, и закончил тихо: — ...что ты не можешь переехать к нему, но часто там... бываешь. И я не хотел вас тревожить! — Лухану я язык сегодня же укорочу ножом для овощей, а насчёт тебя — не знаю, чего ты там хочешь, а мы тебя хотим дома, потому что Намджун скучает! Да и я тоже! — отрезал Джин. — И ты это знаешь. И такое поведение обидно для нас, а твои слова о том, что ты можешь нам мешать, — самое настоящее оскорбление, потому что делает наши чувства к тебе пустыми и незначимыми! Этому тебя здесь учат? Чимин молча стиснул его плечи, взобрался к нему на колени и стал целовать его щёки, молчаливо умоляя о прощении. Джин пофыркал, посопротивлялся для порядку, даже сделал вид, что хочет сбросить омежку с колен, а сам осторожно придерживал его за талию, чтобы, не дай боже, тот на самом деле не упал. — Но смотри, с Намджуном теперь придётся постараться сильнее, — предупредил он, наконец, сдавшись ластящемуся к нему мальчишке, — потому как он вчера ходил как в воду опущенный и всё пытался понять, почему и что не так, если ты не хочешь возвращаться домой. — Домой... — эхом повторил Чимин. — Домой... Он зажмурился и счастливо засмеялся, прижимаясь к Джину. Да, это было так. У него теперь был дом, где его ждали. Это ли не счастье? И после того как он послезавтра сдаст последний экзамен по проклятой латыни, которая ему не давалась, хотя он пыхтел над ней усерднее, чем над чем бы то ни было ещё, он этим счастьем будет наслаждаться целый месяц. А Лухан сказал, что в Позимнике-месяце в Столице всегда очень весело, горят вечерние огни, много крытых ярмарок, можно достать места в один из трёх театров и посмотреть на игру актёров. Чимин в театре никогда не был, на вечерние огни тоже пока не мог любоваться: выход с территории Академии студентам вечером был запрещён, а о работе в харчевне он думал с удовольствием, потому что воспоминания об этом у него были самые радужные. И для того, чтобы это всё у него в жизни случилось, надо было приложить ещё немного усилий. Он повторял новые, только что выученные фразы на латыни вместе со своим другом и соседом Джикёном, когда к нему подошёл староста и снова — Чимин даже растерялся от того, что ему показалось, будто это с ним уже было — позвал его за собой: — В комнате для гостей тебя ждут. Омега, молодой, красивый, явно богатый. — Староста улыбнулся и показал рукой на дверь. — Какие разные у тебя друзья, первокурсник Пак. Чимин вздохнул и мысленно не согласился: не друзья. Посетители. Омега, который ждал его в комнате, на самом деле был молод и очень хорош собой: высокий и стройный, в богатой одежде, изящные, тонкие черты чуть удлинённого лица, выразительные круглые глаза под пушистыми длинными ресницами, нежный, едва заметный румянец на ровной коже и красиво очерченные губы, не пухлые, но и не тонкие. Увидев Чимина, омега поднялся и ослепительно улыбнулся ему, как старому знакомому. Чимин замер, сражённый этой солнечной улыбкой, и робко заморгал, пытаясь понять, видел ли он когда-либо раньше этого красавца. — Добрый вечер, Пак Чимин, — чуть церемонно поклонился ему омега, — очень рад видеть тебя в здравии. — Он на самом деле быстро и словно бы чуть тревожно обежал взглядом скованного таким странным приёмом юношу и снова светло улыбнулся. — И я рад, что ты согласился со мной встретиться. — Разве я мог не согласиться? — растерянно пробормотал Чимин, но потом спохватился: — О, боже, простите, добрый вечер! Омега рассмеялся, и у Чимина тёплая дрожь пробежала по хребту от того, каким звонким и ласковым был этот смех. И когда мужчина кивнул ему на стул, он, ни слова не говоря, покорно сел и выжидательно уставился в прекрасные, цвета весенней вспаханной земли глаза. Кстати, пах омега тонко, чем-то едва уловимым, цветочно-солнечным, словно цветы в оранжерее. — Меня зовут Чон Хосок, — начал омега, — то есть граф Чон Хосок. И с моим драгоценным супругом, графом Чон Чонгуком, ты уже имел спорную радость познакомиться. Чимин мгновенно вспомнил огромные злые глаза, насмешку на красивом жестоком лице и сжал губы. Чон Хосок, пристально следивший за ним, удовлетворённо хмыкнул и кивнул: — Да, да, вижу, что ты его вспомнил. Но поверь, он вовсе не злодей, просто он немного... ммм... — Омега замялся и пощёлкал пальцами в воздухе, пытаясь подобрать слова. — Ну, скажем так, простоват: вываливает на людей всё, что у него на душе, и совершенно не умеет выбирать слова, если злится или беспокоится сильно. — Да уж, — пробормотал, ёжась, Чимин. — Ага, — широко улыбнулся Хосок, — но мне это в нём даже нравится. Я и сам из простых дворян, провинциал, так что его прямота мне очень приятна. Она очень выгодно отличает его от всех, кто нас здесь, в этом чёртовом городе, окружает. Правда, она же не даёт ему хорошо двигаться по службе, да и при дворе многие нас недолюбливают из-за того же самого. Как и его родня. — Омега вздохнул и улыбнулся мягко и невесело, но потом встряхнулся и продолжил бодрее: — Однако мой Чонгук — отличный военный, и я уверен, что своей доблестью и умом — а вне светских гостиных он очень умён, поверь, — он добьётся своего в первой же военной кампании! Я, конечно, против всяких драк и был бы не против осесть где-нибудь поспокойнее, но он не представляет себе жизни без своей службы, увы. Да и с его отвагой, воинскими талантами и силой, наверно, грех было бы его держать дома при себе. — Хосок умолк, довольная улыбка на его лице сменилась смущением и он виновато закончил: — Прости, болтаю много. Это со мной бывает. Главное, я хотел просто извиниться за своего мужа и попросить не судить его строго. Он за Тэхёна на всё готов, понимаешь? Чимин, конечно, не совсем понял, для чего ему нужна была эта краткая лекция о достоинствах графа Чона, если можно было просто коротко извиниться, раз уж Хосоку так этого хотелось. Но потом подумал, что это всё, все эти слова, нужны были, как раз скорее именно Хосоку, явно влюблённому в мужа и страстно желающему его оправдать в глазах обиженного им омеги. Что же, граф выглядел милым и добрым человеком, а любовь всегда заслуживает право на оправдательное слово, так что Чимин лишь вежливо кивнул и промолчал. Хосок же продолжил, чуть тише и как-то странно поглядывая на него, словно тревожась о чём-то: — И всё же я вынужден признать, что встречаюсь здесь с тобой по тому же самому поводу, что и мой супруг: это касается нашего с ним друга... то есть брата, герцога Ким Тэхёна. — Чимин судорожно сцепил пальцы на животе и сжал губы. Ах, боже... — Да, видишь ли, у него... гон.