Foreigner's God

      Луис перекладывает куртку из руки в руку — слишком без нее непривычно, но в шахтах нестерпимо душно от гари, масла, крови, пышущих жаром горнил и черт знает чего еще. Когда снимал ее с себя, взгляд янки чувствовал снова между лопатками: мечущийся вверх-вниз, щекоча кожу — но когда повернулся, чтобы его поймать — тот сбежал. — Нам надо поговорить.       Фраза, которая тысячу раз предназначалась ему, но которую сам произносил за свою жизнь от силы раз пять.       Леон непонимающе чуть склоняет голову набок. Очаровательный жест. — В последних стычках ты пропустил больше ударов, чем, по ощущениям, за все время нахождения в нашей славной деревеньке.       Он с ужасом наблюдал, как Леона хватает за руки и за ноги мелочь, на разборки с которой он раньше тратил не больше секунды: выстрел, удар, мгновенная смерть. После двух Los Gigantes и его, Луиса, с ними вперемешку: сначала корриды, потом родео — стало совсем дурно. На такое геройстование пошел, потому что видел: янки не справлялся. Вернее, справлялся и справился бы, но с большими потерями, чем раньше. Постоянно подрывался к нему, когда стоило заботиться только о себе и об огромной вонючей горе, пытающейся превратить тебя в лепешку. Луис метнулся в сторону, вспомнив о лазейке, и уже на лестнице видел, как Леон озирается, выискивает глазами. Интересно, кого же. В груди копошилось мерзкое чувство вины, которое сглаживал пулями и динамитом.       Надо было сразу наметить хоть какой-то план их последующих коммуникаций, сказать друг другу хоть что-то, но Луиса откровенно рубило и откровенно было страшно. Он, столь искусно владеющий словами, прекрасно знал — единожды стоит ими воспользоваться, добавив слишком много или слишком мало, и эксперимент будет провален. Поэтому и выучился метать их бесцельно, не к месту, подменяя смыслы, нарочно смешивая воду с водой, чтобы в какой-то момент весь исследовательский корпус не взлетел на воздух.       Поэтому внутри выло и металось из стороны в сторону, когда потребовалось выложить все карты на стол. Заставь патологического шулера играть честно, ага.       Но дело сейчас не в том, что ему и его набору бесят всех мастей и окрасов приходится тяжело, а в том, что Леон страдает. Не знает, насколько морально, но физически — точно.       После его слов понимания во взгляде больше не становится. Или усиленно не показывается. Значит, будем перенимать чужие приемы и идти напролом. — Янки, жизнь Эшли зависит от нашей… твоей безопасной релокации сначала к ней, потом к моей лаборатории. Она — приоритет.       Леон согласно кивает, и в его глазах начинает проявляться виноватая грусть собаки, сжевавшей твои любимые кроссовки, купленные за неприличную сумму, и теперь сидящей с поджатым хвостом перед диваном, на который ты забрался бездумно и зло переключать каналы.       Все еще очаровательно. — Я понимаю. — Я тоже. Еще понимаю, что тебе не могло стать хуже — ингибиторы помогают и будут помогать еще некоторое время. Мы даже успели… — тут он спотыкается, но быстро берет себя в руки и бодро продолжает, — отдохнуть и подлататься. И, — mierda, даже подростком было проще, — не только.       Начинает театрально жестикулировать, очерчивая замысловатые фигуры рукой в воздухе: — У меня это невольно соединилось в голове с твоим теперешним… состоянием.       Если Леон сейчас отрицательно качнет головой, Луис спрыгнет в ближайший провал. — К чему ведешь?       Не спрыгнет. А к чему он ведет? Или спрыгнет. — К тому, что если ты что-то хочешь мне предъявить или что-то у меня спросить, — как уверенно говоришь, но не разлетишься ли осколками от первого же слова в случае чего? — то ты лучше спроси, а не прокручивай у себя в голове, пока тебе ее оторвать пытаются. Для блага нашего геройского путешествия.       Господи, какой же он все-таки эгоцентрик. Если что-то Леона тревожит, то, конечно же, — связано с ним. Других причин для беспокойства ведь нет. Сейчас повертит пальцем у виска, скажет: “Часто слишком падал в последнее время?”. Или вообще развернется и уй… — Зачем? — понимает, наверное, что в очередной раз чересчур расплывчато и добавляет, — ты это сделал.       Нет, ну а на какой вопрос он рассчитывал? Каким парфюмом пользуешься? Где научился так целоваться? Твой любимый фильм?       Грязно парирует: — А зачем ты ответил?       На лице янки обиженно высвечивается: “Нечестно, я спросил, как от меня и требовалось”.       И правда. Никто за язык не тянул, поздно давать заднюю: — Потому что мне хотелось, — звучит отвратительно, — давно хотелось, — попытайся получше, — ну зачем люди обычно целуются, ковбой? — Без понятия. Но если обычно, то чаще при других обстоятельствах.       А с Адой были другие? Прикусывает себе язык. — У нас их нет. А ждать я не люблю, — продолжает, пока Леон не успел ничего ответить, — я к тому, что не надо за меня и из-за меня трястись с утроенной силой. Я же как-то до сюда дошел, а был тут раньше тебя. И, — добавляет настолько нехотя, что дураку все станет понятно, — если тебе не хочется больше ничего такого, я приставать не буду. — Я на миссии, — ни “да” и ни “нет”, тоже мимо правил, — и как часто ты собирался “приставать”? — усмешка настолько явная, что Луиса выбивает из колеи.       Кто бы мог подумать. И еще — Леон не спорит. — Составлю график и вышлю тебе для согласования. — Надеюсь, ты любишь американские горки, — слова складываются вроде бы в шутку, но звучат вымотано и выкручено — полностью гармонируют с едва не закатившим глаза янки, который смотрит на держащуюся на честном слове вагонетку с нескрываемым отвращением. — Ты серьезно. — Бывает, да.       Пока они наворачивают на рельсах мертвые петли, Луис очень роднится с несущейся на сверхзвуковой скорости деревянной коробкой — он тоже преодолевает тернистый путь на честном слове. Срывает голос — и от отдачи истошных распоряжений янки и от крика без особой смысловой нагрузки. Пару раз перед носом проносятся горящие стрелы, куски разнесенных в щепки досок и лезвие бензопилы. Но на нем — ни царапины.       Из своего комического амплуа не выходит, когда в кульминационный момент торможения отрывает к дьяволу рычаг. Откидывается на качнувшуюся в предсмертной агонии вагонетку, испепеляется под воющим взглядом янки и разводит руками. Только цирковой музыки на фоне не хватает. Почему-то не сомневается, что выживет. Не знает — почему.       Прыжок веры под знакомое “сейчас!”, и Луиса утягивает вниз, пока Леон в перекате приземляется на приличном расстоянии от края. Да, ему до него, как до луны пешком. — ¡Oye! Помоги-ка, ковбой.       Его хватают за руку и вытягивают из пасти пропасти, как будто он ничего не весит. Когда оказывается на коленях перед Леоном, на задворках сознания грозным голосом почившего Мендеса звучит: “El sacrificio de los impíos es abominación al Señor”.       Встает на ноги, покачивается и засекает, как спусковой механизм внутри янки приходит в движение, но дает осечку — убивает неуспевший оформиться жест. Не хочет трогать лишний раз (без дополнений) или не хочет трогать лишний раз, чтобы Луис не решил, что все еще рефлекторно слишком быстро на него переключается? Настолько много перекатывать в мозгу мысли о другом человеке, а не о лабораторном отчете опасно для здоровья — с непривычки можно получить нервный срыв.       Под ними проваливаются полы, над ними кружатся громадные жуки (как же он их ненавидит, раньше думал, что хуже насекомых ничего быть не может, но невидимые двухметровые насекомые…И все благодаря стараниям Исидро, будь он неладен), но, в целом, все проходит спокойно, если измерять их переебанной категорией спокойствия.       Заходят в лифт, становятся по разные стороны, и Луис беззастенчиво и жадно глазеет на янки, хочет выжечь каждый крошечный штрих у себя в сознании и боится не успеть. Тот, чувствуя блуждающее по себе невысказанное, неуютно ведет плечами, как будто борясь с желанием смахнуть его рукой. — Что?       Получается ответить с присноблаженной легкостью: — Ты красивый.       А твой английский, янки, убивает любое поползновение чувства.       Говорит очевидную вещь: два плюс два четыре, небо голубое — потому что только человек, начисто лишённый возможности трезво оценивать действительность, а еще — любого эстетического чувства, может заявить обратное. Не вкладывает в озвученное ни смыслом больше, ни смыслом меньше, вроде того, как иногда делишься с кем-то близким первым, что придет в голову, не заботясь о том, глупо оно звучит или нет. Ощущения забытые, дальние, эхом прилетающие из детства.       Оттого выходит чересчур интимно, не так, как если бы сказал флиртуя, с открытым вызовом и обезоруживающей улыбкой. Рано и неуместно.       Леон фыркает, бросает, но не добрасывает недоверчивость, которая в полете становится смущением. Оказывается, прямота, на которую у Луиса аллергия, пробивает янки, почти не встречая защиты.       Непонятно, что бы они делали с тягучей тишиной, заполнившей каждый угол и каждую щель, сгустившейся до состояния, когда тяжело двинуть рукой, если бы лифт не открыл своих дверей, давая ей возможность разлиться по каменному полу.       Луис бежит вперед, и ноги вязнут в ее остатках, но он упрямый и по-идиотски неунывающий. Поворачивается к Леону лицом, потому что хочется нести болеутоляющую несуразицу, а еще — держать в поле зрения. — Вот мы и выбрались из этой дыры, Санчо! И ветер свободы зовет нас! Раз уж мы здесь, значит почти…       Не слышит растерянного, через секунду — треснувшего голоса, который переспрашивает в надежде, что это не одно из банально заканчивающихся сюжетных ответвлений на его пути; слышит только свистящий и глухой звук удара, пришедшегося между лопатками. Не чувствует боли, но чувствует, что вот так — обидно. Падает лицом в землю, и тишина обволакивает его, шепча убаюкивающе.       Выныривает из нее в несколько этапов, ко дну тянут резкими и рваными рывками, но Луис упрямый и по-идиотски неунывающий. Кое-как заставляет себя встать и увидеть не трех Леонов и трех незнакомцев. Когда количество янки сводится к тому, которое мир с натяжкой в силах вынести, наводит пистолет на тоже сросшегося до единственного экземпляра... Краузера? Конечно, это он, стоило сразу догадаться по идиотскому красному берету, но было некспеху. Вкладывает в выстрел оставшуюся на дне каплю своей удачи.       Оказывается концентратом, потому что пуля откидывает лезвие, которое вот-вот совершит непоправимую ошибку против самой структуры мироздания. Главные герои не могут умирать в середине сюжета, и второстепенные персонажи нужны, чтобы не допустить такого развития событий. Пусть его жертвы Господу и покажутся мерзостью, но теперь хотя бы понимает, зачем шел до точки на карте, помеченной красным крестом.       Когда Леон поворачивается в его сторону, не понимает, сердце ноет, потому что отстукивает взахлеб свои последние удары или потому что видит слишком много переплетенных чувств, которые вьются роем вокруг янки.       Ну же, подмигни мне, querido, ничего страшного, просто царапина.       Во рту привкус железа и нерожденного “как я и думал”. В висках стучит, но маузер не опускает упорно, смотрит на отморозка напротив. Если бы взглядом можно было убивать, тот бы уже умер самой страшной из возможных смертей. Но пока лишать жизни можно только тривиальными способами. Например, ножом в спину.       Краузер ухмыляется, не удостаивает его даже звуком и бесшумно исчезает в тенях. Луис тяжело оседает на землю, а Леон, споткнувшись, подползает к нему, держась за живот. Начинает суетиться — не свойственно и портит образ — просит молчать, а он думает только об одном — когда был в Вене, наткнулся в ее переулках на одно кафе: ничего особенного, но ему запало в душу. Янки бы там понравилось. Может быть. Вместо — говорит о девушках, хуевой жизни и пытается всучить ключ от лаборатории. Потом закуривает третью.       Еще и куртка порвалась.