Рыболовные сети

      Каждый день Арсений ждал, что их раскроют. Он раскручивал эту идею, прячась в темноте шкафа с одеждой и слушая своё громкое дыхание. Вешалки с одеждой качались из стороны в сторону, вторя его движениям и напоминая о том времени, когда он в эйфории от переезда накупил всяких красочных нарядов. Смешно было вспоминать свою наивность теперь, когда он часами примерялся, пытаясь решить, что лучше сделать с ворвавшимся в квартиру миротворцем: расцарапать глаза ногтями или попробовать придушить бёдрами. Последнее, конечно, он никогда не пробовал, потому что по протоколу проституткам не положено кого-то душить, и потому что это весьма трудно осуществимо. А теперь Арсений и при желании не стал бы проводить подобные опыты даже на самых мерзостных бывших клиентах, потому что так он подставит Антона. У которого и так, наверняка, полно забот из-за Арсения.       Поэтому, чтобы не довешивать ему ещё больше поводов для беспокойства, ко времени, когда приходил Антон, Арсений вылезал из шкафа, настойчиво делая вид, что всё у него хорошо. Вернее, у него же, и правда, всё было хорошо! Раньше он жил в тесной, будто приплюснутой, комнате, в которую даже раскладушка влезала с трудом, а сейчас у него было аж три комнаты и огромная двуспальная кровать. Хотя Арсению сдаётся, что в случае внезапной оргии, там бы поместилось и человек десять. Но вместо шумных компаний на кровати спал только Антон. А когда Антона не было, Арсений сворачивался на ней в комочек и беспокойно шелестел под подушкой, пока не находил нож.       Уж с ножом никакой ворвавшийся в квартиру миротворец ему не страшен! И пусть, нож был для масла, не особо-то и острый, Арсений когда-то слышал от клиента, что тупой нож даже опаснее, потому что к нему ты инстинктивно прикладываешь больше усилий. Бессонными ночами акценты и логика смешались, и вот Арсений уже выводил новую истину: получается именно из-за исключительной тупизны своего «постоянника» — министра внешней политики — требовалось настолько больше усилий для того, чтобы заставить его кончить и свалить нахрен.       Эти призраки прошлой жизни настойчиво преследовали его всю ночь, оставляя ему неглубокий и беспокойный сон. И, когда Арсений вставал по утрам разбитый, он начинал путаться, что реальность, а что нет. Антон существует или он фантазия, которую как-то имплантировал в его мозг Капитолий? А, может, Антон не человек, а искусственно выведенный переродок, наподобие тех, которых Распорядители выпускают на арену, чтобы пытать трибутов? Ну правда, разве может быть спокойная жизнь рядом с любящим человеком чем-то, кроме проекции? А если так, то нет никаких сомнений, что Распорядители разрушат эту счастливую иллюзию длиной в несколько лет самым беспощадным и жестоким образом. Как там говорят: «Именно то, что мы любим… нас уничтожает»? Значит Антон убьёт Арсения.       Зрители прильнут к экранам, самые состоятельные будут скидывать донаты Арсению, чтобы он смог купить оружие и защититься. Вот только он ничего не сможет сделать. Когда Антон нависнет над ним, чтобы нанести смертельный удар, Арсений даже глаза закрывать не будет, чтобы последнее, что он увидел были антоновы ярко-зелёные радужки.       Но их ещё можно было спасти от такого финала. Зрителей завораживают сказки и истории любви со счастливым концом. А если Арсений собственноручно задушит в себе веру в такой финал и разуверит всех в их любви, то зрители больше не захотят наблюдать за ним. Арсений сможет выбраться из его личных Голодных игр живым и спасти жизнь Антону. Но только если Арсений будет достаточно смелым, чтобы Антона из своего сердца собственноручно выскрести.       И Арсений подошёл к этой новой задаче со всем упорством и серьёзностью. Арсений начал с лёгких подколов: критиковал одежду Антона, тембр и ритм его голоса и даже умудрялся находить претензии к его дыханию. Иногда Антон огрызался в ответ, иногда только молча кусал губы и качал головой. Но по большей части был обезоруживающе терпелив и спокоен: менял тему, отвлекал Арсения или просто молча прижимал его к себе, а тот не мог противиться любимым объятиям. Арсений вжимался в тёплую грудную клетку и наперекор мерному и успокаивающему сердцебиению констатировал: «Скоро. Всё это. Закончится».       И чтобы быстрее прийти к единственно возможному финалу Арсений перешёл от словесных нападений к физическим. Накинуться на Антона у него не хватило бы духу, но в его новой шикарной квартире было достаточно предметов, чтобы ими швыряться. В ход шли кружки с недопитым чаем, так и не открытые банки с красками, а иногда и предметы интерьера — вазы, в которые ещё совсем недавно Арсений ставил огромные букеты подаренных цветов. Антон никогда не швырялся в ответ. Только кричал, пытаясь воззвать то ли к его рассудку, то ли к совести, то ли к сердцу. Но Арсений глушил его крики железобетонно уверенным внутренним голосом: «Раздельно нам будет безопаснее» и продолжал швырять в Антона всё, что попадалось под руку.       Их общение превратилось в одну затяжную истерику, прерывавшуюся только на время сна. Арсений тогда сворачивался в привычный комочек на своей половине кровати, не касаясь Антона. Тот всегда ложился рядом, а на утро уходил ещё до пробуждения Арсения, оставив после себя слегка нагретое место. И каждый раз, глядя на пустое место рядом с собой, Арсений ликовал под хлюпанье своего истекающего кровью сердца. Конец, который он для них предсказал, уже совсем скоро наступит.       И однажды он ясно прочитал близость этого конца в глазах Антона, застывшего на пороге.       Шаст взволнованно переступал с ноги на ногу, жевал губу и никак не начинал говорить. Радужные змейки на белом пиджаке привычно извивались на рукавах, и Арсений тоже молча наблюдал за ними. Он вдруг почувствовал внутри себя оглушительную пустоту, которая заставила его покачнуться из стороны в сторону. Колени подкосились, он опёрся на косяк, а Антон вдруг шагнул к нему. Подхватил его под локти, посмотрел на него честным решительным взглядом и на одном выдохе выпалил:       — Я записал тебя к психологу.       Антон показал Арсению измятый листок с временем и номером комнаты, в которую нужно было прийти. Дрожащими пальцами Арсений принял записку, а потом рухнул в тепло шастовых объятий. Он зажмурил глаза, изо всех сил прогоняя слёзы облегчения от того, что конец их истории настанет не сегодня.       Арсений не верил в психологов также, как не верил в магию или то, что Голодные игры когда-то прекратятся, но всё-таки пришёл в комнату в назначенное время. С самой первой встречи он решил бить психолога наотмашь неудобной правдой. Надел сети, которые царапали нежную кожу крючками, достал свои старые туфли на шпильках и наотрез отказался садиться в предложенное кресло. Опустился на краешек стола психолога, выгнул спину, а потом, игнорируя его удивлённый взгляд, поинтересовался:       — Вам самому не мерзко, что к вам на приём записали шлюху?       В толстых линзах очков психолога бликовал свет. И Арсений отлично видел в них отражение своей истинной мерзкой сущности. Мужчина напротив него нахмурился, откинулся на своём стуле, а потом пожал плечами:       — Мне не мерзко, мне даже несколько любопытно. А вам?       — Любопытно, насколько быстро я могу заставить вас кончить? — отрикошетил Арсений.       — Это как раз вне сферы моих интересов.       — Так вы импотент? Не переживайте, смеяться не буду.       Хотя импотентом в пору было называть самого Арсения. Сколько у них с Антоном уже не было? Месяц? Пару месяцев? Или все полгода? Но даже если психолог напротив него обладал способностью читать мысли, спрашивать про сексуальную жизнь он не стал. Вместо этого он спросил самый банальный вопрос на свете:       — Сколько вам было, когда вы победили на Голодных играх?       А потом ещё полсотни безопасных вопросов, на которые Арсений привык отвечать любопытным клиентам. Приятным бонусом стало то, что в отличие от клиентов, психолог с дурацким именем Дмитрий Тимурович не собирался использовать эту информацию, чтобы приговаривать во время секса что-то вроде: «Представь, что ты снова на арене, но теперь с дилдо в жопе». Кресло в его кабинете было мягким, свет приглушённым, а ароматы ненавязчивые и приятные. И всё чаще Арсений в их разговорах подпускал его ближе, чем привык подпускать кого-либо. И сам стал забираться в такие глубины своего сознания, которые всегда назначал для себя запретной областью.       Там в единое целое смешивались его детство в родном Дистрикте, похороненная на Арене юность и работа капитолийской шлюхой со средним ценником. Всё это было радиоактивным ядром, с которым Арсений привык делить своё тело, опасаясь его и отступая назад каждый раз, когда вдруг оказывался в непосредственной близости. Но чем больше часов он проводил в кресле у психолога, тем меньше этот сгусток пугал его. Напротив, он стал манить Арсения своей мощью, которая скрывалась внутри, заставляя по шажку сокращать дистанцию.       Обратившись внутрь себя, Арсений стал всё меньше времени проводить в шкафу и забывать прятать под подушку нож. Наверное, это было хорошим знаком, но тревога продолжала множиться и ветвиться внутри, мешая ему думать о чём-либо, кроме смутного будущего. Арсений забывал стирать одежду, мыться и даже есть, беспокойно поглядывая на Антона при каждой встрече. Тот ещё готов подождать его чудесного исцеления до нормального человека или уже подбирал слова, как помягче сообщить Арсению, что им нужно расстаться?       Эти мысли крутились внутри, мучая Арсения и не оставляя ни на секунду. И когда Арсений заметил на столике в прихожей визитку, к горлу подступил рвотный позыв. А вдруг Антон решил бросить его вот так: просто запиской? Арсений потянулся к переливающейся перламутровой бумаге и увидел всего одну позолоченную строчку.       Приглашаю тебя на свидание, зайду в полночь А.Ш.              Тиски на горле разжались, и в желудке затрепетало что-то подозрительно напоминающее бабочек. Антон небрежно поставил свои инициалы в конце, будто на полном серьёзе верил, что Арсения может пригласить на свидание кто-то ещё. И этот кто-то незамеченным смог бы проникнуть внутрь квартиры, оставить записку и притаиться, чтобы напасть, когда Арсений не будет этого ожидать.       Нет, вообще не об этом! Дмитрий Тимурович говорит смещать фокус на настоящее, и Арсений выдыхает, возвращая себя в реальность. Эфемерный «кто-то» есть лишь в воображении Арсения, а в реальном мире есть Антон и пара часов, чтобы собраться.       Раскрыв створки шкафа, Арсений неуверенно застывает перед обилием одежды. Ещё недавно он даже не думал рассматривать весь колорит своих нарядов. Побыстрее пробирался внутрь шкафа и затихал в углу, ожидая нападения. А теперь его будто перебрасывает в то недалёкое прошлое, когда у него ещё были силы красиво одеваться и изредка посещать официальные мероприятия с Антоном. Но и тогда уже были первые признаки приближающейся волны тревожности. Каждый выход Арсений шёл с Антоном так близко, как мог, вжимаясь в его бедро. Раньше в любом месте он улыбался, сыпал шутками и чувствовал себя уверенно, даже если точно знал, что через пятнадцать минут он будет давиться жирным членом. А теперь он старался не встречаться ни с кем глазами и выполнял роль красивой живой куклы, растеряв всю свою прошлую уверенность.       Но сегодня — другая реальность.       Сегодня Антон пригласил его побыть вдвоём, где никто и ничто не может причинить ему боль. И от одной этой мысли внутри поднимается горячая волна, пускающая мурашки по коже. Ему хочется быть красивым для Антона, хочется одним своим видом касаться его сердца, сбивая ритм.       Пальцы сами тянутся вглубь шкафа, доставая чёрное полупрозрачное платье. На струящейся ткани, словно на ночном небе, разбросаны сотни тысяч звёзд. Арсений пытается ухватиться хоть за одну, но они играют с ним, проскальзывая между пальцев и оставляя на коже лишь лёгкое дуновение. Вешалка косится набок и летит на пол, оставляя платье в арсовых объятиях. Арсений прикладывает платье к себе, с сомнением рассматривая вырез на бедре, оголивший кожу с растяжками.       Что скажет про это Антон?       В смысле, он всегда говорит примерно одинаковое: «Потрясающе выглядишь, мой хороший». Даже если Арсений всего лишь нашёл в себе силы расчесаться после душа или впервые за неделю поменял одежду. Но ведь… вопрос в другом. На официальные приёмы положено ярко и кричаще одеваться — сверхвысокие каблуки, сверхкороткие платья. А что Антон скажет, когда Арсений так же оденется на их свидание? Что, если его лицо перекосит от отвращения, когда он поймёт, что не только Арсению-проститутке нравятся платья и каблуки, но… настоящему Арсению тоже нравятся?       Платье переливается на свету и на вопросы, которые так вслух и не звучат, не отвечает. Оно усыпает комнату вспышками, как диско-шар, и не испытывает никаких метаний по поводу своей сущности. Вспышки прыгают по картинам, которые Арсений совсем недавно снова начал писать. Некоторые холсты уже приделаны к подрамникам и висят на стенах, другие только ждут своей очереди ровными стопками на полу. Антон ни одну новую картину не оставляет без внимания и не устаёт Арсению повторять:       — Отвечаю, когда вся эта хуйня закончится, ты будешь великим художником с выставками по всему Панему.       Арсений не спрашивает, какая именно хуйня закончится, надеется только, что Антон не имеет в виду их отношения. Потому что, если вдруг закончатся их отношения, единственное будущее, которое сулит Арсению — повеситься на одном из своих шарфиков в этой роскошной квартире.       Но пока шарфики спрятаны в самый дальний угол, а Арсений всё-таки решается надеть платье, глуша мысли о возможных последствиях. Оно проскальзывает по рёбрам и ложится волнами на бёдрах, которые только-только начали обрастать мышцами, потому что Арсений стал заводить будильники, чтобы не забывать есть. Он — всё ещё тень себя прошлого с торчащими костями и синяками под глазами. Но ничего кроме этой тени у Арсения нет, поэтому он выбирает замаскировать её в диско-шар и верить, что Антона не слишком разочарует его вид.       Туфли на шпильке оказываются не такими устойчивыми, как Арсений их запомнил. Но в битве с гравитацией за собственную красоту он проигрывать не желает, поэтому только покрепче затягивает блестящий ремешок застёжки. Она впивается в лодыжку, оставляя на ней блёстки после каждого движения. Арсений перекатывается с носка на шпильку, рассматривая себя в зеркало. Несмотря на все усилия, он не кажется себе красивым. Но отступать назад уже некуда, потому что в дверь стучат.       Антон всегда стучит. Или, если точнее, только Антон и стучит в его дверь. Больше к нему никто не приходит. И Арсений очень этому рад, потому что список возможных гостей удручающий: выследившие его «постоянники», миротворцы или даже сам президент с личным визитом, если до него дойдут слухи, где именно проводит время его троюродный племянник.       — Ого!       Это всё, что Антон говорит из темноты проёма, и в груди Арсения от такой немногословности сжимается тугой ком напряжения. Конечно же от того, что дверь так и открыта, и мало ли кто прячется в темноте, а не от того, что он чертовски боится ответа Антона.       — Ого — «хорошо» или ого — «плохо»? — нервно посмеивается Арсений.       — Хорошо — это неподходящее слово, — мурлычет Антон. — Подходящие слова: ты охуеть какой красивый.       И, прежде чем Арсений успевает усомниться в искренности его слов, Антон берёт его под локоть и выводит за порог. Темнота за ним на поверку оказывается всего лишь полумраком, но даже так Арсений часто моргает, пытаясь привыкнуть к освещению. Идеально выглаженные манжеты шастового пиджака касаются его кистей, а подол арсового платья обвивается вокруг лодыжек Антона. Арсений идёт медленно, покачиваясь на непривычной обуви, но Антон не торопит его и не делает замечаний. Только приобнимает за талию одной рукой, другой аккуратно придерживая локоть. Арсению хочется как-то извиниться за ещё одно из тысячи неудобств, которое он Антону причиняет, но слова не идут из горла.       Около лифта Антон воровато оглядывается и утягивает Арсения в поцелуй. И без того сомнительная устойчивость Арсения упархивает прочь вслед за бешено стучащим сердцем. Он клонится в сторону, но крепкие шастовы ладони удерживают его на месте, давая ему надёжную опору.       Лифт приезжает пустой, и Арсений принимает это за хороший знак. Без всякого стеснения через стекло он может рассматривать весь отель. На самых верхних этажах даже в интимном полумраке можно разглядеть дороговизну интерьеров. И даже сейчас, когда время за полночь, виднелся снующий туда-сюда по просьбам богатых клиентов, заседающих в номерах, персонал.       На среднем уровне, который стремительно пролетает мимо кабины, работал Арсений — здесь интерьеры победнее, а освещения на некоторых этажах или нет, или оно сбоит. На этих уровнях расположены технические помещения и комнаты, где работают проститутки среднего класса. Арсений знает здесь не то, что каждый коридор, но почти каждую комнату. Вон в той слева он должен был встретиться с одним клиентом, а вместо этого его ждало пятеро. А вон в той, подальше, пьяный миротворец заснул на нём после секса, и Арсений тогда чуть не задохнулся. Тупая была бы смерть.       Цифры на табло лифта стремительно сменяются, и сердце беспокойно ёкает. Арсений переминается с ноги на ноги, чувствуя, как застёжки сильнее вжимаются в лодыжки. Антон же не повезёт его на самые нижние подземные этажи, где расположены жилые комнаты проституток?       Но лифт останавливается на нулевом этаже, заставляя тревогу Арсения уняться и выпуская их в широкий холл. Именно сюда входят клиенты, предвкушая полную наслаждений ночь или пару часов для быстрого сброса напряжения. Громадная стеклянная люстра играет на свету своими висюльками. Если такая упадёт, точно пробьёт пол и пролетит несколько этажей. И, пока Арсений рассматривает люстру, наверное, со стороны выглядя абсолютно умалишённым, Антон проводит его мимо ресепшена.       Девушка за стойкой ничего у них не спрашивает, и даже взглядом проходится вскользь. То ли Антон заранее заплатил ей за молчание, то ли радужная змейка слишком очевидно свидетельствует о его происхождении, помогая избежать любых расспросов. Ещё до периода арсовых истерик они с Антоном успели сходить на пару свиданий, и Арсений быстро понял, что нет ничего невозможного, когда ты родственник президента.       Антон приглашал его в ресторан первого класса, выкупив там все места. Арсению было одновременно и неловко, и упоительно рассматривать позолоченные интерьеры и пятизначные ценники блюд, которых он очевидно не достоин.       Антон отводил его на самую крышу отеля, показывая Капитолий и рассказывая о каждом здании в городе. Чтобы согреться в ночном сумраке Арсений ближе прижимался к Антону, радуясь, что порывы ветра заглушают его уже тогда тревожные мысли.       А однажды Антон сделал что-то невероятное. С помощью каких-то своих друзей взломал чип Арсения, и тот смог выйти из здания отеля на целый час. Арсений весь этот час провёл в ближайшем парке, задрав голову вверх и любуясь зелёными листьями. Закончилось это свидание закономерно ударами током от чипа, ясно свидетельствующими о том, что Арсений должен возвратиться в место своего постоянного заточения.       Но сейчас Арсений не понимает, куда они идут. Широкие коридоры отеля сменяются узкими с предупреждающими знаками о том, что проход разрешён только персоналу. На этом этаже в каждом коридоре ярко горят лампочки, ни одной не мигает, и Арсению по-дурацки становится обидно. Он столько раз ждал в коридорах клиентов, смотря на сбоящие лампы и принимая это за истину для любого среднего этажа, но оказывается даже здесь есть несправедливость. Стерильность и яркость этих коридоров неожиданно напоминает ему о больнице, в которой он лежал после Игр. Его кормили, поили и бесконечно накачивали снотворным, чтобы он спал. Тогда ему это казалось пыткой, он хотел побыстрее уже вырваться из Капитолия и вернуться к своей спокойной жизни в родном Дистрикте. Сейчас себе из прошлого хочется надавать пощёчин за такую наивность.       — Мы пришли.       Арсений нерешительно переступает с ноги на ногу, не решаясь уточнить, почему Антон такой радостный. Его собственный нарядный вид и без того начал казаться ему вычурным и излишним для затянувшегося путешествия по коридорам отеля, а теперь они ещё и не приходят в какое-то необычное место, а останавливаются у самой обычной двери среди ряда таких же дверей.       И всё-таки Арсений кладёт ладонь на ручку, толкая дверь вперёд. Его первый шаг внутрь получается необычайно громким, множась вокруг эхом. После ковров в коридоре удар шпилькой о твёрдый пол кажется громом. После светлого коридора они снова попадают в полутьму, но глаза не успевают привыкнуть. Перед глазами сверкает, ослепляя, и Арсений жмётся к Антону. Такие же вспышки ослепляли его, когда он впервые вышел на публику после победы в Играх. Репортёры окружили его, пытаясь сделать уникальные фото Арсения, откормленного, исцелённого от ран и свято верящего, что Игры закончились.       Хлопок двери возвращает Арсения в реальность. В этой комнате нет фотокамер, репортёров и вообще кого-то, кроме них двоих. Вспышки продолжают прыгать по комнате, и Арсений, наконец-то видит их источник. Десятки стёкол, за которыми надёжно спрятаны…       — Картины, — удивлённо выдыхает Арсений, крутя головой.       Комната совсем небольшая, и в ней плотно друг к другу висят подрамники с самыми разными картинами. Некоторые очень похожи на его собственные — реалистичная природа или какие-то сцены из повседневной жизни. На других только яркие мазки красок, за которыми не различить конкретный образ и остаётся только догадываться о смысле. А ещё часть картин совсем причудливая — залитые одним цветом холсты, только подписи на которых выдают, что это законченные произведения. Между этими картинами нельзя найти что-то общее, и всё-таки Арсений чувствует, что оно есть.       Он выпускает руку Антона и делает несколько уверенных шагов к ближайшей работе. На картине залитые закатным цветом фруктовых сады. В кронах деревьях с ветки на ветку прыгают дети, собирая урожай, а родители внизу ловят его в корзины. Арсений видел такие же сады в новостях Панема, которые рассказывали о неизменно высоком качестве фруктов в Одиннадцатом Дистрикте. Но в новостях не показывали эту сцену — маленькие дети с красной от солнца кожей и болезненно худые лица родителей. Рядом с картиной под стеклом подпись, которая подтверждает его догадку.       

Картина неизвестного художника из Одиннадцатого дистрикта

      Арсений переходит от картины к картине, мельком касаясь их взглядом и задерживаясь на подписях. Природа, разноцветные мазки или холст, залитый краской — всех их связывает авторство неизвестных художников из Дистриктов. Калейдоскоп коллективной памяти о том, что происходит за стенами неприступной столицы роскоши и развлечений.       — Я решил, что небезопасно называть их имена, — прерывает молчание Антон.       Рассматривая картину художника из его родного Дистрикта, Арсений не может не согласится. Высокие волны бросаются на берег остервенело и угрюмо, грозясь перелиться через край картины. А тёмное предгрозовое небо обещает разразиться грозой, которая потопит под своей яростью не только Дистрикт, но даже сам Капитолий. Ярость и недовольство художника может и выражены метафорично, но читаются очень ясно.       Сколько времени потребовалось Антону, чтобы собрать все эти работы? Сколько разговоров он провёл с жителями Дистриктов, обещая, что их семьи не поплатятся головами за эти работы? И ставит ли эта выставка на сторону повстанцев или это просто невинная выходка, которая сойдёт ему с рук?       — Почему ты?..       Арсений не договаривает, потому что не знает, какой безопасный вопрос задать и какой ответ он хочет услышать. Поэтому оставляет между ними многозначительный выдох, давая Антону решить самому. Арсений старается поймать шастов взгляд, но тот утопает в штормовых волнах, которые он только что сам рассматривал.       — Ты как-то сказал, что у жителей Капитолия нет возможности, узнать что-то настоящее о жизни в дистриктах, — Антон спотыкается. — И я подумал, что может так получится вызвать в них хоть долю сочувствия к тем, кого они отправляют на Арену, делают на них ставки, а если в случае победы, запирают их в отелях и… Я ведь и сам был таким, пока не встретил тебя.       — Ты не был таким, — качает головой Арсений. Может несколько лет назад он бы и смолчал, но теперь он знает об Антоне достаточно, чтобы ему возражать. — Ты не делал ставки, не заказывал проституток, ты…       — Но я знал, что это делают другие, и никак этому не помешал. И эта выставка, попытка хоть что-то предпринять.       Огоньки внутри антоновых глаз сверкают так ярко, что отблески от стёкол в рамах не идут с ними ни в какое сравнение. И ассоциация против воли прокрадывается в сознание, напоминая ему открытие Игр, случившееся всего пару дней назад. Вообще-то Арсений старается не следить за новостями, но в этом году пламенные костюмы шахтёрского Дистрикта крутили на всех экранах отеля. И случайно кинув на них взгляд, Арсений так и не смог оторвать его, заворожённый пламенным костюмом. Арсений не запомнил имя девушки из Двенадцатого дистрикта, но искрящаяся злость в её взгляде накрепко врезалась в память, оказавшись удивительно схожей с искрами в шастовых глазах.       Арсений вкладывает свою ладонь в ладонь Антона, и почти отдёргивает руку. Кожа такая горячая, что против его воли, заражает и Арсения этой искоркой злости. Она запускает по коже электрические разряды, достигая сердца, и Арсений робеет перед этим ощущением, не зная, как с ним справлять. А Антон будто чувствует его замешательство, уводя разговор в сторону и увлекая его вглубь комнаты.       — Я хочу показать тебе ещё кое-что.       Из полумрака выступает дверь, на которую Арсений до этого не обратил внимание. И этикетка под стеклом рядом недвусмысленно намекает, что именно внутри.       

Работа неизвестного художника из Четвёртого дистрикта

      Картины Арсения, которые были унесены под предлогом сделать подрамник, находятся за этой дверью. Арсений представляет, как они жмутся друг к другу в тесноте, превращая комнату в выставку, посвящённую морю. Сердце заполошно колотится, готовясь увидеть холсты, на которых Арсений узнает каждое направление мазка и каждый оттенок краски. Но, когда он толкает дверь, его не встречают привычные блики от стёкол. Ему в лицо ударяет поток морского воздуха.       Прямо у носков Арсения застывает линия песка — белого с вкраплениями ракушек. А всего в нескольких метрах волны с тихим шуршанием облизывают берег. В полумраке глаза слезятся, и Арсений часто моргает, пытаясь развидеть эту иллюзию. Но берег родного дистрикта никуда не исчезает, и Арсений делает шаг вперёд. Туфли погружаются в песок, заставляя его замереть и ощутить на коже теплоту песка.       — Тих-тих, ты же ноги сломаешь на шпильках, — придерживает его Антон, проводя внутрь.       Дверь за ними закрывается, ночной берег оказывается в их полном распоряжении. Тёмно-синие волны шуршат по белому песку, который накануне на генеральной уборке вычищал весь дистрикт. Скоро наступит курортный сезон, когда со всего Панема сюда съедутся отдыхать всякие богачи, но пока берег молчалив и приветлив для них одних. Над ними чёрное небо с выколотыми на нём блёстками созвездий. Арсений знает каждую звезду на небе, каждый вихор волны и даже каждую песчинку на этом пляже. Потому что они находятся внутри его собственной ожившей картины.       — В жизни не видел ничего красивее, — сказал Антон, когда первый раз её увидел.       Арсений тогда робко улыбнулся, стоя в стороне и сковыривая засохшую краску с пальцев. У его картин был единственный поклонник, и только его слово что-то да значило, а кроме того, эта картина стала для него особенной. Он отказался отдавать её Антону, чтобы тот сделал подрамник, и прямо так повесил над кроватью. Арсений засыпал и просыпался с солёным привкусом на губах, но то были не слёзы, а брызги солёных волн родного дистрикта. Эта картина стала его путеводной звездой и связью с прошлым, за которую Арсений вдруг начал цепляться. Он даже позволял себе осторожные мысли вроде: «а как там моя семья, помнят ли меня?». Но они никогда не перерастали в тревожные догадки, позволяя Арсению улизнуть от них и спрятаться в недвижимом мире картины. Тут всегда было безопасно и тепло.       И теперь он прижимался к Антону плечом к плечу в своём ожившем воспоминании. И не находил слов, чтобы описать, насколько он поражён. Всё выглядит точно также, как в его памяти. Даже запахи и структура песка, которые Антон никак не мог узнать, просто рассматривая картину.       Антон тянет Арсения за собой, помогая ему опуститься на покрывало на песке. Арсений гладит ткань пальцами, и как будто даже хлопок ощущается точно таким же, как в родном дистрикте. Арсений игнорирует необходимость разуться и глубже зарывается ногами в песок. Он обволакивает кожу, согревая, и Арсений прикрывает глаза, откидываясь на шастову грудь. Под размеренное шуршание волн, Арсений находит в себе силы на восхищённое:       — Как ты это устроил?       — Я был на Жатве в Четвёртом дистрикте, — объясняет Антон. — Свалил с какого-то мероприятия и попросил отвезти на пляж, типа ищу идеи для новой арены. Взял там пробы песка, воды, воздуха, сделал пару кадров. А когда вернулся сюда, попросил инженеров сделать небольшой прототип в комнате. Получилось… — он размышляет, бездумно водя кончиками пальцев по арсовому локтю, — получилось довольно точно, да?       — Получилось охуеть как точно, Антон!       Антон смеётся, и его смех эхом отдаётся во всём теле Арсения. В последний год или дальше больше все его чувства как будто пропускают через плотный непроглядный туман. Арсений ощущает их отголоски в своём теле, но не может полноценно разделить их. Но на этом берегу он вдруг приобретает удивительную остроту чувств, которой уже забыл, что обладает. Так же как успел забыть свою жизнь, в которой плёл сети на этом берегу.       — В твоём дистрикте, правда, очень красиво, — делится Антон.       — Ага. Мы сбегали ночью купаться после долгого дня, а миротворцы закрывали на это глаза в обмен на бесплатные сети. Вон там далеко, в темноте не видно, — Арсений показывает на горизонт, — плавают буйки. Мы всегда специально за них заплывали. Такой маленький безопасный бунт.       — Были у вас ещё кое-какие бунты, — заговорщицки шепчет Антон. — Ты как-то упомянул об особенностях производства на вашем заводе…       В Панеме их дистрикт известен как основной поставщик рыбы и морепродуктов, но местные жители знают и некоторые пикантные подробности производства. Перерабатываемый для изготовления снастей и поплавков силикон также используется и для изготовления секс-игрушек, которые потом поставляются прямиком в Капитолий для искушённых любителей. Местных жителей дистрикта обычно занимают куда более приземлённые проблемы — где выменять сети на хороший кусок мяса или рулон качественной ткани, но… Когда ты подросток, тяга к сексуальному просвещению часто бывает сильнее остальных потребностей. И всё за те же крепко сплетённые сети можно подговорить охранника на заводе достать экземпляр диковинной игрушки. Арсений упомянул этот факт всего раз, в шутку и между делом, а Антон запомнил и теперь…       — Оу.       Лицо Арсения заливает краска, когда он видит в руках Антон плотный чёрный пакет. Точно такой же пакет, плотно обмотанный плёнкой, протянул ему охранник на заводе. Арсений тогда был убеждённым натуралом, да и девушка у него была, как полагается. Это странное желание получить игрушку он оправдывал той же необходимостью безопасного бунта, из которой они заплывали за буйки. Это было незаконно, но лишь в той степени, в которой это делает тебя взрослым, а не преступником. Но бунт этот настолько крепко сцепился с его личностью, что именно эта игрушка стала главной причиной его оргазмов на долгие годы вперёд.       — Только не говори, что ты тайно пробрался в мой дом и выкрыл оттуда именно мою игрушку, — просит Арсений. — И, если ты запланировал визит к моей семье и сделал это официально, тоже не говори!       — Каюсь, такие мысли были. Но на самом деле, у вас на заводе всё очень… кхм, консервативно? — посмеивается Антон. — В плане, там уже больше двадцати лет выпускают одни и те же игрушки. И по твоему описанию было не сложно её найти.       Арсений забирает пакет и прощупывает очертания внутри. И неловко робеет, наткнувшись на характерные отростки на длинном основании. Эта игрушка была не обычной имитацией фаллоса, а заботливо выпеченной заводской печкой имитацией щупальца. От такой необычной формы характер его бунта неожиданно ещё сильнее поднимался в цене, а его острое подростковое желание разгоралось до адского пламени. А теперь, когда Арсений разрывает пакет, его сердце сбивается с ритма и горько колет — даже цвет такой же, какой был у него — фиолетовый с розовым.       — Это странно, что я ностальгирую, когда смотрю на секс-игрушку? — спрашивает Арсений, не отрывая взгляд от щупальца.       — По мне, так мило, — пожимает плечами Антон. — И глянь, что ещё в пакете, мне сказали, тоже ваш специалитет.       Когда Арсений достаёт из пакета прозрачный пузырёк с ракушками и рыбками на обёртке, он издаёт звук, одновременно похожий и на стон, и на всхлип. Если не знать точно, можно подумать, что это какая-то хитроумная приправа к морепродуктам, а не смазка. Её Арсений тоже выменял на заводе, но немного позже, когда понял, что мазей в домашней аптечке ему надолго не хватит.       Арсений рассматривает подарки Антона, не зная, как обличить в слова то, что чувствует. Внутри его груди огненный шар, согревающий сердце и распаляющий тело. И эти ощущения абсолютно противоположны тем, которые Арсений испытывал, когда игрушки дарили ему клиенты.       А такие подарки он получал стабильно несколько раз в месяц всегда по одному сценарию. В полумраке номера ему протягивали свёрток, облизывая сальные губы и приговаривая что-то вроде: «Это просто подарок, ты ничего не обязан с ним делать прямо сейчас». Но номер, оплаченный на два часа, жирный блеск глаз и хриплое дыхание клиента очень ясно свидетельствовали о том, что это не просто жест доброй воли. И Арсений, подавляя отвращение и жалость, вытаскивал нечто из пакета и засовывал в себя, не забывая рассыпаться в восторгах от подарка. Потому что, всем известно, что благодарной шлюхе заплатят больше.       Но Антон никогда никаких благодарностей не ждал и не просил. И даже когда Арсений орал ему в лицо самые мерзкие вещи, он огрызался и оборонялся, но никогда не оскорблял его, припоминая проститутское прошлое. И теперь Антон дарит Арсению резиновое щупальце на берегу моря, а сам целует его пряди на макушке и говорит нечто совершенно обратное тому, что хотели бы на его месте клиенты:       — Давай в пакет уберём, пока в песке не извозилось, — тянется Антон за игрушкой.       Сначала Арсений отводит руку с щупальцем в сторону из природного упрямства…       — А может мне нравится держать его в руках и с ним на море смотреть. Может это вообще моё привычное занятие было в Дистрикте?       — Ага, и с ним же ты за буйки заплывал, чтобы тебе не мешал никто, — смеётся Антон.       … но уже мгновение спустя Арсений переходит на флирт, неожиданно для себя мурлыча:       — Может, я бы и хотел, чтобы кто-то мне помешал.       — Кто-то — типа настоящий осьминог? — тянет Антон и айкает, когда Арсений тычет его щупальцем под ребро.       Антон прекрасен в его настойчивом желании перевести всё в шутку и распаляет желание ещё сильнее. Их уединение на морском берегу, отделённое от всего остального мира целым лабиринтом коридоров, в мозгу Арсения вспыхивает неоновой вывеской, настойчиво указывающий путь к возбуждению. Он ёрзает в объятьях Антона, совершенно недвусмысленно обхватывая его ладонью щупальце. Его пальцами оглаживает выступающие присоски, позорно выдыхая, когда вспоминает, как именно это ощущается внутри. Прошло больше десяти лет, а Арсений не забыл.       — Ты хочешь?.. — неуверенно тянет Антон, и сам себя прерывает. — В смысле, если ты реально хочешь, то давай, но… Арс, у нас давно не было и после такого перерыва, ты хочешь именно с этим щупальцем?       Антон прерывает себя, так и не высказав причину своих сомнений, но Арсений прекрасно справляется с задачей, додумывая её сам: «Антон намекает, что лучше бы вошёл в Арсения сам, потому что вообще-то успел весьма соскучился по хоть каким-то сексуальным взаимодействиям, которых Арсений настойчиво избегал последние полгода».       — Не-не, нам не обязательно использовать это, — тут же отказывается от своей идеи Арсений. — Я не против и тебя. В смысле, не так! Я очень даже за то, чтобы это был ты. В плане, кто это ещё может быть, кроме тебя?       За своей суетливостью, он выскальзывает из объятий Антона и отсаживается в сторону. Игрушку кладёт на пакет и убирает туда же смазку, подавляя в себе желание отпихнуть их от себя ногой. Антон сделал ему такой трогательный подарок, а Арсений, значит, так решил его отблагодарить за него, да? Полностью пренебрёг потребностями Антона в сексе?       Антон удивлённо моргает, и в его широко распахнутых глазах Арсений читает неуместную жалость. И Арсений невольно начинает сомневаться в верности своих выводов, когда Антон сам тянется к щупальцу и снова вкладывает в арсову ладонь.       — Я не про это спрашивал, Арс. Я имею в виду: смотри, какой у неё большой диаметр, тебе не будет больно?       — О.       О такой причине сомнений Арсений даже не подумал. И теперь, когда он слышит её от Шаста, только она и кажется единственно верной и подходящей ему. Разве Антон стал бы в таком ключе укорять Арсения за его желания? Столько времени прошло, а он до сих пор невольно перекладывает на их общение свой опыт с клиентами. Арсений набирает воздух, чтобы начать стыдливо оправдываться, но Антон прерывает его, поглаживая коленки через ткань платья.       Убирает подол платья и соскальзывает ниже, проводя кончиками пальцев по абсолютно гладким икрам. Во время работы Арсению сделали какое-то мощное облучение и волосы так и не начали расти. Клиентам так нравилось больше, а Арсения никто не спрашивал. И обычно Арсений избегает смотреть на смущающе гладкую кожу, но нежные касания Антона не оставляют ему выбора. Он заворожённо наблюдает за тем, как тот уверенными движениями расстёгивает ремешки на туфлях, откладывая их в сторону.       — Это чтобы ты не вывихнул себе ноги, — объясняет Антон и растирает оставшиеся на коже следы от застёжек. — И давай купим тебе не такие тугие, хорошо?       Блёстки на ремешках туфель переливаются под светом луны, как будто кусочек звезды отломился и упал на песок прямо рядом с ними. Но, когда Антон оставляет лёгкий поцелуй на лодыжке, Арсений убеждается, что самая яркая и пылающая любовью звезда — человек рядом с ним. Антон садится перед ним и обнимает поперёк талии, ближе притягивая к себе. Платье шелестит между ними, простираясь звёздным небом, и Антон сжимает ткань под пальцами, касаясь арсовых бёдер. За последние полгода рёбра стали так сильно выделяться, что до этого дня Арсений не решался надеть что-то обтягивающее, опасаясь, что испугает Антона своим скелетным видом. А теперь, когда Антон трогает его так, мгновенно об этом жалеет.       Щупальце в руке у Арсения предательски качается из стороны в сторону, не выдерживая напор нежности. Антон вовремя накрывает арсовы пальцы своими, удерживая игрушку от падения, и целует его в щёку. Губами прихватывает кожу, не грубо, но настойчиво. Арсений плавится от того, насколько это уверенные и одновременно аккуратные касания. Так умеет только Антон. И если виной тому его происхождение, то Арсений готов лично поблагодарить весь президентский род, после этого, конечно, проклянув за всё остальное, что он привнёс в Панем.       — Одно условие, — шепчет Антон в арсовы губы. — Без него никаких щупалец.       — М-м?       — Я задаю темп, чтобы ты даже не вздумал…       — Ладно, — соглашается Арсений, потому что точно знает, что продолжением будет «чтобы ты даже не вздумал ускоряться, игнорируя боль», и потому что в паху предательски тяжелеет, чтобы торговаться о каких-то других условиях.       Внутри Арсения робость и желание сплетаются в единое целое, заставляя его неловко подаваться навстречу ласкам. Как будто их уединение на этом берегу — первая и неуверенная проба, после которой только неизвестность. Мягкая резина под пальцами напоминает о его первом опыте с этой игрушкой, теперь вплетая в него новую прекрасную переменную — Антона.       Одной ладонью Антон продолжает гладить арсовы коленки, перебирая подол платья, а другой откручивает баночку со смазкой. Когда её сладкий запах достигает Арсения, он теснее прижимается к Антону. Его пах трётся о бедро Шаста, вырывая удовлетворённое урчание. Хочется быть ближе и касаться, поэтому Арсений ныряет ладонями под шастову рубашку, оставляя щупальце тому в распоряжение. Живот мягкий и горячий, и Арсений водит по нему кончиками пальцев, соскальзывая ниже. Привстаёт на коленях и дотягивается до шастовых губ, чтобы украсть поцелуй. Антон вовлекается в поцелуй, и Арсений нетерпеливо покусывает его нижнюю губу, показательно упираясь в его живот своим стояком.       — Понял-понял, — смеётся Антон, обхватывая бёдра ладонями.       Гладит выпирающие косточки, а потом собирает подол и проскальзывает под него. В коротком собственническом жесте гладит основание члена через бельё, заставляя Арсения выдохнуть. А потом подцепляет пояс трусов и тянет его вниз. До момента избавления от белья, Арсений и не понимал, насколько в нём тесно и неудобно особенно со стояком. «С этого момента никаких трусов, особенно рядом с Антоном», — решает Арсений, но поделиться своей идеей не успевает.Антон обхватывает его ягодицы и тянет на себя. Арсений оказывается на шастовых коленях, с плотно прижатым к его животу стояком.       — Ты себе колени сотрёшь, так стоять, — объясняет Антон. — Тебе же так удобно?       — М-гм, — сопит Арсений, вообще-то не особенно нуждаясь в объяснениях. Горячие пальцы Антона плавят не только его кожу, но и способность связно мыслить.       Арсений оставляет дорожку из поцелуев на шастовой шее, ёрзая и устраиваясь на его бёдрах. Головка трётся о ткань платья, и Арсений нетерпеливо задирает подол вместе с шастовой рубашкой. От горячечного прикосновения кожи к коже, он стонет и прижимается ближе. Ладонью проскальзывает между их тел и расстёгивает ширинку Антона, ослабляя напряжение в паху. Он собирается пробраться дальше, нырнуть под резинку трусов и высвободить шастов член, но пальцы Антона вдруг возвращаются с новыми касаниями, и он забывает весь свой план.       Арсений громко втягивает морской воздух, когда Антон гладит основание его члена. Движения медленные и неторопливые, и Арсений может почувствовать текстуру смазки, которую думал, что успел забыть. Её желейная основа и цветочный аромат взрывают внутри бомбу с воспоминаниями о свободе жизни в родном дистрикте, смешиваясь с новыми возбуждающими переживаниями в руках любимого человека. Приятный морской бриз и горячие касания смешиваются в единое целое, оставляя Арсения млеть в невысказанной просьбе о большей близости.       — Антон… — имя соскальзывает с языка, запутываясь в шастовых кудряшках.       Шаст возвращает руку на талию, теснее прижимая его к себе. Арсений млеет от ощущения надёжности и уверенности его объятий не меньше, чем от его горячих пальцев, кружащих вокруг его ануса. Антон надавливает, почти проникая внутрь, и Арсений нетерпеливо подаётся навстречу. Но Антон, как и обещал, сам задаёт темп и не спешит углубляться. Он дразнит Арсения, заставляя изгибаться в его руках и шипеть сквозь зубы то ли проклятья, то ли благодарности.       Несколько бесконечностей спустя Антон сжаливается над ним, вводя внутрь самый кончик пальца. Стенки туго сжимаются, обхватывая его, и Арсений скулит в шастово плечо. Он загнанно дышит, мир перед глазами кружится, и он прикрывает веки, что только усиливает ощущения. Холод желейной смазки и тепло антоновой кожи создают внутри контраст, сокрушающий последние остатки здравомыслия. Антон водит пальцем из стороны в сторону, поочерёдно растягивая стенки, и заставляя Арсения предательски скулить от каждого движения.       — Я так соскучился по тебе, — горячо шепчет Антон на ухо.       Лишь на мгновение он убирает руку с арсовой талии, чтобы отвести ото лба прядки. Арсений не нашёл в себе силы помыть голову, поэтому они, наверное, сальные. Но разве это имеет значение, когда Антон прижимается к нему так, и когда весь его лоб в поту от испарины?       Второй палец Антон вводит ещё медленнее, чем первый, будто решает испытать, сколько вариаций стонов способен издавать Арсений. Арсений ожиданий не обманывает, ёрзая и изводясь на шастовых коленях. Смазка, которой Антон использовал несколько больше необходимого, чавкает, изливаясь наружу и схватываясь на коже холодящей плёнкой. И от этого желание ощутить в себе жар пальцев становится невыносимым.       Арсений опускает ладонь на ширинку высококлассных капитолийский штанов, сжимая пах. Когда Антон выдыхает, Арсений пробирается под резинку, высвобождая шастов член. Арсений легко оглаживает пальцами головку, размазывая по ней сочащийся предэякулянт. Антон шипит, выгибаясь навстречу касанию и внутрь Арсения проскальзывают два пальца.       — Какой ты… — выдыхает Антон, то ли укоряя, то ли восхищаясь арсовым умениям навязать свой темп. — Упрямый.       Арсений удовлетворённо урчит, покусывая губу. Только сейчас он понимает, как сильно по их близости скучал. Скучал по нежности Антона, по его выдохам, усмешкам и ощущению того единства, которое возможно только у хорошо знающих друг друга людей. И даже сейчас Арсений знает, что маленькой диверсии по сбиванию темпа и двух пальцев внутри него достаточно, чтобы Антон потянулся к игрушке. Антон убирает руку с талии, но Арсений крепко держится за шастовы плечи, тем не менее не удержавшись от того, чтобы обернуться.       Антон обмазывает кончик щупальца смазкой, и даже эта картина выглядит возбуждающе, не говоря уже о том, какое именно продолжение рисует воображение. У Арсения внутри поднимается яростный и жаркий комок, и он постанывает, ёрзая на пальцах. Ускорить процесс это не помогает, потому что Антон затравленно выдыхает, а его член пульсирует прямо в арсов живот. Арсению доставляет отдельный вид удовольствия видеть, как тот возбуждён. И он не отказывает себе в удовольствии вырвать ещё один стон Антона, водя ладонью по основанию его члена.       — Если я кончу, — Антон сглатывает, — это всё несколько усложнит.       Арсений протестующе ворчит, но ладонь убирает, возвращая её на шастово плечо. О поцелуях никаких предостережений не было, поэтому он прижимается к коже на шее, вбирая её и оставляя засос. Его рассудка хватает на то, чтобы сделать это в месте, скрытым от глаз общественности. А вот для того, чтобы удержаться от разочарованного выдоха, когда пальцы выскальзывают из него, не хватает. Антон усмехается, сцеловывая с арсовых губ выдох, и снова обхватывает его за талию одной рукой. Другой рукой, он приподнимает его ягодицы и предупреждает:       — Никаких инициатив по мгновенному насаживанию до упора.       Арсений ничего не отвечает, выводя на шастовой шее узор из поцелуев. Но ответа и не требуется, потому что Антон медленно вводит в него самый кончик щупальца. Арсений впивается пальцами в шастову спину, оставляя там следы от ногтей. Неровная поверхность щупальца касается по-разному, надавливает на стенки ануса, взрывая внутри целый фейерверк ощущений. И это именно та палитра переживаний, которую ему отчаянно хотелось пережить снова.       Антон направляет щупальце, то усиливая, то ослабляя давление, и Арсений даже не думает перехватывать контроль. По коже идут мурашки, когда он пытается одновременно объять ощущение солоноватых шастовых губ на своих, лёгкое касание морского бриза на коже и жар внутри себя. Арсений откидывает голову, но звёзды перед его глазами прыгают из стороны в сторону, не желая складываться воедино.       Антон давит на щупальце, толкая его глубже, и Арсений рвано стонет. Дыхание вырывается из грудной клетки, а потом пропадает в солёном воздухе, распыляя по нему его удовольствие. Арсений ведёт ладонями по шастовым плечам, поднимается по шее и смыкает ладони на его щеках. Глаза у Антона отливают желтизной от лунного света, но дымка внутри, размывающая зрачок, зеленоватая. Взгляд расфокусированный, рот приоткрыт, а грудная клетка часто вздымается. Арсений приникает к его губам и утягивает в поцелуй. Языком проходится по нижней губе, соскальзывает в рот, сталкиваясь с языком, а потом повторяет всё с ещё большим напором. И Антон, ослабив контроль, подаётся навстречу, позволяя соскользнуть ниже.       Стенки ануса сжимается вокруг щупальца, порождая новую волну удовольствия. Каждая клеточка в арсовом теле пульсирует, разнося огонь по венам. Его член касается шастового члена, и от этого последние остатки самообладания стремительно тают.       — Быстрее, — просит Арсений в шастовы губы, не уверенный, что у них есть ещё хотя бы минута перед тем, как он кончит.       То ли его интонация, то ли мелкая дрожь, сотрясающая тело, убеждает Антона. Он немного достаёт щупальце и тут же возвращает снова. Выпуклые присоски растягивают стенки, усиливая пульсацию и передавая её по всему телу. Аккуратные движения становятся резче, и Арсений подаётся им навстречу, что-то неразборчиво шипя и ругаясь. Перед глазами смешиваются звёздное небо, зелёные шастовы радужки и кидающиеся на берег волны. В горле пересыхает, дыхание становится загнанным, а движения всё более рваные и отрывистые. Он стонет в шастовы губы, и его ответный хрип вдруг становится последний каплей. Арсений изливается на живот Антона, пачкая кожу, платье и шастову рубашку.       На дрожащих коленках он соскальзывает с антоновых бёдер и наклоняется вниз. Он слишком долго ждал, когда его либидо воскреснет, и не упустит возможность воплотить свои желания, несмотря на затуманенный разум. Арсений вбирает в себя член Антона, проходясь языком по его основанию. Лижет широко, ненадолго задерживаясь на головке, а потом заглатывает глубже. Антон вцепляется пальцами в его плечи, зарывается в волосы, беспокойно елозит по шее, лихорадочностью движений выражая крайнее возбуждение. Между ними жарко и громко, и, когда Арсений сжимает через штаны шастову мошонку, тот громко стонет и кончает. Арсений обхватывает член ладонью, не давая Антону отстранится и слизывает солоноватую жидкость.       — Бля, Арс, — немногословно тянет Антон, откидываясь на спину.       Арсений смотрит на него сверху вниз, любуясь его измождённым видом. Его волосы разметались по покрывалу, и в некоторые пряди уже закрались песчинки. Арсений улыбается, когда представляет, что это те же самые песчинки, которых он мог когда-то касаться, ещё живя в родном дистрикте. Но вместе с этим послеоргазменная нега начинает спадать, и к нему возвращается привычное беспокойство. Что о нём говорят в родном Дистрикте сейчас? Вспоминают ли или предпочли навсегда вычеркнуть его из своей памяти?       — Надеюсь, скоро сможем повторить на настоящем берегу в твоём дистрикте, — безмятежно выдыхает Шаст.       В последние полгода Антон стал чаще говорить о будущем, которое видит свободным. И Арсений одновременно и боится, и отчаянно хочет поверить, что слухи о сопротивлении — это правда. Но кроме этого… есть ведь ещё один важный вопрос, который он долгое время боялся обличить в слова. А теперь на берегу, в своём родном и любимом месте обитания, Арсений вдруг выдыхает в морской воздух страшное:       — Почему ты… всё ещё со мной?       — М-м?       Антон перекатывается набок, и в его блестящих глазах-огоньках читается любопытство. Будто он искренне хочет, но не может понять, о чём вопрос.       — У нас не было секса полгода, у меня торчат кости, а ещё я метал в тебя тарелки и устраивал истерики, когда ты приходил ко мне, — дробью выпаливает Арсений. — Почему ты записал меня к психологу, почему привёл на свидание и почему… Почему всё ещё строишь будущее со мной?       То, что Арсений боялся спросить, теперь взрывается на устах, превращаясь в беспорядочный пересказ их жизни в последний год. Он избегает смотреть Антону в глаза, и вместе с тем, ему кажется, что где, если не на морском берегу, Арсений сможет выдержать любой правдивый ответ.       — Потому что много дней назад я решил, что хочу быть с тобой рядом, — Антон отводит пряди с арсового лба и тянет его к себе на покрывало. — Быть рядом не только когда у тебя всё хорошо, но и когда тебе больно и грустно, когда ты злой или расстроен. Иногда ты делаешь что-то, на что я злюсь, но… Я никогда не думал об уходе, Арс.       — Почему? — допытывается Арсений, своими ступнями прижимаясь к ступням Антона. — Со мной так много сложностей и проблем, и разве тебе не легче найти… Найти кого-то другого? С кем не будет так?       — Кто-то другой не будет тобой, — качает головой Антон. — Я люблю тебя не за какую-то конкретную черту или умение охуеть как возбуждающе стонать, понимаешь? Я люблю тебя полностью с твоими воспоминаниями о жизни в Дистрикте, с твоими травмами после Игр и рабства, с твоим упрямым характером и острым языком и с тем, как много в тебе любви.       — Я… — заикается Арсений и возвращается в начало диалога, — я орал на тебя, метал в тебя тарелки, бесконечно устраивал истерики…       — Да, но… Там была и другая сторона, Арс. Ты орал на меня со стекающими по щекам слезами, ты метал тарелки всегда мимо меня, и после каждой ссоры ты прижимался ко мне во сне так крепко, будто боялся хоть на секунду ослабить хватку. И ты пошёл к психологу, несмотря на то что не веришь им.       Арсений всё запомнил по-другому, и теперь не находит слов, чтобы что-то возразить. Он только цепляется за протянутую Антоном ладонь и прижимается к его груди. Там мерно и спокойно бьётся сердце, и Антон в такт ему продолжает:       — Ты нужен мне. А я нужен тебе. И вместе мы справимся с чем угодно.       И впервые за шесть лет после своей победы в Голодных играх Арсения вдруг затапливает спокойствие от макушки до самых кончиков пальцев. И пусть скоро тревога вернётся, устроив шторм и потопив лодки его надежд, внутри Арсения вдруг поселяется неугасаемый огонёк чужой веры. Он не пытается отрицать слова Антона или найти в них иррациональное зерно, а только возводит вокруг них каменный маяк, который всегда поможет ему найти путь к себе. И тихо, но смело признаётся себе: даже если грядут новые Голодные игры, вместе с Антоном они придумают, как выбраться живыми вдвоём.