14 amaranths

* * *

      Тишина, мучительно давящая и пронзительная, влилась в их пропитанный жидкими багровыми пятнами темп. Единственная едва уловимая слухом мелодия — немой шорох воздуха. Искривлённо отражённые от суетливо рвущихся глаз простёртые стены блекло освещённой и насквозь пропахшей кровью спальни словно наваливались на них, не давали сделать ни единого прямого вздоха, сбивали давно устоявшийся ритм двугласных и никем неозвученных, но явственно слышных стреков постепенно гаснувшего единства духовных начал. Единства тел. Предательски сильную и как никогда несвоевременную дрожь в руках никак не удавалось усмирить. Лишённый чувств Майкрофт, напоминающий жемчужно-белую лилию, фривольно пускающую свои аккуратные лепестки вдоль протяжённости тёмно-зелёной травы — простыни, — наталкивал на по-настоящему порочные мысли. Совсем не те, которые в этот миг должны были быть у него на уме.       Внешние толчки содейственно резали внутренности сквозь кожу. Но он, честно говоря, уже давно не чувствовал этой боли, ведь не чувствовал её никогда. С приглушённой ноткой неловкости оседлав мокрые бёдра старшего брата, Шерлок нервными рывками вдавливал свои ладони в его грудь, непроизвольно щупал под собой то предсмертно редкий, то бешено хаотичный пульс и пытался вызвать в памяти все выветренные потоком времени знания о верном поддержании кровообращения. Только спустя несколько минут натужных попыток привести путаный ритм в относительный порядок, они начали оказывать, пусть незначительное, но всё-таки — влияние. Однако он не собирался останавливаться на достигнутом, желая пробраться к самой сути происходящего, внять, узнать, станет ли этот ледяной вечер конечным из всех.       Холмс-младший мог видеть каждый уголок его обнажённого тела во всех, по-своему ярких тусклых тонах, каждую большую и маленькую кофейную родинку, каждую ржавую веснушку на слабо опущенных плечах, каждый редкий волосок и даже большее, чем он себе раньше непреклонно позволял представлять. Потому изо всех сил пытался сконцентрировать своё внимание на сложенном в несколько раз обрывке стерильной салфетки, плотно прижатом к открытой ране головы и некрасиво впитавшем в себя красную сакральную жидкость. Бинт цвета слоновой кости поддавался умелым движениям тонких пальцев, кутался вокруг головы и фиксировал грязный платок ещё крепче. Детектив не позволял себе смотреть туда, куда на высоте подсознания желал больше всего. В сложившейся ситуации, это — уж слишком низко с его стороны.       Всё закончилось достаточно быстро. Пульс почти что безупречно стабилен. Кровотечение оборвано.       Он слезал с брата медлительно, осторожно, нехотя, с глубоко осевшим и неизменно подтрунивающим над подшатанными нервами жутким осознанием того, что случившееся — не столько испугало, сколько ублажило на темноте его днища нечто такое, во что Шерлок сам пока что не решался вчитаться слишком глубоко. Искрящийся взгляд до неприличия развязно изучал без сознания спящего Майкрофта, сосредоточенно скользил вдоль его бледного тела и словно пытался выбить на граните своей сознательной радужки этот несвычно незащищённый грубой тканью силуэт. Пытался выбить его так, чтобы он никогда не смог рассеяться в густоте воздуха, став прозрачной каменной пылью. Чтобы он никогда не смог забыться. Младший Холмс хорошо понимал то, что ему, вероятнее всего, стоило бы вызвать скорую прямо сейчас, свалить отсюда на край преисподней и наконец-то позволить раскислому брату поступить с собой так, как он всегда этого хотел. Понимал, но никак не мог позволить всему этому совершиться, ибо действительно чертовски сильно любил. Хоть и не всегда верил в это.       Предпочитал не верить.       — Майкрофт? — на подтёртой черте абсолютной немоты и едва уловимого шёпота произнёс детектив, не получая внятного ответа и всё твёрже убеждая себя в том, что братец — абсолютно отрешён от всякого восприятия жизни.       Это убеждение наводило на новую безумную идею. Однако он совсем не спешил поддаваться ей: рассудок звучал в несколько ощутимых заострённым слухом раз громче.       Поколеблясь в неоднозначных сомнениях несколько минут, Шерлок посмотрел на бездвижного Майкрофта в последний раз, помрачённо вздохнул и собрался было сделать шаг в сторону выхода, как неожиданно восчувствовал всем своим телом: воздух стал слишком тугим и неумолимо препятствовал любой, даже самой отчаянной попытке сдвинуться с места. Загнал в ловушку. Холмс-младший не сразу понял, что противувольно застрял в ней мёртвой хваткой; тонкую кожу на его уязвимой шее, хрупких запястьях и по-королевски изящных щиколотках обжёг холодный металл. Всё тело сковалось. Под действием вибраций внутреннего ужаса ладони сжались в кулаки настолько сильно, что костяшки пальцев побелели до предела возможного. Ужаса перед осознанием того, что эта идея — в какой-то неуловимый момент перестала казаться ему такой уж безумной. Её наигранно лёгкая мелодия проникала глубоко — в бурлящий мозг, обволакивала нервные окончания, и Шерлок с мерзко звучащей, расстроенной клавишей презрения к самому себе сдался ей, осторожно развернувшись к брату.       — Майкрофт, ты спишь? — вновь подал свой тихий низкий голос он, только спустя растянувшийся миг со смущением начиная понимать, насколько глупо и бессмысленно прозвучал его полувопрос. В ответ, как и ожидалось, застала лишь абсолютная пустота тишины.       Из груди непроизвольно вырвался подмятый стон. Несмотря на настежь распахнутое окно и устоявшуюся влажную свежесть в широких, свободно дышащих лёгких помещения — становилось адски жарко. Мужчина поджигал себя изнутри невидимой зажигалкой, безуспешно пытался убить только что подожжённую ей сигарету ненависти о ломкие кости рёбер, презирал себя, злился, ведь слишком хорошо понимал: то, что он собрался сделать, слишком неправильно. Омерзительно. Однако приторность мимолётного желания оказалась намного слаще всего прочего, и детектив поддался этому вкусу, глухо опускаясь на постель рядом с братом. Единственное, что хоть сколько-то успокаивало его взвинченную совесть — как никогда уместная неспособность Майкрофта прочувствовать происходящее.       Мгновение — и Шерлок прилёг рядом с ним, затаив дыхание. Боясь шелохнуться слишком громко.       Он не собирался делать чего-то непристойного или пошлого, боялся даже думать об этом и боролся с желанием врезать себе крепкую напропалую пощёчину каждый раз, когда невольно ловил себя на подобной низости. Но и полностью отклеиться от неё, болезненно пропустив сквозь себя все потаённые мечты в темноту узкого коридора, — не представлялось для него приятной идеей. Младший Холмс допустил недопустимую ошибку, не припрятав её на самый нижний уровень из всех доступных ему. Он обязательно пожалеет об этом. Но ему, честно говоря, было всё равно. По крайней мере, сейчас. С тяжестью отбросив груз давящих на рваное сердце сомнений, Шерлок придвинулся к Майкрофту чуть ближе, медленно повернул грузную голову в его сторону и очертил внимательным взглядом проглянувшийся светом профиль лица. Опущенные венчатые веки, некрасиво покрывающие дымчатые радужки, вытянутый нос с горбинкой, огромные впадины испытанной боли под глазами и вбрасывающая холод молочная кожа — всё казалось чем-то незнакомым в настолько критичной близи. Взбудораженный новым знакомством взгляд без преднамеренного умысла скользнул чуть ниже — к шее, а затем — к груди.       Он остановил себя только тогда, когда до его потенциального контакта с обнажённой областью чужого паха осталось всего одно ничтожное мгновение.       Резко одёрнув себя на басовом полутоне сознания, детектив панически отвернулся в сторону, выдохнул в заполненное прохладой пространство всё скопленное за невыносимо медленно тянущуюся секунду внутреннее напряжение, а затем тут же развернулся обратно: возражать старательно вырывавшимся наружу эмоциям было слишком сложно. Невозможно. Ладонь бессознательно потянулась вперёд, и Шерлок, прежде чем успел в полной мере внять то, что произошло, бережно коснулся впалой леденящей щеки старшего брата. Ласковые движения заострённых костяшек пальцев словно пытались стереть с его застылого лица всю мерзкую духу болезненную бледность и сухощавость, слабую утлость, рисовали аккуратные округлые линии и закрашивали каждую малозначительную, ранее никогда несвойственную ему неточность. Он наблюдал за Майкрофтом с тем же восторгом, с каким обычные люди наблюдали бы за самыми величественными произведениями искусства.       От постепенного осознания происходящего где-то внизу разливалось тепло.       Покрытое интригующе приятной дрожью тело немного подалось вперёд. Холмс-младший не сразу заметил то, что склонился над бесцветным лицом братца совсем близко. Настолько близко, что этого расстояния было более чем достаточно для того, чтобы ощутить его плохое неровное дыхание на каждой крошечной морщинке своих трясущихся губ. Развязный возбуждённый взгляд с пока что непризнанным им грязным развратом изучал, щупал и слушал практически неуловимый шёпот давно выученных им наизусть очертаний тощих щёк, ямочки на подбородке, изящных тонких бровей и нескольких неброских родинок, расположение которых отточено в его памяти в плоть до каждого миллиметра. Всё это куда больше походило на безумную одержимость, нежели на обыкновенный человеческий здоровый интерес. Когда широкие зрачки резко сфокусировались, ударились о гранит светло-розовых и тонких, как нарочно непристойно приоткрытых губ, Шерлок окончательно забылся и не сумел удержать себя.       С неожиданностью, насквозь прорезающей самые уязвимые уголки залитого кровью сердца, он панически осознал, что на секунду перестал отчётливо видеть яркую нить ненависти к брату за эти чувства, а главное — перестал видеть яркую нить ненависти к самому себе. Внутренняя замочная скважина впервые за многие годы слегка приоткрылась. И этого слегка — было достаточно. Младший Холмс прорывался сквозь вязкий воздух, усердно устремлялся вперёд, дотягивался до чего-то слишком высокого, почти что неизвестного ему и только теперь по-настоящему достижимого. Он настороженно, не закрывая глаз и заглушив слишком громкий шум дыхания, прижался к сухим губам Майкрофта своими. Облизанными. Влажными. Всего на одно жалкое мгновение, совсем не опошлённо, даже по-детски наивно и сладко, но при этом горько и по-взрослому пошло. У брата чертовски вкусные губы. Неиссякающе долгий поцелуй закончился так же быстро, как и начался. В момент. В тот же, в который замерла вся их спрессованная воедино сущность.       Раскрасневшийся, неровно запыхавшийся Шерлок судорожно оторвал голову от объекта бездумно осуществлённого греха, надрывно обвёл его взглядом и резко отпрянул чуть дальше в тот миг, когда застал на нём угрожающий признак осознанности: мелкую дрожь в ресницах. Он не знал, как стоит трактовать эту «реакцию», потому испугался и в нервном темпе поспешил слезть с постели. От навалившегося смущения за содеянное тело бросило в горячий пот. Снизу стало совсем жарко. Детектив больше не смел смотреть на опороченного им же самим по несчастливой случайности обнажённого Майкрофта, не смел смотреть на свой бесстыдно вставший член и на властно возвышающиеся над ним продолговатые стены царской спальной комнаты. Не смел оставаться здесь ещё дольше. Ватные ноги предательски подкашивались, спутываясь, затрудняя каждый шаг, ладони потели, а в брюках становилось всё теснее. Уходить совсем не хотелось, однако Холмс-младший слишком хорошо понимал: он не умеет сдерживаться и в покровительстве распущенной слабости способен на всё что угодно. Способен на нечто непоправимое. На нечто безумное. И ему нужно было уйти прежде, чем это «нечто» — успеет вырваться наружу.       Аристократично бледные пальцы сжали узорную ручку высокой дверцы, ловко дёрнули за неё и разверзли перед пошатывающимся мужчиной неширокий проход в чёрный провал пустого коридора. Но не успел он окончательно вышагнуть вперёд и беззвучно прикрыть за собой дверь, как тут же опёрся о неё спиной, обессиленно осев на ледяной пол. Дыхание частое. Заряженному организму было по-прежнему дьявольски жарко. Только теперь, оставшись наедине со своими желаниями, он понял, что всё ещё не готов к ним. Пока что не готов.       Шерлок давно привык пренебрегать этой низкой и недостойной его потребностью, ещё в совсем юном возрасте, когда впервые ощутил в своём разрозненном разуме, в свежем сердце и в нетронутом грязью пахе приятную тяжесть после той самой многократно распроклятой им «ласки» подвыпившего старшего брата — насильного и глубокого поцелуя. Когда дело чудом не дошло до самого настоящего животного изнасилования, которого на самом нижнем уровне своего психопатичного подсознания он хотел больше всего остального. Холмс-младший не мог смотреть в зеркало после случившегося несколько месяцев подряд, видя в отражении недоведённое до конца беспутство во всех мелких деталях, не мог перестать истязать своё тело и душу, не мог смириться. Не мог перестать любить и хотеть. Он никогда не прикасался к себе — это его протест, длинною в жизнь, что только сегодня вечером на этом чёртовом кафеле, спустя многие годы бессмысленной выдержки начал давать действительно серьёзные сбои.       Хронически одинокий дворец, пропитанные пунцовой кровью стены, прозрачный и божественной высоты потолок, жалкий, пугающе скованный на смертельной крайности ИБС братец — изменили его. Сделали беспомощным. Запертым. И ему впервые стало хорошо от ощущения собственной слабости.

Шерлок проиграл.

      Раскалённая рука больно разрезала ледяной воздух, легла на рельефную грудь с выпирающими сквозь тонкую ткань рубашки сосками и скользнула вдоль тела вниз — к твёрдому члену. Новая волнующая эмоция вбилась в обжигающе-горячие подушечки пальцев. Он не имел ни малейшего понятия о том, как обычные люди занимаются мастурбацией правильно, потому прикрыл глаза и развёл дрожащие ноги чуть шире, открыто отдаваясь предвкушающим ощущениям. Небольшая пуговица на узких и ненужных брюках живо распуталась из душащей петли; разъехавшаяся молния издала свойственное ей неровное, мерзкое уху дребезжание. Запустив ладонь под слои тканей глубже, младший Холмс безотчётно решил для себя: он сделает лишь необходимое, утолит жажду и не позволит себе зайти слишком далеко. Однако спустя ничтожное мгновение он с трепетом понял, что этого лишь — критически недостаточно. Сдерживаться никак нельзя.       Он стянул с себя неприятно липнувшие к бёдрам штаны и неряшливо отбросил их в сторону, судорожно надеясь на то, что сможет остановиться хотя бы на этом. Но миг — и этого уже чертовски мало. Совсем скоро вся одежда, прикрывающая нижнюю часть его тела, оказалась вольно разбросана где-то вокруг. Младший Холмс выдохнул из дрожащих лёгких все сомнения и расслабленно откинул голову, больно ударяясь затылком о деревянную поверхность двери. Тонкие длинные пальцы обхватили давно окрепший, истекающий прозрачной смазкой орган и начали совершать неторопливые движения вдоль него; учащённое дыхание окончательно сбилось, а подавлять неуступчиво вырывающийся из груди стон становилось всё сложнее. Шерлок попытался было вызвать в памяти хоть какие-то образы, которые он нашёл бы сексуальными, как тут же с ужасом понял, что единственная чётко выявившаяся перед его глазами предельно яркая картина — Майкрофт. Спящий. Обнажённый.       Холмс-младший, правда, попытался стереть, смять, выбросить его из своего туманного сознания прежде, чем поддался соблазну грязного воображения.       Темп движений ускорился. Он бессознательно представлял то, чего хотел, но не совершил сегодня вечером. Представлял то, чего абсолютно точно никогда не совершит. Представлял, как вжался в узкие губы старшего брата и не отпрянул слишком быстро, упрямо углубил поцелуй, преобразовав его в нечто совсем неприличное, представлял, как не стал сдерживаться, расщупал и приласкал его в тех ранее недоступных местах, в которых желал этого больше всего. Как Майкрофт очнулся, ответил долгожданной знойной взаимностью, подчинил, взял дело в свои искусные руки и довёл всё происходящее до финальной точки предела. Представлял, как холодные пальцы обожгли его горячую кожу, распробовали везде, где можно и везде, где нельзя, вытворяли нечто такое, отчего ноги подкашивались ещё больше. Шерлок представлял это и ничего не стыдился, ведь понимал: всё это — невозможно, и от того — хорошо.       Свободная рука одним резким движением содрала верхние пуговицы на невозможно душной рубашке, с треском разбросав их по кафелю, пропуская в организм недостающий прохладный кислород и обнажая уязвимую грудную клетку: детектив задыхался от наслаждения. Худые колени разъехались в стороны ещё дальше друг от друга; щёки разгорелись так, что он мог с лёгкостью заглотить исходящий от них жар через пошлым образом приоткрытый рот. Он больше не думал о том, что братец мог в любой момент прийти в себя, увидеть в дверной щёлке над полом его извивающуюся под тусклым лунным светом тень, услышать несдержанные выкрики грязного удовольствия и моментально внять, что происходит. Но Холмс-младший слишком быстро забыл значение слова «контроль», чтобы успеть заткнуться, потому перестал считаться с возможными последствиями.       Протяжные оголтелые стоны следовали один за другим; тело сводило лёгкой судорогой. До финала остались несколько последних рывков.       Ускорив свои движения до предела, в бешеной погоне за оргазмом, Холмс-младший прикусил губу так, что на месте болезненно сильного укуса выступила тёмная кровь. Её неприятный металлический привкус отразился на языке и ударил в горло, однако он не акцентировал на этом особого внимания и отбил липкие условности, ведь был всецело погружён в нечто другое. Нечто, что будет готово завершиться прямо сейчас. За мгновение до того, как Шерлок протолкнул разбухший член через свой трясущийся кулак в последний раз, он почти что ощутил заместо него чужой — твёрдый и незыблемый кулак Майкрофта, обычно громогласно ударяющий по офисному столу, а в этот миг — по его плоскостной гордости. Ледяной сплав платины — кольца, — проехался вдоль горячей кожи блекло-бордового органа, и оргазм тут же настиг его, накрывая с головой. Он не сумел удержать стон в себе в тот момент, когда вязкая белая жидкость резко извергалась наружу, произвольно расплескавшись вокруг: на недавно выстиранную одежду, голые ноги и пол.       В натужных попытках привести хаотичные обрывки мыслей в порядок, Шерлок кое-как сгладил неровное дыхание и распахнул глаза. Даже на то, чтобы подняться, — совсем не оставалось сил. Сердце дьявольски трепыхалось, откликаясь тихим стуком в пульсирующие виски. В только что сожжённой голове стало совсем темно и пусто. В нос втиснулась гарь. Только спустя несколько минут абсолютного молчания, укрытый на подкорках встрёпанного сознания стыд за содеянное шёпотом выступил на поверхность, но младший Холмс легко отбился от него, прикрыв залитое острой краской лицо грязными руками. Думать о последствиях уже не было никакого смысла. Он не должен был этого делать. Он опоздал.       Всё, что ему по-настоящему оставалось — судорожно надеяться на то, что полуобморочный сон брата — являлся достаточно неприступным.       Являлся неподдельным.

* * *

      Когда Шерлок в лихорадочной панике прибирал после себя, он старался смазать каждую, пусть даже ошибочно показавшуюся ему чем-то неоднозначно подозрительным мелочь и пятнышко, вымывал запачканный кафель начисто, готов был сжечь, выбросить куда подальше едва заметно надорванную рубашку и слегка смятые брюки только ради того, чтобы у Майкрофта не возникло и малейшей капли неподатливого тумана подозрений. Он провёл в мёрзлом душе несколько часов подряд, смывая не столько с тела скопившейся на нём пот и грязь, сколько со своей не менее порочно запятнанной совести нечистые отголоски случившегося. Плотная, пробирающая до крупных мурашек ледяная вода сбрасывалась сверху густым потоком, тяжело давила на напряжённые плечи, заставляла их беспомощно опуститься и отдавалась противным эхом в бдительно настроенный слух. Холмс-младший периодически приглушал шум крана, настороженно вслушиваясь в движения за дверью. До дрожи в поджилках боясь того, что братец по жестокой нечаянности его обнаружит.       Лишь тогда, когда мучительное давление мокрых стен, отражающегося о блестящий пол потолка и грузной воды стало уж слишком невыносимым, он дёрнул за рычаг и нерасторопно вышагнул из тесной кабинки. Первая попавшаяся под руку донельзя неприметная одежда некрасиво легла на его влажную кожу и собралась в мелкие морщинистые складки. Брезгливо посмотрев на своё отражение в зеркале, младший Холмс с большим трудом сумел удержать себя от того, чтобы не вскрикнуть так и наровившееся сорваться с языка удручённо обессиленное ругательство. Тёмные круги под красными невыспавшимися глазами, предательски сохранившийся лёгкий румянец на впалых щеках, совсем по-другому, несвойственно его обычной причёске торчащие пряди измокших чёрных кудрей — абсолютно всё его выдавало. Отчаянные попытки умыться, растрепать волосы и привести себя в привычный брату вид обернулись полным провалом.       Скоро поняв, что это — совсем бесполезное дело, он глянул в зеркало в последний раз, глубоко вздохнул и, поколеблясь несколько нестерпимо долгих секунд у двери, беззвучно вышел из ванной комнаты.       Конечно, Майкрофт с лёгкостью поймёт, что произошло. Просто не сможет не понять. И Шерлок заведомо, ещё до того, как почувствовал явственно будоражущий разум прилив тёплой крови где-то снизу — осознавал это. Однако он не спешил сдаваться этому непрошенному знанию слишком быстро, упрямо продолжая совершать немысленно старательные потуги к тому, чтобы поправить нечто совершенно непоправимое. Детектив не решился зайти в спальню брата, опасаясь самого худшего, и лишь молча ушёл к себе, чувствуя, как каждый совершённый им натужный шаг стремительно втягивал его куда-то вниз — на нижайшую из глубин бесконечной, залитой тягучим чёрным ядом пропасти.       На каменной почве новых чувств за всю ночь заснуть так и не удалось. И вряд ли удастся впредь так же, как раньше.