14 amaranths

* * *

      Это утро не должно было прокраситься в настолько патологически красный.       Императивно возвышенные над куполом недавно пробудившегося неба рамы продолжительных окон пропускали через себя ранний, практически чистейше-белый солнечный свет, формировали новую систему власти и подчиняли себе всё, до чего могли дотянуться. Затянувшаяся линия поверхности деревянного стола раздражала своей приверженно непоколебимой ровностью, изящнейшей образцовостью и трафаретностью. Раздражала бесчувственностью. Это то, чего Шерлок под нижним уровнем эссенции желал больше всего прямо сейчас, потому он злился на пустоту, сжимал влажные ладони в кулаки и старался дышать с той же идеальной ритмичностью, с которой дышали полосы брашированной древесины. Единственное, что приятно духу и глазу искажало эту каллиграфично выведенную идиллию — тарелка с заурядным завтраком, стоявшая недалеко от него, глупая и не знающая, кому именно окажется отдана.       Она уже не смердила, не отравляла тухлой гарью стены кухни так, как делала это раньше: ежедневные кулинарные эксперименты пошли детективу на пользу. Но он, честно говоря, был бы чертовски рад выслушать лёгкими запах той самой пережаренной яичницы-глазуньи, ведь она — безупречна в своём несовершенстве. В том несовершенстве, что смогло бы по-настоящему его понять, приласкать и утешить.       Равномерное тиканье узорочных настенных часов музицировало, осторожно касаясь самых тонких струн искривлённого рассудка, насмехаясь над его уязвимостью, инфантильно играясь и провоцируя ещё более громогласный беззвучный конфликт. Шум редко проезжающих мимо автомобилей лимитированных марок, отличных от которых в этом районе попросту нет, едва уловимые переговоры торопящихся на работу людей, погранично фальцетное пение птиц — ничего не упускалось из виду до предела настороженного слуха. Но Холмс-младший на подтёртой подошве тревожности вслушивался не только в это: судя по шороху за дверью чужой спальни, разрозненный от всечувствия жизни Майкрофт всё же очнулся, встал на ноги и даже нашёл в себе силы на то, чтобы начать ворошиться в шкафу. Знание того, что с минуты на минуту братец закончит своё дело и спустится на кухню к нему, — дьявольски пугало. Сжимало всё внутри.       Когда удары чужих ступней о кафель застались слухом слишком хорошо, Шерлок выпрямил спину, расслабил сосредоточенное лицо и рефлекторно сложил ладони у губ: попытался нарисовать хотя бы внешнюю невозмутимость. На подкорках сознания он понимал, что всё это — вдрызг бесполезно, ведь его невыносимо проницательный старший брат наверняка уже понял абсолютно всё. Возможно, в мельчайших деталях. Однако детектив не хотел сдаваться слишком быстро, потому продолжал совершать заведомо тщетные попытки прикрыть хотя бы самую незначительную часть яркого клейма случившегося с ним вчера.       Шаги в мгновение стали громче: давление на истёртые паутинки нервов резко возросло. Прежде, чем знакомый силуэт успел выглянуть из-за откоса кухонной арки, младший Холмс вмялся в стул чуть глубже и непреднамеренно сощурил настороженные глаза. Закутанный в бордовый халат Майкрофт сделал решительный шаг внутрь помещения, быстро обвёл брата взглядом и замер, дрогнув в слабой отчуждённой ухмылке. Всего на секунду. Но даже этого жалкого отрезка времени было более чем достаточно для того, чтобы в мозг поступила свежая информация, сообщающая о том, что этот добрый жест не предвещает ему ничего хорошего. Старший братец давно не улыбался. Это был первый раз за многие дни. И у него не было особо симпатичных причин делать это именно сегодня — после тяжёлого удара. После пролитой крови. После очередного свидания с породнившейся смертью.       Была лишь одна — и она воистину дьявольски страшная.       Но Шерлок изо всех сил старался не выявлять в своём поведении ничего подозрительного, потому переборол себя, ответил на зрительный контакт взаимностью и даже решился заговорить первым:       — Доброе утро, Майкрофт, — буднично произнёс он, пряча неровную вибрацию в своём голосе и стараясь не отводить сосредоточенный от нечитаемого лица брата взгляд. — Как ты?       В ответ послышалась лишь неторопливо скользящая вдоль глубоких швов кафеля полость молчания. Фальшивый напев птиц и проезжающих мимо машин резко смолк; создающие фоновый шум люди в миг упали с улиц в пустоту тишины. Всё это напрягало даже больше, чем дёрнувшаяся улыбка Майкрофта с давно нехарактерной ему ноткой надменности, вчитываться в трактование которой не хотелось совершенно. Он редко моргал, дышал шёпотом и стоял практически бездвижно; создавалось ощущение, что под его ногами простелилась мастерски отшлифованная алмазная твердь, поддерживающая его, вселяющая в него обжигающе-ледяное спокойствие. Застывшие на месте монотонные радужки, приспущенные веки и сжатые в тонкую линию губы — рассказывали Шерлоку нечто такое, во что он совсем не желал вслушиваться. Не желал, потому что и без того прекрасно знал, о чём именно зашла его немая, но чертовски громогласная речь. Однако он не подал на то виду, кое-как выдавив из себя кривоватую эмоцию недоумения.       Холмс-старший внезапно сменился в лице, вновь неприкрыто улыбнувшись, и спешно зашагал вперёд. Деланный уверенный образ детектива начал сыпаться по мере того, как действительная решительность, исходящая густым дуновением от чужого стойкого образа, подступала всё ближе к нему. Но он старался не вызволять брата из хватки глаз не только потому, что желал скрыть свой животный страх. Слегка влажные всклоченные волосы, без давно опостылевшей прилизанной укладки, — брат снял бинты, — слабо повязанный, почти что свободно болтающийся на истощённом теле халат, сочный мускусный аромат свеже нанесённого парфюма, манерная ровная походка и вознесённая к потолку покровительственная усмешка превосходства — почему-то только этим утром уловились его сердцем, как нечто особенное, заворожили своей естественной красотой. И это вызвало ещё больший страх.       Но отрицать невозможно: такой Майкрофт ему действительно чертовски нравился. Простой. Настоящий.       Залюбовавшийся Шерлок не сразу заметил то, что братец подошёл к нему совсем близко. Сладкий запах чистоты ударил в нос новой, намного более обильной порцией; захотелось придвинуться чуть ближе, но поддаваться притягательным мелочам было нельзя. Старший Холмс глубоко вздохнул, прежде чем подал свой хриплый изнеможённый голос: воодушевлённый вид совсем не клеился с его болезненным состоянием.       — Плохо, Шерлок, — на полувыдохе ответил он, осторожно сводя расстояние с братом до минимума. Майкрофт давно не вёл себя настолько свободно и складно. — Плохо, но уже лучше.       — Ясно, — необдуманно и коротко отбросил детектив, только теперь решившись отвести свой взгляд от чужих хитрых глаз, направив его в сторону — на тарелку с горячей едой.       Это был самый прозрачный намёк из всех, что он мог дать старшему брату сейчас, на высоте тревоги и неспособности говорить с привычной чёткостью, но тот пропустил его мимо себя. По какой причине, намеренно или случайно — не играло для него решающей роли в тот момент, когда Майкрофт растянул надменную улыбку ещё шире, сделал твёрдый шаг в сторону и остановился прямо за стулом. Прямо за его ровной спиной. Шерлок почувствовал, как чужой приторно мягкий халат выступил сквозь узорочные дырочки высокой деревянной спинки и потёрся о него где-то сзади. Хотелось думать, что дьявольски учащённый стук сердца не разнёсся эхом слишком далеко. Не уловился им. Желание резко обернуться и посмотреть на лицо Майкрофта в этот пугающе многозначный момент заполонило рассудок, но Холмс-младший не поддался ему, ведь слишком хорошо понимал: эмоциям сдаваться нельзя.       — Что с тобой? — осторожно подал свой голос он, упрямо не оборачиваясь и с трепетом ощущая, как сложенные у губ пальцы начали подрагивать чаще.       Старший братец даже при желании не смог бы не заметить этой слабости, но учтиво промолчал, не кольнул, так и не ответив на поставленный вопрос. Это настораживало. Когда недоверчиво нахмуренный детектив внезапно почувствовал мягкое прикосновение его тонких длинных пальцев на своих напряжённых плечах, умело леденящих кожу даже сквозь ткань рубашки, он рефлекторно напряг их ещё больше, вздрогнул всем спрессованным с обезумевшей тревогой телом и непреднамеренно поелозил на месте.       — Майкрофт, что ты делаешь? — уже чуть тише произнёс он, глухо поражаясь тому, насколько притягательно нежная кожа у брата на руках. Младший Холмс заметил это только сегодня.       Заместо ответа, политик с ещё большей деспотичностью вмял свои пыльцы в приподнятые плечи братца, медленно скользнул вдоль них и остановился у изящной шеи. Он уже привык вести диалог с тишиной. На почве обострившегося адреналина, набравшийся мнимой храбрости Шерлок захотел было обернуться, чтобы возмутиться чрезмерной наглости в действиях и в нагнетающем молчании Майкрофта, как неожиданно затерялся, противувольно скинув её на самое дно: не проронив ни слова, старший брат начал провоцировать его самым отвратительным способом из всех тех, какими мог бы. Массаж. Далеко не самый искусный, донельзя неловкий, бездарный и местами опрометчиво глупый. Но даже подобной тривиальной ласки было более чем достаточно для того, чтобы младший Холмс вывернулся наизнанку.       Осторожные движения ладоней братца успокаивали и пугали одновременно, возбуждали глубоко внутри старое, давно растворившееся в потоке времени чувство. Это лишь одна из мануальных техник, совокупность приёмов физического растирания, вибрации, давления, — но только не для него. Для него — давления не столько на ткани и органы, сколько на некогда ровную грань собственного достоинства, что всегда податливо дробилась во власти неумелого искусства чужих тонких рук. Шерлок понял, что Майкрофт лишь пытался вытащить из него информацию, подтвердить свои заведомо верные догадки, развязать скрученный в крепкий узел язык таким способом, не хотел давить бесцеремонными допросами на болезненную тему того, что произошло уж слишком недавно для этого — вчера вечером. Понял, однако никак не мог сопротивляться ему, ведь этот способ — и впрямь чертовски действенный. Приятный.       Несмотря на быстрое вразумление того, что всё происходящее — шантаж и насилие, младший Холмс невольно, слабо и совсем ненадолго, но всё же расслабился под интригующим влиянием нежных движений.       — Чем ты занимался вчера вечером? — рутинно начал подводить к главной точке накала Майкрофт. Так, будто никакого грязного подтекста в этом лживом полувопросе, ответ на который ему, очевидно, известен, — не было.       Скоро вняв истинный смысл отчуждённо ласково произнесённой братом фразы, детектив мгновенно обомлел, почувствовал, что вновь начал забывать о том, как правильно поддерживать театрально ровное дыхание. Не выдержав подложно заигравшего на струнчатых нервах «вопроса», что одним своим звучанием предельно явственно отвечал сам на себя, сложенные у губ пальцы непроизвольно разрезали воздух и обессиленно свалились на деревянную плоскость стола. Подметив это, Майкрофт не улыбнулся, а начал действовать тоньше: вновь до краёв залитый напряжением младший братец слишком быстро расклеивался для того, чтобы успеть сделать всё самостоятельно. Скрупулёзно и правильно. Мягко. Без последствий. Ведь политик, правда, не желал ему ничего плохого.       Он просто добивался честности.       — Шерлок, расслабь плечи, — с вкрадчивой нежностью попросил старший Холмс, ожидаемо ощутив под своими развязными пальцами вновь возросшую натужность в теле брата. — Расслабься.       Вперерез всему Шерлок напрягся только больше; каменные плечи рефлекторно задрались чуть ввысь. Сердце дьявольски сильно колотилось. Быстротечное желание судорожно сбросить с себя чужие руки, трусливо сбежать и запереться на дне преисподней боролось с пониманием того, что всё это — означало бы для него окончательное поражение. Он ещё не исчерпал все потенциальные возможности справиться с этой витиеватой проблемой, потому сидел абсолютно бездвижно, не собирался отступать и даже предпринял агоническую попытку успокоиться, набрав в лёгкие витающие в пространстве обрывки уверенности, тщетно впитав её пылинки в себя. Ведь он, хоть и со скрежетом, но уж слишком хорошо понимал: Майкрофт ни за что не остановится, а значит — деваться было попросту некуда. Нужно защититься. По крайней мере, попытаться.       — Вчера вечером… тем же, чем обычно. Спасал тебя, — наконец решился ответить на повисший в воздухе вопрос детектив, непроизвольно спустившись на вселяющий мимолётную надежду баритон лжи. Слова забивались тугим комом глубоко в горло, раздирали его изнутри, но он не возражал этой режущей боли. Избегал её.       — И только? — мягко игрался Холмс-старший, с деланным неразумением изогнув бровь.       Тугой ком в горле стал ещё больше; не выдержав рассекающей боли, младший Холмс судорожно сглотнул её.       — Да, — смято ответил он.       Майкрофт нисколько не поверил ему, и, честно говоря, никогда не собирался этого делать. Он знал всю правду в мельчайших деталях, знал, что братец слишком упрям и ни за что не признается в ней слишком быстро, знал, что заставить его говорить — чертовски сложно, потому позволил себе зайти дальше, стать чуть грубее, конкретнее. Позволил то, чего не позволял себе очень давно: лёгкий танец длинных пальцев медленно спустился вниз — к ключицам, а следом — к груди. Холмс-старший злонамеренно прижался к спинке стула животом ещё ближе; одурманивающий сладковато-пудровый запах одеколона проник сквозь полупрозрачную ткань рубашки и вбился в кожу. Вбился в мозг. Но миг — и невесомый танец неожиданно прервался, став грязным, земным, ударился о нечто совсем плотское и твёрдое — о пуговицу. Ловкие пальцы задорно игрались с ней, подтрунивали над её податливостью, но не собирались распутывать её. Пока что не собирались.       Мягкое тело Майкрофта немного подалось вперёд; его лицо мгновенно оказалось в интригующе критичной близи — у самого уха. От всего этого ноги и разум подкашивались, а по надсадному организму постепенно разливалось волнующее тепло…       — Шерлок, — почти что немым шёпотом начал политик, каждым щепетильно произнесённым словом пробирая мокрую спину до крупных мурашек. Он стал настойчивым. — Не лги. Признайся мне во всём. Я ведь…       — Мне не в чем тебе признаваться, — на пересечку лгал младший Холмс, перебивая, отчаянно впиваясь в пустую надежду, на глубинных подкорках оставшейся в нём трезвой перцепции прекрасно понимая, что даже самая убедительно скроенная попытка обмануть — в его каверзном случае абсолютно бесполезна.       Внезапно застопорившийся большой братец явно не был удовлетворён таким несерьёзным ответом. Однако ему хватило всего одного ничтожного мгновения для того, чтобы успеть прийти в себя и с прежней невозмутимостью возобновить натужные потуги к недостижимому. Потуги к тому, чтобы вытащить из непреклонного Шерлока хоть что-то внятное. Искреннее. Брат лгал настолько прозрачно, что даже его фальшиво ритмичное дыхание, наигранно прямой тон, язвительные ответы и мечущиеся взгляды предельно явственно прорисовывали сквозь себя всю неумело прикрытую правду. Майкрофт предпринял достаточное количество прочих способов обнажить её, прежде чем его пальцы разрешили себе больше и высвободили верхнюю пуговицу на рубашке младшего брата, фривольно пробравшись под её ломкую ткань.       Под урезанным весом обнажённого тела он просто обязан рассказать всё.       — Признайся мне, — уже не просил, а требовал Холмс-старший, по недосмотру спустившись на куда более ледяной тон.       Он лишь отстранённо поглаживал грудь младшего брата. В этом не было чего-то запредельно пошлого, но даже этой малости хватило для того, чтобы разливающееся по телу тепло сконцентрировалось в нижайшей точке из всех — в стремительно твердеющем пахе. То было тепло не столько вспыхнувшего животного желания, сколько больно зажжённого пламени ненависти. Ненависти к нему за эту чудовищную пытку. Ненависти к себе за неспособность выдержать её. Округлые движения Майкрофта почти что силой вынудили откинуться на спинку стула, непроизвольно уткнуться затылком в его живот, с жжением распространили на лице лёгкий румянец и окончательно сбили ритмичность в учащённом темпе горячего дыхания. Не выдержав давления навалившихся чувств, Шерлок устало прикрыл глаза и коротко облизал обсохшие губы.       Заигравшийся старший Холмс по невнимательности прочитал в этих развязных жестах послушность. Признание поражения. Застал бледный зелёный свет, сдержанно указывающий на предписанное дозволение к чему-то большему. Ошибочно. Его приятно щекочущие кожу ладони скользнули вдоль тощего тела ещё ниже — к втянутому животу, убивая на своём пути каждое томительно затягивающее процесс препятствие в виде ненужных пуговиц, раздевая, вслепую продираясь к самым запретным местам. Всё сильнее подогревая злость. Под влиянием вскипающих ощущений Шерлок стиснул зубы, судорожно впившись ногтями в стол. Когда белые пальцы старшего брата начали спускаться на самую грязную низость из всех, на которые только могли, детектив с определённой точностью осознал для себя: ещё немного, и он не сможет удержать всё в себе.       В отчаянных попытках затворить вытягивающиеся наружу ядовитые чувства, Холмс-младший резко схватил братца за ладони и предотвратил все его действия прежде, чем тот успел совершить их. Предотвратил его встречу со своим ноющим пахом.       — Хватит, — почти что вымаливал дрожащим от озлобленной горечи голосом он, с сокрушением понимая ничтожность собственного положения: его член встал твёрдым колом, а Майкрофт и не думал униматься. — Остановись. Не трогай меня.       В ответ — новый сток давящей на нервы тишины. Старший Холмс намеренно претерпел несколько её мгновений, прежде чем совершил нечто ещё более отвратительное. Нечто, что стало для него последним травматическим переломом. Надломленная линия его узких губ двинулась чуть вперёд, замешкалась, а затем бережно прижалась к чужой скуле: горячей, острой, будто высеченной из нагретого мрамора в высшей степени искусным ваятелем. Он опускал невинный поцелуй медленно, осторожно углублял его, проходился языком вдоль полой щеки и с тонкой кропотливостью старался сцеловать с брата гневную тревогу, хоть и на уровне подсознания понимал, что это — провоцирует её только больше. Когда поцелуй перестал быть слишком детским, обернулся в требовательный и нацелился на куда более интересное место, Шерлок окончательно оборвал алую нить, сдерживающую его остервенелые чувства.       Сорвался.       Одним ловким движением высвободившись из крепкой хватки рук старшего брата, детектив отстранился, разъярённо вскочил со стула и собрался было развернуться в сторону, чтобы уйти. Молча сбежать. Исчезнуть и больше никогда не появляться здесь. Собрался, однако Майкрофт заблаговременно сочинил на это утро совершенно другие, намного менее приязненные планы: он среагировал быстро, схватил младшего брата за талию, приостанавливая все его действия и прижимая вплотную к себе — лицом к лицу. Шелковистый бордовый халат вмялся в тело, потёрся о кожу, взбудоражил и заставил замереть на месте. Вставший член упёрся в чужое бедро, лицо предательски залилось краской ещё гуще, а громкое дыхание участилось до финальной точки предела. Ноги свело судорогой. Однако благотворная реакция организма совершенно не клеилась с той, что запылала слепящем огнём в его подожжённом эмоциями разуме. Страх. Неподдельная ненависть.       Насупистый Шерлок прожигал спесивое лицо Майкрофта взглядом, полным кровавой враждебности, но тому, казалось, было всё равно. Его мутно-голубые глаза слепли в упрямом желании добиться взаимности, вонзаясь в чужие: знойные и желчные. Не собирались отступать. Ладони сжимали хрупкую талию крепче, цепко скользили вдоль неё и медленно спускались ниже — к тонким бёдрам. От разумения всей невесомой ирреальности происходящего Холмс-младший растерялся, практически забыл о том, что собирался уйти. Старший братец моментально словил эту растерянность и поспешил воспользоваться ей: подавшись чуть вперёд, он свёл расстояние между губами до минимума, сложил пальцы на поясе своего красного халата, наскоро распутывая его, желая избавиться от лишнего, провоцируя и тут же сбрасывая ненужную ленту на пол.       Только тогда, когда до соприкосновения их губ осталось всего одно ничтожное мгновение, Шерлок не столько понял, сколько восчувствовал бурлящим под влиянием бешенства сердцем: он никак не должен допустить продолжение происходящего. Окончательно накалился. Вырвал все таящиеся чувства наружу. Не рассчитав должную силу, он грубо оттолкнул старшего брата от себя прямо в стенку. Твёрдую. Кафельную. Такую, что при её повторном столкновении с головой кровь из плохо зажившей раны вполне могла хлынуть со свежей, намного более интенсивной обильностью, но он уже не думал об этом. Майкрофт ударился достаточно сильно; мучительно скулящая боль распространилась в области спины и затылка, однако даже это не останавливало его. Он ухватил младшего брата за талию прежде, чем тот успел шагнуть в сторону, сбежать и внять весь ужас того, что натворил. Властно навалил его тело на своё и попытался поцеловать принудительно.       Младший Холмс жалел о совершённом всего несколько мгновений: ровно до тех пор, пока вновь не ощутил на своих губах тягучую влагу — ласку строптивого языка. Он рефлекторно сомкнул их в тонкую линию, не позволяя проникнуть глубже, панически схватил старшего брата за волосы и не сумел удержаться от того, чтобы ударить его голову о стенку, отстраняя от себя, выбивая из него всё бесстыдство. Но Майкрофт не останавливался. Он знал, что Шерлок рано или поздно ответит взаимностью, ведь уже сделал это недавно — вчера вечером, потому пытался игнорировать его накалённую эмоциональную вспышку и после каждого нового удара упорно подавался вперёд, возобновляя циничный поцелуй. Единожды Холмсу-старшему даже удалось углубить его, проскользнуть языком между губ дальше, но взбешённый братец нацело не претерпел этой ласки. Вдолбил чужой затылок в стену с куда более яростной силой.       С такой, что рана на голове вновь открылась. Выступила кровь.       Слишком явственно ощутив жжение сочившейся жидкости откуда-то сзади, обуявший разум страх и резкую металлическую боль, Майкрофт издал мучительный стон и тут же остановил натужные потуги к тому, чего отчаянно добивался всё утро. Не потому, что больше не желал этого. Не потому, что испугался. Неподдельная причина была лишь одна: только теперь он определённо точно осознал то, что его младший брат — не просто слишком бурно упрямился, а в самом деле не на шутку рассвирепел. Это ошибочно затянувшееся прозрение вынудило смиренно замереть. Но было слишком поздно. Шерлок зашёл слишком далеко для того, чтобы уняться так быстро.       Его некогда кристально-чистые голубые глаза повязли в блекнувшем гное; яркий цветущий бутон поджёгся и высох. Стал рыхлым. Пустым. Он не видел ничего, кроме густой темноты, лишь чувствовал слепую ненависть, переливающуюся в опухших, хаотично пульсирующих венах, выстреливал её с каждым совершенным убийством и не думал о всей кошмарности вероятных последствий. Всполошённый Майкрофт на высоте обострившегося адреналина попытался отбиться, однако слабость и истощённое состояние собственного тела не давало сделать этого достойно, ограничивало свободу действий и тяготило ситуацию больше. Безугомонный младший братец всегда был намного резвее. В короткий момент боль затянула взор вязким туманом, усиленно потянула вниз, и старший Холмс, в момент ощутив на своём лице болезненно глубокий укол чужого кулака, обессиленно осел на холодную плоскость кафельного пола.       Из разбитого носа струился ручей бурливой крови, торопливо стекал к губам и рисовал уродливые кривые линии, встреливаясь солоноватым привкусом в язык. Расцвечивая полупрозрачную кожу на шее. Ввязшие в густой дым глаза опустели. Пульс сбился. Конечности адски ломило. Майкрофт чувствовал лишь разливающуюся жидкость, не мог найти в себе силы хоть на какое-то толковое действие, которое смогло бы по-настоящему ему помочь, потому медленно поднёс размякшую ладонь к своему перекошенному лицу и попытался стереть с него грязные багровые пятна, непреднамеренно размазывая их только больше. То ли обморок, то ли сон начал нерасторопно затягивать его во мрак своей безжизненной пресности, заставлял изнеможённо лежать на месте и не допускал до надломленного рассудка ни единой отчётливой мысли. Всё, что он, хоть и отчуждённо, но понимал — задыхающийся в эмоциях Шерлок больше не собирается нападать на него. Отшагнул в сторону.       Звуки затяжно смолкали. Глохли. Обескровленное тело размякло. На высоте полуобморочного состояния мир сжимался, становился тесным, однако даже это буйство не помешало старшему Холмсу уловить тугим слухом нечто, что взыграло на его расстроенных клавишах сердца финальный обесцвеченный аккорд.       — Да, Майкрофт. Я занимался этим вчера, — беззвучным эхом раздался придушенный бесчувственным дымом голос младшего брата. — А ещё я представлял тебя в тот момент. Ты это хотел услышать?       Словно сдерживаясь от чего-то ужасного, детектив стиснул зубы, свёл широкие брови в одну густую гряду, очертил изувеченного брата монотонным взглядом и презрительно фыркнул, разворачиваясь в сторону кухонной арки. Быстрые оторопелые шаги отражались от долготы стен и потолка грубым басом, бились о ледяные плитки, рамы, стёкла и ровные швы. Оттягивались куда-то совсем далеко. В ту крайнюю даль, в которую никак не должны были.       Последнее, что Майкрофт восчувствовал, прежде чем окончательно запал на нижайшую точку терпкого бенталя полусна — щелчок зажигалки и больно режущий уши хлопок входной металлической двери.