Рыболовные сети

      — Арс, нам нужно поговорить.       Арсений верил Антону настолько же безоговорочно, насколько ненавидел обстоятельства, в которых они познакомились, влюбились и были вместе уже больше пяти лет. Поэтому когда Антон застыл на пороге его комнаты, не решаясь зайти внутрь, никаких сомнений, о чём именно пойдёт речь, не было.       Когда полгода назад впервые за семьдесят четыре года в Играх победили двое, что-то в обществе надломилось. Это событие стало поводом отпраздновать особенно зрелищную победу для безмозглых жителей Капитолия, и поводом собирать манатки для тех, у кого был хотя бы намёк на наличие мозга.       Вот только Арсений не мог свалить, даже если бы очень захотел. Можно было по пальцам пересчитать моменты, когда Антону удавалось вывести его чип из строя, и он мог уйти из отеля хотя бы на несколько часов. Так что всё, что ему оставалось — молиться подобию бога, который вот-вот обрушит своё правосудие на Панем гражданской войной. Возможно, стоило ещё запастись списком хороших или хотя бы нейтральных дел, которые Арсений успел сделать за свою жизнь.       Вся эта сомнительная цепочка рассуждений пробежала у Арсения перед глазами, пока Антон садился на самый краешек кровати, будто боялся покуситься на её идеально заправленный вид. Антон нервно одёргивал края рукава жемчужного пиджака и гладил радужные стежки, вьющиеся разноцветными змеями от кисти к локтю. Арсений было потянулся к Антону, но тут же одёрнул себя и застыл в нерешительности. Воздушная ткань его блузы взметнулась голубым парашютом и опустилась вниз небольшим облачком. Долго ли Арсению осталось носить красивые блузки и красиво заправлять кровать?       — Следующие игры будут Квартальной бойней, — нарушил Антон тишину. — Семьдесят пятые.       — Так, — поторопил его Арсений и всё-таки сел рядом. — И какую херню для усложнения придумали на этот раз?       На двадцать пятые игры Дистрикты сами голосовали за тех, кого они хотят отправить на игры. На пятидесятые игры из каждого Дистрикта выбрали в два раза больше Трибутов. Арсений ни разу не видел повтор этих игр, но живым напоминанием о них был победитель, который все эти годы абсолютно беспробудно пил спиртное. Если бы Арсения не забрали работать в отель, его ждала бы та же судьба. И он не знал, что лучше.       — Теперь вместо настоящего оружия Трибутов из всех Дистриктов выдадут надувное, да? — нервно пошутил Арсений. — Ну, конечно, кроме Трибутов первого Дистрикта, у них будет настоящее.       Антон только покачал головой, но раскрывать особое условие новой Квартальной битвы не спешил. Он скользил пальцами по расправленной простыне, создавая волны и неровности на ней, и точно так же пуская их в сердце Арсения. И Арсению не оставалось ничего другого, как продолжать оборонять свою психику шутками.       — Или, может, теперь сражение будет не на арене, а прямо на улицах Капитолия? — размышлял Арсений. — Я так и вижу, как на своих полуметровых каблучках дамы убегают от трибутов.       Антон криво улыбнулся и вдруг его рука поймала в плен арсову ладонь. Кончиками пальцев он огладил его костяшки, поднялся дальше и сомкнул их вокруг кисти. Блики его глаз метнули огоньки в глаза Арса, а потом он глубоко вдохнул и на одном дыхании выпалил:       — Ты только не волнуйся.       — А ты потяни ещё немного, чтобы я прямо тут умер от сердечного приступа, — фыркнул Арсений.       Арсению показалось, что лицо Антона коротко передёрнуло, но он быстро вернул на себя маску непринуждённости. И эта маска вдруг ясно дала понять Арсению, что то, что он сейчас услышит, станет рубежом. Этот рубеж проведёт черту между его текущей счастливой жизнью и тем, что будет после. Он ещё ничего точно не знал, но чувствовал масштабы беды по неспособности Антона даже просто обличить её в слова.       — Участниками третьей Квартальной бойни, — Антон ещё крепче сжал запястье Арсения, убеждая его в том, что там останутся синяки. — Станут победители прошлых лет.       Рубеж полз между ними ожившей радужной змейкой. Она касалась языком запястий Арсения, его живота, спускалась на бёдра и обвивалась вокруг лодыжек. Её шипение было угрожающим и одновременно смеющимся. Но Арсений не мог понять его сути и масштабов его смертоносности. Всё, что он увидел перед собой — радужные блики от чешуек, прыгающие по стенам.       — И эта вся новость? Всего лишь?       — Что значит «всего лишь»? — ошарашенно переспросил Антон. — Арс, в семьдесят пятых голодных играх будут участвовать победители прошлых лет, ты понимаешь? Ты можешь попасть туда.       — Не говори ерунды, никто туда не попадёт.       Арсений вывернул свою руку из хватки Антона поднялся с кровати. Он скинул с себя надоедливых радужных змей и осмотрел свою квартиру так, будто впервые увидел её по-настоящему. На полке небольшие памятные вещицы, связанные с их с Антоном свиданиями. То тут, то там валялись краски, кое-где стояли холсты с незаконченными работами. Дверца шифоньера была приоткрыта, как будто приглашала заглянуть внутрь и посмотреть на многочисленные наряды Арсения. С чего бы ему терять свою уютную повседневность и участвовать в каких-то там Играх? Да разве хоть кто-то из победителей захочет снова вернуться на Арену и убивать людей? Глупость какая, конечно же, все откажутся.       — Я уже начал придумывать план, — бесцеремонно ворвался Антон в его размышления, — От жеребьёвки на Жатве я тебя не смогу спасти, но я смогу сделать так, чтобы твоё имя…       Арсений вышел из комнаты быстрым шагом, не желая слышать окончание. То, как легко Антон принял его возможность попасть на Арену, полоснуло ножом по сердцу. Будто это не он все эти годы спасал его, критиковал Игры и власть, чтобы теперь снова начать им подыгрывать. И Антон хочет, чтобы Арсений играл с ним, так? Бесконечный цикл игр, из которого Арсений никогда не вырвется.       — Арс, — запястья коснулись тёплые пальцы, но Арсений тут же отдёрнул руку.       Антон стоял почти сзади него, а Арсений даже не заметил, как тот подошёл. Арсений смотрел прямо перед собой, наблюдая за тем, как капля воды из кухонного крана капает в раковину. Он всё собирался починить его, а теперь получается, и смысла особо нет, так?       — Послушай, мне тоже страшно, но…       — Нет, это ты послушай! — Арсений развернулся к Антону, не удержавшись от того, чтобы толкнуть его в грудь. — Если ты думаешь, что я буду принимать участие во всей этой херне, если хоть на секунду веришь, что буду строить лицо и покорно стоять перед камерами, то ты… Ты президентский напыщенный индюк, которому лучше прямо сейчас пиздовать из моей квартиры!       Моей квартиры. Этот выкрик вспыхнул между ними, а потом устремился вглубь помещения, мечась от стены к стене, от одного предмета мебели к другому. И в затихающем эхо Арсений вдруг отчётливо понял, что юридически — это квартира Антона. И также он может сколько угодно долго изображать свою свободу от прошлой жизни, но юридически, он так и остался игрушкой Капитолия. Глаза обожгло резью, и Арсений задохнулся от ударившего в грудь осознания. Ему было некуда бежать. Теперь, когда Капитолий затребовал его назад, есть только два варианта: подчиниться или быть задушенным удавкой ошейника.       Тело забило дрожью, как будто температура в комнате вдруг опустилась на десяток градусов, и вокруг Арсения тут же сомкнулось кольцо из тёплых рук. Арсений уткнулся в широкую шастову грудь, прикрыв глаза. Он часто дышал, пытаясь подавить подступающие рыдания и нещадно проигрывая.       — Президентский и напыщенный, это понятно, — зашептал Антон в арсову макушку. — Но индюк-то почему?.. Ладно бы у меня хоть ирокез был.       Арсений подавился рыданием, превратив его в хлюпающий смешок. Он обвил руки вокруг талии Антона и сомкнул их сзади, не позволяя ни своим словам, ни какой-либо другой внешней силе оттолкнуть его от Шаста. Он до последнего будет цепляться пальцами за этот жемчужный пиджак, позволяя радужным змейкам обороняться и кусать любого, кто посмеет к ним приблизиться.       Больше Антон тогда ничего не сказал. Только стоял и гладил арсову спину большими и тёплыми ладонями, а потом утянул его в спальню на идеально заправленную кровать пересматривать «Новую надежду». С той кровати полгода до Жатвы казались необозримо огромным сроком, до которого ещё жить и жить. И когда этот рубежный вечер исчез с первыми лучами солнца, дни потекли медленно и не торопясь, как будто усыпляя бдительность Арсения.       Арсений всё также рисовал холсты, выбирал наряды и мельком слушал новости. Старался побыстрее выключать, если говорили о строительстве новой Арены, и делал погромче, если показывали его родной четвёртый Дистрикт. У него в голове не укладывалось, что он снова окажется там, и снова встанет на сцену на главной площади, рискуя опять быть избранным в качестве Трибута. Если бы Арсению предложили на выбор никогда не оказываться больше в родном Дистрикте или оказаться в таких обстоятельствах, он бы выбрал первое. Но никто у него ничего не спрашивал.       Чем ближе была Жатва, тем реже заходил Антон. Это было частью его выверенного плана, с которым он делился с Арсением только в общих чертах. У Арсения относительно безопасности их встреч было другое мнение: если кто-то уже знал об их связи, то вся эта скрытность бесполезна. Но он мало что понимал в политических играх, так что и здесь его мнение не то, чтобы что-то значило. Поэтому всё что ему оставалось: пялиться в телевизор и усиленно изображать свою привычную жизнь.       Арсений уверял себя и Антона, что отлично справляется, но на самом деле справлялся он херово. Он сбивал по ночам простынь ступнями, метался по кровати, а когда просыпался, весь обливался потом. Ему снилась деревянная сцена, которую выстраивали в Четвёртом дистрикте к каждой Жатве. Он стоял на просоленных досках, качался с носка на пятку и пытался отыскать в безликой толпе Антона. Но вокруг были только миротворцы в белой форме, и они дёргали Арсения за руки, сдирали с него одежду, а, когда он оставался совсем голый, тыкали ему в грудь автоматом. Арсений даже не успевал ничего сказать, пуля втыкалась ему в грудь, и он просыпался, хрипя и кашляя.       А если ему не снились кошмары, то снились эротические сны, и это было ещё хуже. Антон был там, и был рядом с ним и внутри него. Долгожданное облегчение и наслаждение растекалось по телу, и не существовало никаких особых условий Квартальной бойни, никаких Жатв и, тем более, никаких революций. Но за это небольшую передышку Арсений сполна платил после пробуждения. Его захлёстывало жалостью к себе, и он сжимался в позу эмбриона, мечтая поскорее снова провалиться в кошмар. Кошмар, по крайней мере, был с ним честным и ничего не обещал.       Череда длинных псевдо-нормальных дней кончилась мартовским утром, когда Арсений нашёл под дверью записку от Антона.       Завтра Трибутов Четвёртого повезут в Дистрикт, записывать Жатву       Конвой будет ждать тебя в девять в холле       Твой А.       Слово «конвой» и подпись Антона смотрелись так чужеродно и нелепо, что Арсений никак не мог выбросить их из головы. Когда на следующий день в холле на него надели наручники и деактивировали его чип с запретом на выход, он всё ещё крутил в голове эту записку и то, как странно она гармонирует с реальностью. Антон так давно был в его жизни, что Арсений перестал замечать, насколько сильно он выбивается из всего, что есть в Капитолии. Он уже давно не страдал паранойей относительно того, что всё это может быть обманом, и вот такие контрасты только напоминали Арсению, насколько ему на самом деле повезло встретить Антона.       В поезде Арсений продолжал лениво перекатывать в голове мысли об Антоне. Они как будто стали его щитом, оградив его от реальности, в которой охранники делали ставки на то, кого выберут на Игры, а его собственные ботинки отстукивали по полу неровный нервный ритм. И когда в Арсения швырнули специальную одежду для церемонии, он даже не вздумал огрызнуться. Только смотрел на простые хлопковые рубашку и штаны и думал, сможет ли Антон через экран рассмотреть морские узоры на них. Его сердце сжималось от отчаянного желания прижаться к Антону, вдохнуть его запах и скрыться от всего мира. Но всё, что Арсению было дозволено — короткое обещание, которые Антон постскриптумом оставил в записке.       P.S. Я договорился с удачей, она будет на твоей стороне       Как только поезд остановился, охранники начали прикрикивать, поторапливая Трибутов. Арсений семенил к выходу, неудобно держа перед собой руки в наручниках и выглядывал в окно. Но на платформе были только стройные ряды миротворцев, как будто привезли особо опасных преступников, а не бывших Победителей Голодных игр.       Морской воздух ударил в лицо прохладой, и Арсений поглубже вдохнул его. Промозглый весенний ветер прошёлся по коже наждачкой, оставляя за собой гусиную кожу. Арсений поёжился в лёгкой одежде и мелко задрожал. Но попрыгать или ускорить шаг он не мог, находясь в тисках из миротворцев с автоматами.       В этот раз сцену на главной площади затянули уродливым зелёным дерматином. По бокам от сцены висели рыболовные сети, символизируя основное занятие Дистрикта, а кое-где в них были вплетены высушенные рыбы. Они смотрели на Арсения своими мутными безжизненными глазами, пока он всходил на сцену, подталкиваемый дулом автомата.       Наручники стали снимать только когда вывели на сцену перед толпой. Холодное, но яркое солнце щипало глаза, и Арсений щурился, стараясь унять резь. Просоленные доски скрипели под его ногами, а на его руках с лязгом размыкались наручники. Морской ветер подхватывал его волосы, закручивая в завитки и швыряя прямо в забрало миротворца. Тот на мгновение тряхнул головой и остановился, оценивая степень угрозы арсовых прядей, но потом всё-таки отступил в сторону вместе с наручниками.       В толпе перед сценой разноцветные макушки смешивались в сероватое месиво, неожиданно напоминая своим видом домашний хлеб. Серого цвета с зеленоватыми нитками водорослей — самый вкусный хлеб в мире, который пекла его мама, и который они с сестрой всегда делили поровну. Арсений качнулся вперёд, стараясь разглядеть своих родных, и ему в спину тут же уткнулось дуло. Он застыл на месте, стараясь даже не вдыхать слишком сильно и убеждая себя, что он бы всё равно не узнал их, почти десять лет прошло. И они бы не узнали его тоже. Пусть сейчас Арсений был в простых рубашке и штанах, годы рабства, наверняка, исказили его внешность посерьёзнее эксцентричных нарядов. Липкая плёнка страха на коже, пелена во взгляде и скованная поза. Встречай своего претендента на титул —двукратного Победителя Голодных Игр, Панем!       — А теперь мы узнаем, кто поедет на Игры от наших Победителей мужчин.       Внутренности содрогнулись, и Арсений судорожно схватил ртом воздух. Выбор Победителей был невелик: он или Финник Одейр, который стоял с ним бок о бок. Его светлые волосы колосились на ветру, а кожа переливалась под солнцем. Из-под одежды не выглядывали кляксы синяков, а значит, если его и били, то очень аккуратно и выверенно. Несмотря на то, что Финник успел проработать в отеле несколько лет, прежде чем его перевели из проституток в персональный эскорт, они едва ли перекинулись с Арсением несколькими словами. А теперь им и подавно было не о чем говорить. Один из них отправится на смерть, а другой постарается жить, видя в кошмарах эту Жатву.       Уродливые зелёные шторы качались из стороны в сторону, норовя сбросить сети и запутавшихся в них мёртвых рыб. Местные чиновники, стоящие за спиной Арсения шептались о том, как красиво удалось в этом году украсить сцену. Девушка-ведущая качала свою ручку в небольшом аквариуме, наполненном водой. Там среди золотых рыбок кружились бумажки с именами Трибутов. Некоторые из них были уже пожёваны рыбами, другие недвижимо лежали на дне. Бумажки выскальзывали из-под тонких пальцев, как будто заигрывали с ведущей, и она неловко хихикала.       — Прямо какое-то проклятие!       Эта фраза взметнулась над сценой, запуталась в сетях и рухнула прямо к ногам Арсения. Проклятие расползалось по его коже, сбивая сердце с ритма, холодя кожу и заставляя колени подгибаться. За мгновение до оглашения приговора Арсений вспоминал все те моменты, когда не верил Антону, отрицал своё счастье и, вообще говоря, был к нему крайне беспечен. И вот теперь, когда у него никаких шансов спастись или даже просто оказать сопротивление, сожаление горечью скатывалось по пищеводу и прожигало желудок.       Ведущая, наконец, уцепилась за размякший листок, и тот чуть не выскользнул из её пальцев. Арсений качнулся вперёд и сощурился, уверенный в том, что отчётливо видит своё имя на просвет. Несколько закорючек заглавной буквы, а потом мелкая строчка прописных букв. Солнце выжигало на сетчатке его глаз собственное имя, пока он пытался решить, что лучше: встретить свою смерть на Арене или прямо сейчас напасть на миротворца, заставляя его выстрелить? Всё случится именно так, как он видел в кошмарах.       Ведущая несколько раз перечитала имя, как будто оно складывалось из труднопроизносимых звуков, а потом снова скомкала бумажку. Девушка кинула её в аквариум, и та отправилась на дно к другим утонувшим бумажках.       — Приветствуйте нашего Трибута от Четвёртого дистрикта, — Арсений занёс ногу, приготовившись шагнуть вперёд, и вдруг… — Финник Одейр!       Парень вышел вперёд под ошарашенным взглядом Арсения. Он видел своё имя, оно блестело на солнце, оно прокляло его, но вслух… прозвучало не его имя. Перед его глазами закружились желтизна старых досок, разномастная толпа и белые кители миротворцев. Он был настолько не в себе, что готов был выкрикнуть, что на бумаге было его имя, что ведущая просто не умеет читать. Но чем тише становились аплодисменты, чем меньше кружилась голова, тем яснее Арсений понимал — он не вернётся на Арену. И неважно почему произошла эта ошибка, он не собирался её исправлять.       Спускались со сцены они уже в наручниках. Дула автоматов всё также смотрели их в спину, а дорогу явно указывала шеренга из дюжины миротворцев. Финник шёл с ним рядом и ничего не говорил. Только иногда смотрел искоса, и Арсению чудилась в его взгляде горечь и зависть. Он несколько раз почти открывал рот, чтобы извиниться, но потом также быстро его закрывал. Время просить прощение осталось в тех далёких временах, когда пламенные языки революции ещё не лизали их пятки. Когда в Восьмой дистрикте не сжигали в знак протеста машинные фабрики и когда в Десятом Дистрикте не палили до тла Фруктовые деревья.       На платформе уже нетерпеливо тарахтит поезд, и миротворцы толкают их в спины, поторапливая. Металлические ступени звенят под ногами, оглушая, а потом звуки резко затихают. Под ногами ворсится красный ковёр, открывая вид на красивый вагон с отдельными купе. В таком вагоне Арсений ездил только однажды, когда его везли на его Голодные игры.       Миротворец заталкивает Арсения в купе и грубо дёргает его руки, открывая наручники. Когда с запястий слетают оковы, он вдруг поднимает забрало, показывая свою смазливую улыбку. Лицо у него жёлтое и в оспинах, как если бы он много дней работал на солнце.       — Я к тебе зайду через часик, ты же не против? — усмехается миротворец и подмигивает.       Арсений силится хотя бы покачать головой, но его мышцы деревенеют, отказываясь повиноваться. Клиенты Арсения всегда были с идеально выбритыми лицами и сверкающими винирами, а теперь он смотрит в лицо этого охранника, и его посещает ровно одна дурацкая мысль: разве есть разница как выглядит человек, который возьмёт тебя силой?       И только когда дверь с лязгом закрывается, Арсений вскакивает с места, принимаясь обшаривать купе. В этом поезде только Трибуты, обслуживающий персонал и несколько местных чиновников: никто из них не придёт на его крики о помощи. Поэтому защита Арсения дело рук самого Арсения, а вот с её последствиями в лице покалеченного миротворца пусть разбирается Антон. Когда поезд дёргается, прямо к ногам Арсения выкатывается швабра. Не самое эффективное оружие против вооружённого миротворца, но может сработать на эффекте неожиданности.       Арсений пристраивается в самом углу за дверью и крепко сжимает в руках древко швабры. Мимо окон, качаясь, проплывает море, которое Арсений не видел так много лет. Ему чудится солоноватый запах, и Арсений вдыхает его поглубже. Хочется, чтобы этот запах пропитал кожу, запутался в волосах и стал его неотъемлемой частью. Чтобы этот запах вернул Арсению того себя, каким он был много лет назад. Когда Голодные игры были чем-то далёким, а жизнь в Капитолии представлялась сказкой, в которую ему никогда не попасть.       Железная дорога петляет, уводя поезд всё дальше от побережья. Сначала холмы перекрывают только кусочек моря, отнимая мечту Арсения по кусочку, а потом полностью загораживая обзор. Шум накатывающих волн и тёплый песок, согревающий ступни, снова становятся лишь желаемым сновидением, если повезёт спать без кошмаров. И, хотя зелень холмов совсем не то, о чём он грезит, Арсений с интересом рассматривает россыпь маленьких цветов и редкий подлесок. Интересно, какой это дистрикт и чем люди зарабатывают тут на жизнь? Если бы Арсений родился здесь, мог бы он стать счастливее? Мог бы он стать самым обычным человеком с самыми обычными проблемами?       Поезд вдруг дёргается, и Арсений хватается за верхнюю полку, чтобы не упасть. Пейзаж за окном замедляет ход, а рельсы множатся и змеятся в разные стороны. Из-за оконной рамы одно за одним появляются технические помещения и работники вокзала. Колёса визжат, и состав снова дёргается. Арсения вжимает в полку, и швабра чуть не выскальзывает из рук. Крепче смыкая ладонь вокруг древка, Арсений прислушивается к шорохам за стеной. Среди обычной возни он вдруг разбирает быстрые и уверенные шаги. Так шагают люди, которые знают чего хотят и возьмут это любой ценой.       Когда дверь дёргается в сторону, Арсений замахивается шваброй. Он обрушивает её на уровне головы вошедшего, но поперёк древка смыкается чужая ладонь. Арсений дёргает швабру на себя, но та не поддаётся, и он раздражённо рычит. Отпускает её, чтобы не потерять силы в попытках её отнять, и отползает назад. Сначала он будет отпинываться, а потом вцепиться ногтями в лицо этого урода.       — Так и будешь стоять на пороге, мудак? — язвит Арсений, стараясь скрыть дрожь в голосе.       Арсений не ждёт от миротворца хлёсткого ответа, но почти уверен, что тот будет кричать или даже превентивно прострелит ему колено. И раз уж его средства нападения так ограничены, он набирает воздуха в лёгкие, чтобы разразиться уничтожающей всякое достоинство тирадой, но вдруг… Весь обмирает.       За дверью не миротворец. За дверью человек, которого он не мог представить там даже в самых смелых своих фантазиях. Антон стоит подобравшись, и даже под пиджаком видно, как напряжены его мышцы. Он бегает взглядом из стороны в сторону, осматривая купе и крепко сжимая древко отнятой швабры. И только убедившись, что они тут одни, захлопывает дверь и оказывается около Арсения в один широкий шаг.       Когда Антон порывисто притягивает его к себе, швабра со стуком падает на пол. Антон впечатывает его в себя, зарывается пальцами в волосы и судорожно выдыхает. Арсений слушает, как громко бьётся сердце в грудной клетке напротив и не решается заговорить. Их объятие длится всего мгновение, а потом Антон отстраняется и шепчет:       — Подыграй мне, хорошо?       Арсений кивает, не нуждаясь ни в каких пояснениях. Он пошёл бы за Антоном с закрытыми глазами, связанными руками и даже по битому стеклу, если нужно. Антон берёт его за запястье, смотрит виновато, как будто хочет извиниться, но потом проглатывает этот порыв и поджимает губы.       — Вышел я сказал!       Спектакль начинается молниеносно: Антон открывает дверь, дёргает Арсения за запястье и вытаскивает его в коридор. Руками Арсений хватается за перила, а его щека встречается с оконным стеклом. На платформе за разворачивающимся конфликтом наблюдают рабочие, и Арсений старательно выкручивается из хватки Антона, стараясь улизнуть обратно в купе. Но Шаст вдруг перехватывает его второе запястье, подходит к нему вплотную и своим телом вжимает его в стекло. Оно холодит спину, пускает по коже мурашки, и когда Арсений поднимает взгляд, он встречается с пламенем в антоновых глазах. Его пах прижимается к животу Арсения, совсем не способствуя имитации испуга. Теперь ключевой проблемой становится сдержать нарастающее напряжение в собственном паху. Антон, видимо, читает это в молящем взгляде Арсения, поэтому отступает назад, даруя ему передышку.       — Ох, а вы куда его тащите? — причитает проводница, загораживая коридор. — Мы стоим всего пятнадцать минут!       — Будете стоять, сколько нужно, — рявкает Антон.       Антон протаскивает его мимо проводницы, и в её купе Арсений замечает того жёлтолицего миротворца. Он подавляет в себе порыв злобно усмехнуться, продолжая выкручиваться и мешая мольбы о помощи с оскорблениями. Антон на его нескончаемый словесный поток ничего не отвечает, продолжая тащить его к выходу. На его лице застыла глиняная маска, которая ничего не позволяет прочитать. И только то, как он замедляется на ступеньках, давая Арсению спуститься, выдаёт его настоящие чувства.       На платформе их окутывает пьянящий цветочный запах, но Арсений не успевает им насладиться. Антон запускает пальцы в волосы и дёргает голову назад. Губы прижимаются к ушной раковине, и Арсению стоит больших усилий заставить себя вникать в сказанное:       — Представь, что я в подробностях описываю тебе рыбьи потроха, — лицо Арсения искривляется без всяких дополнительных стимулов, и Антон продолжает. — Подожди ещё немного и начни вырываться.        Из окон поезда за ними наблюдают пассажиры. Арсений читает сочувствие в уголках их изогнутых губ и только на одном лице видит сальную улыбку и мелькающий меж губ язык. Мерзкое лицо миротворца в секунду запускает адреналин по венам и даёт телу команду бежать.       Арсений дёргает в сторону, и Антон, не ожидавший такой силы, вдруг отпускает его. Освободившись от хватки, Арсений не удерживается на ногах, и бетонная платформа встречается с его коленями и ладонями, сдирая кожу. В голове шумит, но Арсений не даёт себе опомниться и подскакивает на ноги, давая дёру в конец поезда. Какой бы там ни был план у Антона, маленькая импровизация вряд ли ему повредит.       Жалея шастову дыхалку, Арсений отчаянно спотыкается и хромает. Он не забывает панически оглядываться назад с гримасой полнейшего ужаса. Антон медленно нагоняет его, часто дыша, и Арсений сбавляет темп ещё сильнее, удирая от него прогулочным шагом. Пытаясь отдышаться, Антон хватает его за шкирку откровенно слабой хваткой, но Арсений всё равно отчаянно изображает невозможность вырваться. Может, он и правда мог бы стать неплохим актёром?       И вдруг солнечный блик прыгает в окне поезда, привлекая внимание Арсения. Там к стеклу приник Финник, полностью погружённый в их представление. Губы поджаты, а мышцы напряжены так, будто он готовится выпрыгнуть из окна и ввязаться в разборку. Желудок Арсения наполняется кислотой, а рот горечью. Финник сочувствует Арсению и тому, как Антон нарочито громко кричит:       — Думал, убежишь от меня? Никуда ты от меня не денешься!       А Арсению никуда и не хочется от Антона деваться. Арсению хочется смотреть рядом с Антоном фильмы, сплетаться с ним ногами и прижиматься к нему близко-близко, так чтобы между ними и сантиметра не осталось. Он так сильно по нему соскучился, что сейчас любое его прикосновение бьёт током, несмотря на несколько десятков следящих за ними пар глаз и несмотря на сжигающий стыд перед Финником, обречённым погибнуть на Арене.       Антон встряхивает Арсения за шиворот и тащит в хвост поезда. Там платформа оканчивается кустистым подлеском, в глубине которого притаились раскидистые клёны. Чем дальше они удаляются от состава, тем громче Антон выкрикивает угрозы и тем слабее держит Арсения. Когда они доходят до колючих зарослей, он подбадривающе поглаживает запястье Арсения и показывает ему место, где несколько ветвей загодя поломаны. Настолько Антон всё продумал?       Они пробираются сквозь кусты, и изломы ветвей скрывают их за своей листвой. Если всматриваться в подлесок, то можно будет заметить два силуэта, но что именно происходит, сказать будет трудно.       — Сильно болит? — косится Антон на разодранные ладони и колени.       — Сойдёт.       Арсений проходит вглубь подлеска и останавливается около клёна, поднимая голову. В последнее время в Капитолии вошли в моду сойки-пересмешницы, известные своей способностью передразнивать людские голоса, и Арсений старательно изучает крону в их поисках, но никого не находит. Клён смыкает над ними свою остролистую крону, скрывая от них яркое солнце. Полутень укрывает их вуалью, создавая видимость защиты, но это неправда. Они никогда не в безопасности.       — Прости, но представление придётся продолжить, — извиняется Антон, что-то доставая из-за пояса.       У него в руках змеится длинная кожаная плеть. Арсений удивлённо хмыкает, косясь на него и совершенно точно не испытывая никакого страха. Может, потому что у него никогда не было травматичного опыта с этим приспособлением, а может, потому что любой опыт, предлагаемый Антоном, априори безопасен. Но людям в поезде знать это, конечно, не обязательно.       — Нет, пожалуйста, не надо! — кричит Арсений.       Глаза Антона удивлённо распахиваются, а плеть в его руках вздрагивает. Арсений откидывается на ствол клёна и самодовольно ухмыляется.       — Ты бы хоть предупредил, — ворчит Антон, отступая назад.       За неизменный жемчужный пиджак Антона цепляются солнечные лучи, пробирающиеся сквозь крону. Они переливаются серебром на рукавах, когда Антон расправляет плеть. Она послушно проскальзывает между его пальцев, обласкивая и облизывая их. Рукоятку Антон кладёт в правую руку, крепко смыкая вокруг неё ладонь. И Арсений представляет, как точным и хлёстким движением он жалит кожу своим кончиком.       — Я буду бить по земле и стволу, — предупреждает Антон. — А ты не ёрзай, хорошо?       Арсений жмёт губы, не зная, как выразить своё несогласие ещё красноречивее, чем набухающим стояком. Он переминается с ноги на ногу, стреляет взглядом в сторону поезда и раздумывает так прямо и сказать: «Кажется, я пиздец как возбуждён».       — Арсений, пообещай, что не будешь ёрзать, — серьёзно просит Антон. — Я тебя уверяю, это совсем не те удары, которые ты хотел бы получить.       — А те, которые я хотел бы? — оживляется Арсений. — Их я получу?       Антон качает головой и смеётся. Он стоит прямо с выправкой, сжимая плеть в руке, и его отросшие светлые кудряшки качаются из стороны в сторону, совсем не соответствуя его образу.       — Ты получишь всё что хочешь, если подыграешь сейчас.       Такая перспектива Арсения более чем устраивает. Он широко улыбается Антону, устраиваясь у ствола поудобнее. Поправляет рубашку, прокашливается и громко кричит:       — Убери свой грёбаный хлыст, козёл!       Антон цокает, а потом плеть взметается вверх. Свист вспарывает воздух, заглушает птиц и шуршание листвы и обрушивается на Арсения взрывающейся рядом землёй. Комья летят прямо к его ногам, плеть лижет ствол, а после, как верная змея, уползает к своему хозяину. Но Антон, не удосужив её лаской, взметает хлыст для следующего удара. Кора трещит и ломается от каждого удара, и что-то точно также ломается у Арсения внутри. Его переполняет испепеляющая смесь полного доверия и отчаянного желания подставиться под удар хотя бы самым краешком кожи.       — Покричи, — просит Антон.       От низкого голоса Антона по коже прокатывается волна возбуждения. Арсений додумывает в его глазах тёмный огонь, сдирает с него жемчужный пиджак и представляет их в спальне, а не в лесу. И когда плеть снова взметается вверх, у Арсения выходит только задушенный стон.       — Арсений, кричи, — настойчиво повторяет Антон.       Арсений прокашливается, старательно игнорируя тесноту в штанах, и делает то, что Антон просит. Когда плеть снова изгибается в витиеватом танце, Арсений коротко и громко вскрикивает. Антон подбадривает его кивком и, как кажется Арсению, шастовы плечи немного расслабляются, а поза становится менее зажатой. Посыл кристально ясен: чем убедительнее будет Арсений, тем в большей безопасности они будут. И если это всё, что Арсений может сделать, то он постарается в полную силу.       Он вжимается спиной в ствол дерева, набирает полную грудь воздуха и кричит так громко, как не кричал никогда. Своим криком он спугивает птиц, обрывает листья с деревьев и даже как будто заставляет Антона покачнуться назад. Арсений кричит о потерянной жизни в Четвёртом дистрикте, о годах рабства и о будущем, которые у него пытаются вырвать прямо их рук. Он кричит: «Отстань от меня! Пожалуйста, не трогай меня», и этот крик адресован всему Панему, каждому капитолийцу и лично Президенту Сноу.       Арсений не сразу понимает, что голос садится. Он продолжает кричать, захлёбываясь воздухом и всё равно пытаясь схватить его ещё больше. Свист плети постепенно стихает, и уши заполняет беззаботный птичий щебет. Они пели до того, как он родился, будут петь после и поют прямо сейчас, несмотря на то, что душа Арсения трескается на кусочки под звуки его хрипа.       На плечи Арсения опускаются тёплые ладони, и он вздрагивает. Антон подаётся ему навстречу, утыкаясь в арсов лоб своим. Между ними мечется тяжёлое дыхание, и Арсений прикрывает глаза, давая успокоиться своему бешеному сердцебиению.       — Всего полгода, Арс, — тихо выдыхает Антон. — Потом всё закончится.       Арсений не хочет знать почему и как это закончится, но конечная точка всегда лучше неопределённости, и это немного придаёт ему сил. Он приоткрывает глаза и отстраняется, рассматривая Антона: сведённые в линию губы, мелкий тремор рук, которого у него никогда не было. За привычной антоновой нежностью спрятан ужас, размером один в один как его собственный.       Мысли мечутся из стороны в сторону, в ушах всё ещё стоит собственный крик, но присутствие Антона постепенно заглушает его. Арсений медленно возвращается к исходной точке, в которой он был несколько минут назад. Опасения никуда не делись, они по-прежнему в его стреляющих взглядах в сторону поезда и в антоновых напряжённых плечах, но за ними он отчётливо чувствует нарастающее возбуждение.       Кончиками пальцев Антон очерчивает арсовы ладони, осматривая содранную кожу. Неодобрительно качает головой и приникает губами к запястьям, оставляя на каждом по поцелую. Потом кончиком ноcа скользит по нежной коже, выводя на ней тайное послание. Сердце Арсения беспокойно ёкает, и на его губах появляется застенчивая улыбка.       — Может разорвёшь мне рубашку? — предлагает Арсений, даже не скрывая игривые нотки. — Так будет убедительнее.       Руки Антона перемещаются на его талию, и он отступает назад, осматривая Арсения. Как будто всерьёз пытается оценить ценность рубашки, скроенной из мешка для зерна. Узоры на ней, конечно, красивые, ручной работы, но если их потеря — цена их безопасности, то какие уж тут вопросы.       — Давай, она даже мне не идёт.       — Тебе всё идёт, — возражает Антон, снова придвигаясь к Арсению.       Пальцы Антона смыкаются на рубашке на уровне груди, Арсений подаётся вперёд, позволяя реальности размыться от тепла шастовых ладоней. Эта рубашка — не просто символ Жатвы, это облачённый в тугие стежки страх, от которого Антон его освобождает его коротким рывком. Ткань хрустит и расползается в стороны, орошая торс целым ворохом ниток.       Арсений стряхивает с себя нитки и снова откидывается на дерево. Ветер холодит кожу на груди, немного раздувая остатки рубашки. Даже такая небольшая свобода приятно кружит голову, и Арсений в порывистом желании освободиться ещё больше, скидывает с одной ноги тесную обувь. Антон удивлённо хмыкает, когда Арсений прижимается ступнёй к его икре. Но чем выше Арсений поднимает ногу, тем больше понимания отражается в шастовых глазах. И, когда Арсения почти добирается до паха, Антон вдруг перехватывает его ногу под коленкой и прижимает к себе.       — Ты обещал мне показать удары, которые мне понравятся.       — А ты уверен, что это хорошая идея, что-то делать с этой, хм… плетью? — с сомнением спрашивает Антон.       Коленка Арсения зажата между ними, и Антон наклоняется, оставляя на ней поцелуй. Ладонями он оглаживает ягодицы, а потом поднимает выше и сжимает его бедра. Стояк оттягивает штаны Арсения, заставляя его ёрзать и придумывать как бы ускорить развитие событий.       — Помогите! — кричит Арсений в сторону, а потом тише заканчивает. — Помогите, мне отказывают в близости.       — Никто тебе не отказывает, — смеётся Антон.       Он ведёт носом по арсовой шее, прижимается губами и шумно выдыхает. Пальцы изучают оголённый торс, а потом соскальзывают на талию. Арсений подставляется под ласки, упуская из виду окружающий мир. Есть только губы Антона, его широкие ладони и щекотящие кожу кудряшки.       — Только недолго, хорошо? — Антон вдруг сбивается, когда Арсений сдвигает ступню к паху. — И…       — ...И я обещаю не стонать слишком громко.       Арсений подтягивается выше, бесстыдно прижимая ступню к паху Антона. Пальцами зарывается в кудряшки, мягко тянет назад и довольствуется шумным выдохом. Арсений вовлекает его в поцелуй, и Антон отпечатывает на его губах своё дыхание. Зеленеющие кроны деревьев исчезают под веками, оставляя только фоновое шуршание и отдалённое пение птиц. Арсений дрейфует на самом краешке реальности, где уже не может удерживать ногу на паху Антона, и та соскальзывает вниз, но ещё способен говорить о своих желаниях.       — Доставай свою плеть.       Антон усмехается в поцелуй, и тёплые касания на коже на мгновение исчезают. А возвращаются уже новыми ощущениями гладкой и податливой плети. Она вьётся по коже живота прохладой, посылая мурашки. Арсений откидывается назад, открывая своё тело перед Антоном и отдавая его ему во владение.       Одну руку Антон оставляет на арсовой пояснице в качестве барьера между ним и корой дерева, а другой выписывает плетью на его бёдрах замысловатые узоры. Арсений встречается с Антоном просящим взглядом и подаётся бёдрами навстречу. Ему нужен этот убийственный контраст между нежностью его ладоней и обжигающей плетью.       Из-под полуприкрытых век Арсений будто в замедленной съёмке видит, как Антон отклоняет плеть всего на несколько сантиметров, а потом кожа вспыхивает огнём. Арсений подаётся Антону навстречу, и тот перехватывает его спину, прижимая к себе. Губами приникает к арсовой шее, заставляя откинуть голову назад и спутать пряди его волос с корой. Антон опускается ниже, осыпая поцелуями его ключицы, и наполняя сердце Арсения нежностью. И Арсений постанывает от предвкушения того, каким ярким контрастом станет касание плети.       — Ещё, — просит Арсений.       Нет нужды в дополнительных уточнениях: Антон понимает его прежде, чем он заканчивает просьбу. Лёгким ударом плети очерчивает его рёбра, а потом прижимает к ним ладони, будто приласкивает ужаленное место. Антон повторяет этот цикл раз за разом: на бёдрах, торсе и ягодицах. Арсений подаётся навстречу каждому удару и касанию, изводя себя полярностью ощущений. Его собственные ладони беспорядочно шарят по телу Антона: Арсений ныряет под пиджак, оглаживает соски, сжимает рубашку на животе и вдруг соскальзывает на пояс. Его дрожащие от возбуждения руки сжимают пах Антона, и тот коротко стонет. Плеть выскальзывает у Антона из рук и валится к их ногам.       Пальцы Антона впиваются в его бёдра, и Арсений очень хочет, чтобы там остались синяки на память об этом дне. Одной рукой Шаст сжимает его ягодицу, прижимая Арсения ближе, а другой забирается под свободную резинку его штанов и смыкает вокруг члена. Под шумный стон Арсения время перестаёт существовать: оно утекает сквозь пальцы Антона и ложится на его член обжигающим воротником. Под закрытыми веками Арсений рисует каждый изгиб ладони Антона вплоть до кончиков ногтей. Эта ладонь касается его так нежно, но так настойчиво, что он может только поскуливать в родное плечо. Антон наращивает темп, доводя Арсения до исступления и заставляя толкаться навстречу шастовой ладони. Птичий щебет смешивается с шорохом листьев, когда Антон шепчет:       — Арсений.       Это просто его имя, но только из уст Антона оно способно разжечь внутри неутолимую жажду близости. Не только физической, но и той, которая отпечатывается в арсовом сердце вечерами наедине, случайными касаниями и тихими признаниями. Касания Антона очерчивают границы его тела и сознания, не давая ему распасться на части и одновременно плавя его во что-то новое.       Антон стонет в его шею, и этот стон палит фитиль внутри грудной клетки и взрывает напряжение внизу живота. Сзади — ствол дерева, спереди — неприступная стена антоновой нежности. Арсений заключен в клетке удовольствия и мелко дрожит в шастовых руках, растеряв всю силу воли. Антон прижимает его к себе, игнорируя запачканный спермой пиджак, и ограждая Арсения своим телом от всего остального мира.       Арсений пытается отдышаться в чужих руках, уцелевшими отголосками сознания пытаясь понять, не были ли они слишком громкими или неосторожными. Но Антон не помогает ему прийти в себя, заключая его лицо в ладони и целуя в самый кончик носа. Его собственный стояк упирается в живот Арсения, но времени что-то с этим делать нет. Арсений чувствует, как мгновения наедине ускользают от них, испаряясь вслед за послеоргазменной негой.       — Я сейчас скажу кое-что важное, — шепчет Антон прямо около его губ. — Нигде не записывай и не с кем не говори.       Арсений немного отстраняется и одаривает Антона несколько уставшим, но красноречивым взглядом, дающим понять, насколько он унижен шастовым мнением о своих умственных способностях.       — Много дней назад я пообещал вытащить тебя из рабства. Мы работали вместе, и всё получилось, так? — Арсений кивает, Антон продолжает. — И сейчас мне нужно, чтобы ты тоже мне поверил. Как бы безумно ни звучало то, что я сейчас скажу.       Арсений отступает в сторону, высвобождаясь из ладоней Антона. Он подбирает свой ботинок с земли и натягивает его, одновременно примеряясь: есть ли вообще что-то такое, во что бы он не поверил? Но, ещё прежде, чем Арсений успевает озвучить очевидный ответ, Антон скороговоркой выпаливает:       — Мы сбежим из Капитолия, когда начнутся Игры.       Лес вокруг Арсения замолкает: птицы щебечут тише, крона не шелестит, и только гусеница, медленно спускающаяся на ниточке с клёна, даёт ему понять, что мир не остановился. Антон подбирает хлыст с земли, складывая его в аккуратное кольцо, и только потом встречается взглядом с Арсением. И в глубине этого взгляда тот тёмный огонь, который чудился Арсению всего несколько минут назад. В этом огне такая ясная уверенность и такая бездонная надежда, что Арсений просто не может и не хочет ему сопротивляться. Арсений делает шаг к Антону, берёт его за руки и выдыхает единственное, что его интересует:       — Что я должен делать?       На губах у Антона расцветает улыбка: сначала несмелая, а потом искренняя и открытая. Он подносит их сомкнутые ладони к губам и целует арсовы костяшки.       — Пока просто подыграй мне ещё раз. Но не вырывайся так сильно, — предупреждает Антон.       Когда кусты расступаются в стороны, выпуская их на платформу, Арсений изо всех сил вспоминает рыбьи потроха. Но его гримаса и в половину не получается такой несчастной, потому что мысли в голове беспорядочно перескакивают с одной на другую. Из-под их подошв поднимается бетонная пыль, и его взгляд мечется вслед за ней, силясь прочитать будущее в серых переливах. Он ещё никогда не был так сильно напуган и вдохновлён одновременно. Антон тащит его за шкирку, обрывки рубашки прилипают к груди, а Арсений только и может, что повторять про себя: «Мы сбежим из Капитолия. Мы сбежим из Капитолия? Мы что, правда, сбежим?».       На входе в поезд проводница встречает его сочувствующим взглядом, но тут же прячет его. Она захлопывает дверь, и поезд сразу начинает кряхтеть, готовясь к отправлению. У самого купе они сталкиваются с Финником и, пока тот перебрасывается с Антоном какими-то едкими комментариями, Арсений не находит в себе сил даже посмотреть на него. Финник умрёт на Арене, а он сбежит из Капитолия, так что ли? Перед глазами снова всплывает бумажка, которую он видел сегодня с утра на Жатве. Там правда было его имя или ему показалось?       Антон оставляет его в купе одного, перед этим кидая какой-то нарочито грубый комментарий, который Арсений даже не трудится запомнить. Он запирает дверь и слушает через стенку, как миротворец и проводница пьют спиртное и веселятся. В гомоне их голосов ему иногда чудится голос Антона. Новость о возможном побеге так сильно отрывает его от земли и запускает в облака строить воздушные замки, что только стук колёс помогает ему удержаться в реальности.       С наступлением темноты пьяные голоса в соседнем купе стихают. До Капитолия остаётся всего несколько часов, и Арсений сворачивается на полке, даже не расстилая постельное. И вдруг в сумерках он слышит короткий и тихий стук в свою дверь. Арсений подрывается с полки и распахивает дверь, даже не проверяя. Кто ещё может так вежливо стучаться к нему? Он чуть не кидается в объятия Антона, но тот благоразумно протискивается внутрь и снова запирает купе. Прижимает палец к губам, предупреждая Арсения молчать, и только тогда стискивает его в объятиях. Он утягивает Арсения за собой на узкую полку, обвивает его всеми конечностями, зарывается носом в волосы и целует в затылок. Они лежат в полутьме купе, за окном мелькают вспышки фонарей, и только тогда мысли Арсения останавливают панический бег. Арсений облегчённо выдыхает в тишину и прижимает шастовы ладони к стучащему в груди сердцу в немом признании — оно твоё. Давно и навсегда.