Время не проблема

Айвз покупает для Нила кофе — случайно. Не выспался, переключил утренние сборы и дорогу до «работы» на автопилот, а теперь стоит на пороге своего нового кабинета с двумя стаканчиками в руках и напряженно хмурит брови, пытаясь вспомнить, как это вышло. Как это вышло и что, черт побери, теперь с этим делать. Решение — как всегда — нужно принимать быстро. Мозг, за годы работы на Довод вытренированный запоминать все, даже то, что на первый взгляд не имеет никакого значения, услужливо подкидывает картинки: вот Айвз полночи ворочается на простынях в надежде, что беспокойные сны, шум вертолётов и грохот выстрелов оставят его в покое; вот поднявшееся из-за горизонта солнце встречает его ноющей головной болью и медленно-медленно закипающим в горле желанием на кого-нибудь наорать; вот утренний душ, неожиданный приступ тошноты от запаха лосьона после бритья и ярость от осознания, что предыдущим вечером так и не зашёл за новой упаковкой кофе. Последний раз он жил где-то помимо казармы слишком давно, чтобы самостоятельные походы за продуктами были хотя бы в топ-100 вещей, о которых ему приходилось помнить. Нил любил(т) кофе. Айвз за пару дней понял (как говорится, на горьком опыте): пока его мужчина не получит свою порцию кофе с утра, к нему лучше не подходить. А подходить очень хотелось. Хотелось прижиматься к нему, еще сонному, пахнущему порошком и немножко потом (Айвз отказывался выпускать его по ночам из объятий, как бы сильно Нил ни жаловался, что ему жарко), хотелось тереться об него носом, подныривать под большую-большую домашнюю футболку и по-котячьи устраиваться у него на груди. Нил всегда говорил, что Айвз напоминает ему огромного медведя: в его бесконечно теплых объятиях можно спрятаться, — но по утрам от всего мира прятался Айвз, потому что только тогда он мог себе это позволить. Если бы они по-прежнему жили вместе, Нил бы сейчас гладил его по голове, по очереди разминая пальцы, лениво сгибал бы то одну, то другую ногу в колене, тянул поясницу, очень неприятно похрустывая позвонками. С тяжелым вздохом Айвз ставит второй стаканчик Нилу на стол: пусть думает, что захочет, Айвз не будет оправдываться (и вовсе не потому что оправдание он так и не придумал). Айвз должен быть сильным, но этот мальчишка — мальчишка, все ещё верящий, что ему удастся сбежать от войны, спрятаться за бумажной работой в спецслужбе, — его главная (и единственная) слабость. Айвзу все равно, что он скажет. А Нил не говорит ничего, и Айвзу от этого проще: сделать вид, что ничего не было. Решить проблему, решив, что она не проблема вовсе. Игнорировать её до тех пор, пока детское любопытство не заставит повторить этот поступок снова: коснуться пальцем, поскрести, надавить, проверить прочность границы дозволенного. Айвз играет с самим собой, но свято верит, что всего лишь втирается новому коллеге в доверие. Иногда ему даже удаётся делать вид, что этот мальчишка, угрюмый и молчаливый, и его Нил, бросающийся ему на шею с разбега, — абсолютно разные люди, поэтому Айвз покупает для него кофе. Или делает в местной кофемашине, если в очередной раз не может сам с собой договориться, стоит ли сегодня вести себя как детсадовец, и не заходит с утра в кофейню. Нил пялится. Якобы невзначай обводя кабинет взглядом, он пялится — точно так же, как тогда в пустыне он пялился сам, — и Айвз не может сдержать улыбки. Нил прячется за мониторами, погружается в работу, концентрируется на словах, цифрах, координатах. На его столе много файлов — слишком много для человека, который через несколько лет начнёт бить других по рукам, если те попытаются записать хоть слово. Нил не отрывает глаз от своих мониторов, забывая моргать, и щёлкает мышкой (иногда спокойно, размеренно, а иногда так агрессивно, что у Айвза складывается впечатление, что вместо работы тот играет в видео-игры: танки или во что-то ещё, во что играют парни, помешанные на стратегии). Айвз не подходит близко, не ближе чем ширину офисного стола, но почти никогда не выпускает мальчишку из поля зрения. Как дикий щенок, как лисёнок Экзюпери, Нил позволяет Айвзу находиться в его личном пространстве, опасливо хватает принесенные ему стаканчики с кофе, будто боится, что, стоит ему обозначить этот поступок, это перестанет быть понарошку. А Айвз все никак не может отделаться от ощущения, что, вопреки всему, что ему так долго объяснял тот, другой Нил, вселенная все-таки вывернулась наизнанку. Он знает, что слишком рискует, вот так беззаботно играя с Нилом во флирт. Редкие проявления внимания, принимающие форму одноразовых стаканчиков в картонных ободках, чтобы не обжечь руки, — это абсолютный максимум, который он может позволить себе по отношению к коллеге-мужчине. Особенно, если за все те недели, что они провели в одном кабинете, слова, сказанные ими друг другу через рот можно пересчитать по пальцам. Особенно, если не закрывать глаза на то, что Нил порой как будто и правда дергается, отшатывается от малейшего прикосновения, всем своим видом показывая, насколько он раздосадован тем, что сидит не один. Особенно, если все-таки закрыть глаза и представить собственные руки у Нила на шее и его горячее дыхание на своих губах — Айвз прикусывает кончик языка, выдает все-таки вырвавшийся смешок за кашель, и тут же встречается с Нилом взглядом. — Все в порядке, просто подавился, — говорит Айвз, постукивая себя по грудной клетке, и улыбается чуть более очаровательно, чем следовало. — Будь аккуратнее. — Буду, не волнуйся. — Я не волнуюсь. — Хорошо. Айвз сдается, потому что прекрасно знает, как сильно Нилу хочется продолжать спорить. До конца дня они работают в тишине. Айвз напивается. Потому что у него есть деньги на алкоголь и свободное время, которое ему не на кого потратить. Потому что он взрослый мужчина и сам может принимать решения. Даже если они тупые. Объективно тупые. Их жизни двигаются в противоположных направлениях, и это незначительная на фоне всего остального, но все же причина, почему они никогда не могут быть вместе. Какой-то другой Айвз и какой-то совершенно другой Нил — возможно, но никогда не эти два. Он рискует слишком многим, когда подносит к губам диктофон и, собравшись с силами и досчитав от десяти до нуля, называет время и место и — спустя паузу, в которую он в очередной раз не может договориться сам с собой — «Ты нужен мне здесь». Что бы это ни значило. Нил из будущего не узнает, что случилось, пока не явится, ведь по этому сообщению совершенно не ясно: Айвз в опасности, в смертельной опасности, или у него так сильно зудит в штанах от долгого воздержания, что у него напрочь отказал мозг. Игры со временем — слишком опасная штука, но Нил, его Нил — чемпион этого экстремального вида спорта. Его Нил может быть в двух, трех, пяти местах одновременно, и у Айвза нет ни единого довода, почему шестым не может стать его холодная и слишком большая для него одного кровать. Его Нил много рассказывал о жизни в Лондоне: о маленьких плохо отапливаемых квартирах, су-мас-шед-ших счетах за воду и электричество, готовых сэндвичах, в спешке закинутых в рот по пути на работу. О том, как любил сидеть на траве в дальнем углу Гайд-парка, наблюдая за больше наглыми, чем ручными белками. И иногда за лебедями. Айвз гуляет по всем тем улицам, рассказы про которые когда-то слушал перед сном, и задаётся одним и тем же вопросом: где ты сейчас, Нил? Ведь этот Айвз и тот другой (местный) Нил имеют так много, так неприлично много шансов встретиться. А у Айвза нет ни единого довода вглядываться в лица прохожих, кроме разве что огромной и кажется, расползающейся все больше дыры в груди. Он бы давно подал в отставку, бросил все, что у него есть (впрочем, не так много) и хвостиком таскался бы за Нилом в его утомительных попытках спасти мир. Вот только Айвз сам зачастую не знает, перед кем именно он отчитывается. Очень сложно уволиться с работы, о которой практически никто не знает и о которой не существует ни одной записи, и самое глупое, самое отвратительное — эти приказы он может отдавать себе сам. Айвз из будущего (или прошлого) может вертеть более молодой и глупой версией себя как марионеткой, давно позабыв, насколько это было невыносимо. Айвз гуляет по промозглым улицам Лондона с бутылкой в бумажном пакете и едва ли убедительным оправданием собственного поведения. Сам не заметил, когда стал таким жалким. Как он оказывается во Франции, Айвз помнит смутно. Ещё меньше он понимает, как его в таком виде пустили на самолёт (ведь не мог же он ехать за рулём… Или мог?). Зато хорошо помнит крик, помнит, как Нил отчитывал его за безрассудство, и как ждал, когда у того закончатся слова. — Я сижу с тобой в одном кабинете. — Что? — Нил давится очередной претензией. — Каждый день я по десять часов сижу с тобой в одном кабинете, а ты на меня даже не смотришь. — Я смотрел, — шёпотом. Нил все-таки кидается ему на шею с разбега, и Айвз уже достаточно трезв, чтобы поймать его и устоять на ногах.