В алом цвете коммунизма

– Как ты вообще убедил Кремль в том, что Молотов мутит воду? – поинтересовалась Элеонора. Они с Харитоном, утолив своё любопытство, оставили «влюблённых голубков», как выразилась Нора, без свидетелей. Но теперь у женщины появился новый интерес – разговор Захарова с партией. Тут дело пахло неплохой такой историей! А Элеонора очень любила подобные истории. Ну и как она могла не спросить? К тому же Элеонора «пользовалась» тем, что они с Харитоном были в довольно неплохих отношениях. Даже не так, они были в довольно хороших! Каким чудом эти двое вообще смогли поладить, с их-то характерами – загадка, но ведь подружились же! – Сам не знаю, – пожал плечами Харитон. На самом деле, скорее всего, знал: у него просто был дар убедительно говорить что угодно. Ну не мог он об этом своём таланте не знать. Особенно учитывая, что работало его убеждение почти на всех, лишь за редкими исключениями. – Факты им привёл, записи показал… Там сложно было не поверить. Ты сомневалась, что получится? Элеонора задумалась. Ненадолго. Действительно ли она сомневалась? Отчасти – да. Но когда им начало откровенно везти, она почти перестала это делать. Иногда полезно уметь верить в лучшее. – Всегда есть вероятность того, что что-то пойдёт не так, – философски заметила женщина. – Про Предприятие мы тоже все думали, что всё нормально будет. И что в итоге? Сам видел, сколько всего пошло «не так». И с Предприятием, и… со всеми нами. – Зато ты нашла девушку своей мечты, – устало усмехнулся Харитон. – А то так и ходили бы совсем рядом, так и не познакомившись. Элеонора засмеялась: звонко, легко и как-то заразительно. Не так «кокетливо», как делала это в присутствии других. Захаров мог порадоваться: с ним Нора позволяла себе быть настоящей, а не прятаться за тот образ, которым пользовалась постоянно. Такой она была… даже милой. Но мысленно она рассуждала о том, что это даже к лучшему, что такой её видели человека три, не больше. Иначе пришлось бы «убирать» лишних свидетелей этой её стороны. Возможно, думала она об этом в шутку, а возможно, и нет. Это же Элеонора, от неё можно было ожидать чего угодно. – Ну… Ладно, – фыркнула она. – Пожалуй, это – единственное, за что я могу поблагодарить Петрова и его сбой. И то не во всеуслышание. На самом деле, Нора правда радовалась тому, что всё получилось именно так, как получилось. Наверное, это было несколько… неправильно, учитывая, какой ужасной была вся эта история. Но, положа руку на сердце, Элеонора могла сказать, что не раз бывала в подобных ужасных историях. Эта стала просто… очередной в списке. Но в этой было и что-то прекрасное. Катя. В этой истории была Катя… От мыслей о девушке Элеонора вдруг «встрепенулась». Она… кое-что вспомнила. Маленькую деталь, из-за которой, вообще-то, с лёгкостью подписалась на бóльшую часть этого приключения. Муравьёва ведь обещала ей свидание! И, кажется, Норе только что пришла в голову просто гениальная идея, как они могут это самое свидание провести. Элеонора хотела устроить что-то особенное, запоминающееся, необычное! То, что пришло ей в голову, подходило по всем пунктам. Если… Если только всё пойдёт по сценарию, который она мысленно выстроила.

***

До момента, когда Элеонора реализовала свою задумку, прошло некоторое время. Их всех затаскали по своеобразным «допросам», пока шло внутреннее расследование. Результат этого самого расследования был очевиден: Молотову было не отвертеться. Да и Петрову, на самом деле, тоже. Но в случае последнего всё было не так однозначно, в силу его… «странности». И того, что творилось у него в голове. Сеченов и Захаров постарались. Уж кто знает, что им там в голову пришло, но они убедили всех, что того лучше отправлять не на эшафот, а в учреждение, где ему могли бы помочь со всеми этими бедами у него в голове. Но не государственное – потому что все они прекрасно знали, что из себя подобные места представляют. Сеченов даже под свою личную ответственность это всё устроил. Мол, исходя из соображений, что они сами создали этого «монстра», которого впоследствии легко было использовать. И академик хотел это исправить. Захаров пожаловался, что «Дима – неисправимый идеалист», но в итоге поддержал друга в его затее. А вот Молотову так не повезло. Его ждала куда менее приятная участь: судьба предателя родины. И вот тут-то уже он не отвертелся бы ни за что. Надо было видеть, в какой он был панике, когда понял, что всё раскрылось. Он пытался как-то оправдаться, валить вину на кого угодно другого, но Захаров в своём разговоре с партией учёл всё. И у Молотова не осталось и малейшей лазейки. Ну, это было просто идеальным завершением этой истории. А Нечаев ещё возмущался, что «этому мудаку ещё мало достанется». Ну, зная Серёжу, он бы действительно разобрался несколько жёстче, чем просто… пулями. Так вот. О планах Элеоноры на свидание. Изначально она планировала одно, но потом… Всё снова переменилось. Изначально всё было жутко банально, они просто проводили время вместе в нормальной обстановке, а не в постоянном опасении за собственные жизни. Сейчас, конечно, они не могли в полной мере проявлять свои чувства, общество не то чтобы было готово к подобному. Но им достаточно было и того, что они просто находились рядом друг с другом. Иногда взгляд мог говорить куда больше слов и быть более нежным, чем самые мягкие прикосновения. В конце дня Нора затащила Катерину снова на Предприятие. Удивительно? Немного. Катя просто не понимала, что та хотела ей показать здесь «этакого». – Куда мы идём? Нора, ну что за секреты? – улыбалась Муравьёва. – Что ты придумала? – Ничего такого. Это даже не я придумала. Просто… мне кажется это забавным. Катя фыркнула и закатила глаза. Допытывать Элеонору и дальше она не стала. Просто… смирилась, что та придумала что-то и не расскажет раньше времени, что это. Это «что-то» оказалось самой неожиданной вещью из всех возможных. Предприятие 3826 всегда было полно сюрпризов, но этот… Этот перебил собой их все. Нора привела их в один из комплексов Предприятия, к которым у неё теперь был почти неограниченный доступ. Катя совершенно не смыслила во всех этих научных разработках, но, как оказалось, этого и не требовалось. Углубляться в исследования было и не надо. Нора привела их в отдел, где занимались созданием самой необычной вещицы: ремшкафа, жутко напоминавшего… Элеонору? – Это… как будто ты? – в своей весёлой манере спросила Муравьёва. – Что оно делает? Элеонора чуть ли не сияла. Её почему-то жутко забавила и умиляла мысль о том, что её познания могли теперь использоваться таким образом. Это ведь делало её гораздо… полезнее. А Элеонора ведь ради этого и влезла во всю эту работу на Сеченова – чтобы полезной быть. – Я могу создать оружие из любых подручных материалов, – пояснила Нора. – И эта штука может. Ну прелесть же. Я, конечно, незаменима… – она фыркнула. – Но не могу же я быть везде и сразу! К тому же мне куда больше нравится проводить время с тобой…

***

Когда с Молотовым было покончено, могло показаться, что всё закончилось. У Нечаева же с Сеченовым всё только начиналось. Поговорить – это лишь маленький шажок вперёд. Первый кирпичик в создании чего-то нового. После всех приключений на Предприятии Сеченов настаивал, чтобы майор прошёл обследование. Серёжа спорил ровно два дня, а потом всё же сдался. С одним маленьким условием: чтобы этим самым обследованием, как и в случае с операцией несколько лет назад, занялся лично академик. В какой-то степени это было по-детски – ставить такое условие, но… Но теперь Серёжа мог себе это позволить. И пользовался этим. Сеченов поддался на эти провокации, как же иначе! Он снова занимался всем лично, но ему это не то чтобы не нравилось. К тому же, так они проводили вместе больше времени, чем могли бы, если бы не эта условность. – Ты же прекрасно знаешь, что я мог бы отправить тебя к лучшим врачам, которые провели бы все эти проверки куда быстрее. – Сеченов немного… лукавил. Игрался словами. Ни он, ни Нечаев не хотели упускать все эти совместные моменты, просто потому что кто-то мог бы справиться быстрее. В этой «медлительности» ведь и был смысл! На самом деле, они уже заканчивали со всеми этими тестами «жизненных показателей». Оставалось-то всего ничего: одна несчастная кардиограмма. – Но все эти другие врачи совершенно меня не интересуют, – пожал плечами майор. От этого движения один из проводов на его груди отошёл, и стоявший рядом аппарат неприятно запищал – так, как он пищит в случаях остановки сердца. Академик на слова своего «пациента» закатил глаза и, почти фыркнув, принялся поправлять взбунтовавшийся проводок. – Вот, я даже сражён наповал, – отшутился Нечаев. – Любовью, – уточнил он. Эту деталь Сеченов проигнорировал, никак не отвечая. Вместо этого он покончил с непослушным проводом и, подняв взгляд, «залип», смотря на Серёжу. А потом… Никто уж не мог сказать, кому эта идея пришла в голову раньше, но они почти синхронно потянулись друг к другу и, вопреки законам жанра, даже не затормозив в нескольких сантиметрах друг от друга, поцеловались. Момент, конечно, не самый романтичный, но… Романтика – дело тоже относительное. В моменте она ощущается… иначе, чем выглядит со стороны. – Ну вот и зачем мне другие врачи, если я не хочу целовать ни одного из них? – сказал Нечаев. – Это ж главная часть моей «терапии».