В алом цвете коммунизма

Кажется, всё… налаживалось. И это был самый лучший конец для этого безумного дня, за который произойти успело буквально… всё, что только могло. Сумерки окончательно опустились на Предприятие 3826, и вместе с солнечным светом словно ушла какая-то тревога. Нечаев позволил себе верить, что почти всё уже – позади. Позволил себе расслабиться хоть немного. Его тело, его душа только этого и ждали. И мысль о том, что скоро всё наконец-то будет хорошо, стремительно расползалась по сознанию. До «Павлова» добрались без проблем, да и в нём тоже особых сюрпризов не было. Разве что Шток и Петров зыркали друг на друга крайне недружелюбно, что неудивительно, да Элеонора поглядывала на присоединившуюся к ним парочку с крайним недоверием. Но… В принципе, и того, и другого следовало ожидать. Как только они вернулись, Захаров тотчас же «похитил» всё внимание Сеченова, обсуждая с ним план их дальнейших действий. Нечаев снова на короткое время остался предоставлен исключительно самому себе и собственным мыслям. И ему показалось, что за сегодняшний день его впервые посетила умная, хорошая и правильная мысль: как только всё это закончится, нужно поговорить с Дмитрием Сергеевичем. И пускай тот уже делает выводы, какие хочет. Мысль эта пришла совершенно неожиданно. Конечно, то же самое ему весь день агрессивно доказывали и Харитон, и Элеонора, но это всё было не то. Теперь же сам майор чувствовал острую необходимость этого разговора. Потому что… неопределённость – слишком уж жестокая штука, чтобы надолго с ней заигрываться. Особенно теперь, когда он вроде что-то и знает, а вроде – ничего толкового. Самая настоящая неопределённость, другая, не такая «подвешенная», как раньше. Теперь она изгложет изнутри, если не прояснить всё раз и навсегда. Нечаев просто не мог набрался смелости несколько лет, чтобы и себе, и Сеченову признаться, как будто эти слова, которые теперь рвались с языка, послужили бы началом конца. Стали бы его уязвимостью, слабостью, с которой он никогда не сумеет справиться. А теперь… Всё изменилось. А если не всё, то слишком многое. День сегодня выдался такой… располагающий, что ли, к подобным дискуссиям. Кому-то показалось бы, что момент был совершенно не подходящий, не уместный, но Серёжа был убеждён, что в этом дне нужно было поставить подобную жирную точку. Обо всём этом Нечаев рассуждал, пока со стороны наблюдал за активной дискуссией Сеченова и Захарова. Они даже не спорили, вопреки каким-то странным ожиданиям П-3, а просто накидывали одну идею за другой. Когда же просто наблюдать за этим «немым фильмом» Нечаеву надоело, он откинул голову назад, запрокидывая её на спинку дивана, на котором сидел, и прикрыл глаза. А потом… сам не заметил, как провалился в полудрёму, даже несмотря на окружающий его гул голосов. Глаза майор открыл, когда вокруг стало заметно тише. Он и не заметил этого плавного перехода к тишине, поэтому теперь она как-то резко била по ушам. Как будто… резко стало пусто и «неправильно». Но «неправильно» было только до определённого момента. Нечаеву казалось, он остался один, пока остальные решали важные вопросы, а ему дали возможность наконец отдохнуть. Но он… ошибся. В комнате майор был не один, как думал изначально. Проморгавшись, Нечаев присмотрелся к силуэту, сидевшему почти напротив него, только чуть левее, повнимательнее. Сеченов. Это был Сеченов! Честно, Нечаев совсем не понимал, что тот тут делает. Он же сейчас должен был разбираться с Молотовым и его «революцией». Или… Неужели, он проспал так долго, что всё уже закончилось?.. Да быть такого не может! – Надеюсь, в твоих глазах я не похож на маньяка из-за того, что наблюдал за твоим сном, – мягко улыбнулся академик. С Нечаева сон как рукой сняло. В мыслях – только одно: «Сейчас или никогда». Момента лучше может за всю жизнь не представиться. – Дмитрий Сергеевич, – выдохнул майор, пока не успел передумать. – Мне нужно кое-что вам сказать, пока мы одни. Сеченов кивнул: – Мне тоже. Я знаю. – Увидев удивлённый и непонимающий взгляд Нечаева, он пояснил: – Я всё слышал. Там, в «Челомее». Я слышал каждое твоё слово, даже когда ты подумал, что я уже отключился. – Сеченов говорил мягко, слабо улыбаясь. И, казалось, он хотел ещё что-то добавить, но сделал паузу исключительно для того, чтобы майор переварил уже услышанное. Эмоции сменялись на лице Сергея с огромной скоростью: немой вопрос, осознание, смущение и почти паника. Нечаев буквально чувствовал, как «вспыхнул», услышав эти слова. Почему-то в голове мелькнула мысль, озвученная на манер Элеоноры: «Краснеешь, как флаг Союза, милый!», и от этого стало ещё больше не по себе. Эх, как знал: надо было язык за зубами держать тогда! И вот, преисполненный было решимости, сейчас Нечаев вновь готов был спрятаться за свою «броню» молчания. Может, неопределённость не так уж и страшна? Открытость – куда страшнее. – Но я не договорил, – вновь напомнил о себе Сеченов, вырывая майора из его хаотичных мыслей. – И я хочу быть честен: я говорю это не для того, чтобы смутить тебя или пристыдить. Я говорю это, потому что чувствую то же. Кажется, слова давались ему не очень легко. Точно так же, как и Нечаеву. Прав был Харитон: они слишком похожи. В физике притягиваются противоположности, но в жизни… В жизни всё иначе. В жизни подобное тянется к подобному. И дополняет его. Две непохожие частички никогда не станут по-настоящему единым целым. Харитон им обоим задолго до этого разговора сказал, что их чувства взаимны. Но сейчас, когда они услышали это из уст друг друга… Ощущалось оно совершенно иначе! Осознание взаимности – это как в жаркий летний день опуститься в приятную прохладу водоёма. Как сгореть в огне и возродиться снова. Как обрести настоящий дом после долгих скитаний. А любить – это смотреть в глаза напротив и видеть в них целый мир. В глазах, которые теперь, не сдерживаясь, смотрят с огромной нежностью и любовью. Любовь, вообще, штука сложная. Неизученная, непредсказуемая, живущая по своим законам. Её невозможно предугадать. Возможно, конкретно любовь зарождалась именно сейчас, но искра между этими двумя промелькнула задолго до этого момента. Просто огню разгореться они позволили только сейчас. У них ещё куча времени, чтобы поговорить. Но самые сложные слова уже были сказаны. Возможно, вся интимность этого момента была бессовестно нарушена двумя непрошеными наблюдателями. Элеонора и Харитон, только что закончивший вести переговоры с партией, осторожно, из-за угла наблюдали за происходящим. Нельзя так, конечно, но что уж поделать! Они вдвоём уже слишком долго видели взаимные чувства этих двоих, чтобы сейчас их не съедало любопытство. – Я думал, они никогда не поговорят. Женщина согласно кивнула, не сводя глаз с разговаривающих мужчин. Она выглядела такой довольной, словно только что выиграла в лотерею кругленькую сумму. Или как будто наконец сходила на свидание своей мечты. С Катей. – Я в ахуе, – честно признался Захаров. – Я тоже, – снова кивнув, отозвалась Нора. – Такое иногда бывает.