Их METALTANGO

      Следующая неделя отпечаталась в памяти Джека отдельными фрагментами- застывшими по времени и пространстве картинами жизни с Леоном.        Леон сидит на кровати с ноутбуком, по-турецки, чуть ссутулившись. В такой позе он, несмотря на свои 180 сантиметров роста, казался совсем маленьким. Джек еще в начале их знакомства отмечал удивительную пластичность его тела. Леон несомненно выиграл генетическую лотерею, более того — Джек думал, что какие-то очень далекие предки Кеннеди были из породы кошачьих. Он видел, как тот умудрялся протиснуться сквозь невозможно узкую щель, исчезнуть за до смешного маленьким укрытием. Там, где сам Джек мог спрятать разве что свою ногу. Эту особенность первый раз он отметил еще на тренировочной базе. Стоя с другими офицерами у полосы препятствий, на которую гнали всех новичков на второй день прибытия. Инструкторы высматривали сильные и слабые стороны свежего мяса, оценивали физические способности, и, что греха таить, посмеивались между собой, наблюдая падения, барахтанья, потные искаженные от натуги лица. Грунт на полосе препятствий специально заливали водой, чтобы создать трудно проходимое скользкое месиво. Особенно глубокое болото было перед двухметровым забором во всю ширину полосы, огороженной с обоих сторон сеткой-рабицей практически вплотную. На заборе была всего одна планка для упора рук- хотя Джек считал, что и ее надо бы снять — пусть учатся прыгать выше и подтягиваться на руках. Именно перед этим забором чаще всего и начиналось шоу — парни поскальзывались на подступах, падали, увязая в грязи, срывались с планки, на них налетала следующая группа, в итоге под забором образовывалась свалка. Так оно было и в этот раз. Человек шесть барахтались в мокрой глине, мешая друг другу и тем, кто бежал за ними следом. — Сегодня, думаю, не осилят, Джек, — посмеиваясь, сказал инструктор по стрельбе, как бишь его звали? Аткинс, вроде. — Да, тут без вариантов, — Джек собрался уходить, он видел эту картину с десяток раз в этом месяце. И тут углядел того, новенького — худощавого мальчика, так неуместно выглядящего на фоне остальных парней на утреннем построении. Остальные были старше, мощнее по сложению, большая часть — уже имела минимум год службы за плечами, соответственно армейский отпечаток на лицах. Новичок удивительно легко бежал по грязи — словно ничего не весил, ловко балансируя на особо скользких участках, практически не сбавляя темпа. Он бежал прямо на свалку неудачников под забором, и Джек решил, что тот повторит их ошибку, как вдруг пацан вильнул в сторону, уклонившись от груды барахтающихся тел, ловко перепрыгнул через чью-то ногу, метнулся к сетке-рабице и молниеносно развернувшись боком, скользнул в щель между забором и оградой. — Ого, твою ж ты мать, — хмыкнул рядом Аткинс. — Я такого еще не видел. Позже, на вечернем разборе полетов, Джек наблюдал, как руководитель группы, в которую входил пацан, выдернул его из строя. — Кеннеди, ты что, самый умный, а? Гудини, блядь. Какого хера ты полез туда? Тот стоял, чуть ссутулившись, свесив светлую голову вниз, казалось, не слушая оглушающий рев командира. Добро пожаловать в армию, салага, подумал Краузер. Наслаждайся армейским братством. — Придурок, твою мать. Здесь армия, а не цирк, понял? Ар-ми-я! Кто тебе сказал, что это разрешено, а? Новичок поднял голову. По сравнению с надрывным басом предыдущего оратора, его голос звучал удивительно мягко. — Мне никто не сказал, что это — запрещено. О, как. Джек усмехнулся, поставив в голове галочку напротив фамилии Кеннеди.        — Что смотришь? Джек вынырнул из воспоминаний, уселся сзади, зажав бедра Леона своими, обхватил руками за плечи и заглянул через плечо в экран. Почувствовал, как Леон расслабленно откидывается ему на грудь. Если поначалу Краузер чувствовал, как Леон напрягается всем телом под его руками, и только спустя секунды расслабляется, вероятно, прогнав свои реакции через голову, сделав усилие над собой, — то теперь, спустя считанные дни их близости, Джек чувствовал мгновенную отдачу на свои прикосновения. Все идет хорошо, Джек. Ты молодец. — Мотоциклы. — Решил наконец-то потратить честно заработанные деньги? — Джек мазнул губами по шее Леона, чувствуя чуть более глубокий вдох под своими руками. — Наверное. Мне нравятся супербайки. Смотри, вот этот Kawasaki… — Джек краем уха слушал подробный технический обзор мотоцикла от Кеннеди, в очередной раз похвалив себя за хорошую работу. Леон просыпался, начинал подавать признаки проявления интереса к жизни вне бесконечной войны. — Что скажешь? — Леон изогнул шею, приподняв лицо вверх, чтобы поймать взгляд Джека. Ему было важно мнение Краузера. Джек поставил себе еще один плюсик. — Скажу, что тебе пойдет. Твой стиль. Леон был хорош во всех видах оружия, но тянулся к легким вариантам — предпочитал пистолеты, нож, снайперскую винтовку. Все изящное, как и он сам. Джек поймал себя на мысли, что хотел бы увидеть его на спортивном байке. — Мотоцикл довольно опасный вид транспорта. Самый травматичный. — Джек не удержался от занудства. И получил: — Ага. На супербайке можно особенно красиво самоубиться, — знаменитый юмор от Кеннеди. Невыносим. Джек в сотый раз подумал, что рано расслабился.       

***

      Оказалось, Леон умеет танцевать. И еще как. Теплым вечером они отправились в вояж по кабакам и ресторанам. Леон стал ощутимо меньше пить, отметил для себя Джек. И понял, что тот просто не хочет доставлять неудобств Джеку. Если бы Леон пошел в бар один — он традиционно накидался бы в дрова. Но с ним был Джек, и Кеннеди не хотел быть обузой. Краузер в который раз изумился его удивительно самоотверженной, даже в мелочах, натуре. Они зашли в маленький семейный бар-ресторан в ретро-стиле. На крохотном танцполе двигалась пара-тройка фигур под хиты пятидесятилетней давности. Уютное местечко с дружелюбной атмосферой, где отдыхают люди, слышавшие про смертельные вирусы, биооружие и прочее дерьмо только из новостей. Джеку захотелось сделать вид, что и они с Леоном- такие же. Просто счастливая пара обычных людей. — Пойду закажу еще по стаканчику. Леон отчалил к бармену. Джек срисовал, что не только он полирует взглядом Леона, и усилием воли задавил в себе темное чувство собственничества, пугающее своей интенсивностью. Леон уже разворачивался обратно, когда парочка танцующих со смехом приблизилась к нему. Джек видел, как раскрасневшаяся от танца и алкоголя брюнетка что-то говорит Леону, тот отрицательно качает головой, та настаивает, ее партнер — тоже. И Леон в очередной раз удивляет Джека — кидает на него быстрый взгляд, считывает выражение лица, шагает на танцпол и начинает танцевать. На самом деле Джек просто не успел разозлиться. И теперь оставалось только смотреть. Джек зависает. Играет что-то очень старое — «Summer Wine» от Нэнси Синатра и Ли Хэзлвуда. Эту песню любила еще мать Джека. Леон умопомрачительно танцует. Другого слова Джек не смог подобрать. Без рисовки перед публикой — он наедине с самим собой. Джек видит, как он откидывает голову чуть назад. Как изящно, без намека на пошлость, покачивает узкими бедрами. Как воздушно и легко двигаются его руки. Джек видит, как его губы шевелятся, повторяя слова песни: Strawberries cherries and an angel's kiss in spring… My summer wine is really made from all these things Джек думает, что Леон и есть то самое летнее вино — терпкое и пьянящее. Твою мать, майор, соберись. Ты начинаешь думать терминами дамских романов. Осторожнее, Джек. Ты думаешь, что меняешь его под себя. Но это он меняет тебя. Он опасен. Джек моргает, откидывает мысль в сторону и наслаждается Леоном. Песня заканчивается, Леон идет к столику. И ловит аплодисменты. Зрители не остались равнодушны. Леон хмурится, опрокидывает одним махом стакан: — Пожалуйста, давай уйдем. Той ночью, впервые за все время, Джек был истинно нежен с Леоном. Не причинял боли, не подавлял — просто ласкал, проходясь по всем чувствительным местам, что изучил за предыдущие ночи, но часто игнорировал в своем эгоизме. Посадил его на себя, аккуратно вошел. Минуту они сидели, не двигаясь, глядя друг на друга. Джек мягко прихватил губами мочку уха, шепнул: — Делай, Леон. Как ты хочешь. И Леон, упираясь ему на плечи, невыносимо медленно и чувственно двигал бедрами, качаясь на нем, глаза в глаза. Майор сквозь пелену возбуждения понял, что Леон все равно двигается так, как приятно Джеку. Идеальный. Получасом позже майор, пропуская сквозь пальцы светлые пряди, засыпая, вновь услышал все тот же голос: Осторожнее, Джек.       

***

       Леон сидит за столом, сосредоточенно разбирая пистолет. Его любимая матильда. Рядом — ноутбук, выпуск новостей. — На Восточном побережье силами спецподразделений ликвидирована вспышка опасного вируса неизвестной природы. Погибло порядка 600 человек… ответственные лица… Скупая, искаженная информация. Джек и Леон знают, что может скрываться за официальными строками. — Группа Редфилда отработала? — Возможно, — Леон не поднимает головы от разобранной на части любимицы. — Хотя на востоке у них есть еще пара талантливых ребят, — опять без имен. Как бы они ни были с Джеком близки, Леон профессионал. Лишнего не скажет. Джек отмечает про себя это «у них». Хорошая зацепка. Не «у нас». Джеку не нравилось слово «вербовка» по отношению к Леону, но сути дела это не меняло. Леон был ему необходим. Кеннеди был тем, кого называли one man army. Он стоил десятка человек в бою. С учетом стратегического и тактического мышления- сотни. С учетом преданности Джеку — он был бесценен. — Леон, ты предлагал мне вернуться к работе на правительство. — Ага, — Леон сосредоточенно очищает резьбу ствола обезжиривателем. — Я отказался. — Ага. — пошла полировка. — У меня есть свои планы, Леон. И я хочу видеть тебя рядом с собой. Ты — лучший напарник за всю мою жизнь. Мы сможем многое. Ошибка. Леон не амбициозен. Ему многое не нужно. — Вместе. А вот это ожидаемо работает. Леон за секунды собирает матильду в единое целое, откладывает в сторону. Наконец поднимает голову и Джек встречает пристальный прохладный взгляд. — Я понимаю, — ровный, спокойный голос. — Я сам думал об этом. Отлично. — Дело в том, Джек, что есть вещи, которые я не могу принять. Или сделать. Леон умолкает на секунду, погружаясь в диалог с самим собой. Джек отчетливо это видит и ждет. — Вернее, — уточняет Леон все так же ровно, — я смогу. Наверное, смогу. Смогу сделать, если тебе это будет нужно. Но я не знаю, что со мной будет потом. Как я буду жить. И Джек опять видит в глазах Леона болезненный надрыв. В очередной раз осознает, как он ему нужен. Как он разрывается между личной преданностью и чувством долга. Леон готов за него на все — даже на то, что противоречит его природе. Но понимает, что может сломаться. Боится. Не за себя. Боится подвести Джека. Дать обещание, которое не сможет выполнить. Джек обнимает Леона за плечи, проходится по сведенным в нервном спазме плечам, шепчет на ухо: — Расслабься. Решим. Леон промолчал.       

***

— Думаю, не пора ли начать ходить в спортзал. Что скажешь, Джек? — Вот твой спортзал, Кеннеди, — Джек разворачивает Леона лицом к кровати. Фырканье и красноречивое молчание. — Может, начнем с пробежек? — сдается Джек. Позже, наблюдая маячащую спину впереди, думает, что из Леона получился бы неплохой легкоатлет. Если бы его жизнь сложилась иначе, он бегал бы по стадиону, увешанный медалями, под овации публики, — а не по самым поганым уголкам земли, с пробитым в пяти местах бронежилетом, больной головой и тремя видами гранат в подсумках, не говоря о прочем арсенале. Просто ему не повезло. Пробегав пару дней утром и вечером, Джек сдался. Конечно, он обладал мощной физической подготовкой, но стайерские дистанции для него давались с трудом. Он был слишком тяжел для долгого бега, в отличие от Леона, с его легкими ногами и сухощавым сложением. Краузер оставил себе только утро. — Надеюсь, твой вечерний забег не окончится в том гадюшнике. — Я тоже надеюсь на это, Джек, — отвечал Леон с невинным видом. — Я никогда так далеко не загадываю. Засранец. Вечером он сидел на кухне, краем глаза посматривая новости, ждал Леона и думал, кто из них зависит друг от друга больше. Впрочем, Леон вел себя хорошо и возвращался трезвым. Скидывал кроссовки у двери, на ходу стягивал промокшую футболку, шорты и шел в душ. Джек, матерясь, собирал тряпки за ним по полу, ставил кроссовки на полку и проклинал свою армейскую привычку к порядку. Впрочем, его месть была сладка. Он без стука вваливался к Леону в душ и прижимал к кафельной стене. Тот тихо и возмущенно шипел — он уставал с непривычки и был не расположен к сексу. Джек шептал ему на ухо пошлости из своего богатого арсенала, наслаждаясь смущением и удивляясь, как Леон может выглядеть невинно и одновременно развратно в эти моменты. — Десятиминутный минет и вы свободны, агент Кеннеди. — Я командирских хуев никогда не сосал, майор Краузер. Джек изумлялся, откуда в пять минут назад покрасневшем от слова «член» Леоне брались эти «хуи». Хмыкал в понимании, как умело Кеннеди умудряется заложить в одну фразу два смысла — свою неопытность в оральном сексе и намек на то, что Леон никогда не прогибался и не заискивал перед вышестоящими офицерами, в том числе и перед самим Джеком. Конечно, Джек обычно побеждал, сделав вид, что отступился, нежно намыливал светлые волосы, пробегая пальцами по коже головы, проходился губкой по рельефной спине, оглаживал бедра, и Леон с тихим вздохом сдавался Джеку, опускаясь на колени.       

***

Говорят, что всегда темно перед рассветом. Но сейчас Джек понимал- после ярких солнечных дней наступает самая глубокая ночь.        Леон умчался на вечернюю пробежку, и Джек уселся в кухне, лениво прокручивая новостной дайджест. Последнюю неделю его голова была целиком занята отношениями с Леоном. Он чувствовал себя подростком, встретившим свою первую любовь. Это состояние Джеку не нравилось. Он не любил терять контроль над ситуацией. Надо было приходить в норму и действовать решительнее. У него остался неоконченный контракт с Вескером. Время поджимало. Майор знал, что задурить голову Леону не получится. Сотрудничество с такими персонажами, как Вескер, Леон никогда не примет. А требование смириться с реальностью ради их отношений было невозможно на данный момент. Джек не питал иллюзий и видел, каким хрупким было нынешнее состояние Леона, как быстро он может соскользнуть обратно, в тот маленький личный ад, откуда Джек с таким трудом его вытягивал все эти дни. Отказ от своих планов майор Краузер не рассматривал — у него были амбиции. Уязвленное самолюбие не давало шанса все бросить и вернуться работать на правительство. Пусть даже вместе с Леоном. Джек требовал от Леона то, в чем сам отказывал. Это Леон должен был отказаться от всего ради Джека. А не Джек — ради него. Но взамен Краузер дал бы Леону все, что тот заслуживает. В конце концов — командиру виднее, чем должен заниматься его подчиненный, не так ли? Джек поймал себя на мысли, что расписал жизнь Леона на годы вперед. Краем глаза уловил внизу экрана вызов. Твою мать, вспомнил дерьмо. Джек быстро раскидал в голове варианты разговора. Он прекрасно отдавал себе отчет, что Вескер — мегаломаньяк. Умный, коварный, с огромными возможностями. Джек уважал его за силу, но понимал, как тот опасен. Он мог убрать и его, и Леона при малейшем подозрении. Краузер был пока не готов к битве с таким соперником. Вот с Леоном, после должной подготовки… Они могли бы сделать подарок всему миру, избавив его от угрозы. Вескер был расчетлив, знал потенциал Леона и не отказался бы его использовать. Джек с каким-то смутным чувством вины подумал, что тут они похожи. На этом и можно сыграть. Глянул на часы — Леон ушел совсем недавно. У него был час времени. Надел наушники и принял вызов. — Возишься со своим золотым мальчиком, майор? Пытаешься найти третий путь? — Вескер намекал на их последний разговор.              Леон больше любил бегать вечерами. На район опускалась тишина — час пик прошел, на улице становилось тише и спокойнее. Он завернул за угол, выбегая на узкую набережную городской речушки. Последние недели его эмоционально вымотали. Но в то же время — ему спокойно. Безопасно. В его жизни внезапно стало очень много Джека — словно тот своей огромной фигурой вытеснил из пространства вокруг эту темную вязкую тишину, в которой Леон тонул последние годы. И это было пугающе хорошо. Слишком хорошо для него. Так хорошо, что он пытался спрятаться, закрыться от реальности, но не мог — Джек выдергивал его обратно, в странно счастливые для него дни. Он часто себя ловил на ирреальности происходящего — словно это слишком долгий сон. Скоро он проснется и вновь окажется в душной круговерти одиночества, бессмысленной борьбы, смертей, бесконечного бега по кругу. Нет, скорее по спирали — строго вниз. — Твою мать. Задумавшись, Леон с размаху налетел подошвой на кусок арматуры — ничего нового для этого района — и пропорол кроссовок. С бегом на сегодня было закончено, и Леон побрел домой. Вдруг представилось, что он откроет дверь и обнаружит пустую квартиру. Леону стало страшно, он снова вспомнил полицейский участок Раккун-сити и неумолимый звук шагов за спиной. Он ускорил шаг, пытаясь убежать от кошмара, повторяющегося вновь и вновь. Вспомнил успокаивающее тепло Джека, увидел освещенное окно своей квартиры — и страх отступил, оставшись где-то на краю сознания. Поднимаясь по лестнице, Леон задавался вопросом, чем он заслужил свое маленькое счастье.       Леон еще с порога услышал голос Джека. Сделал пару шагов в коридоре, поймав себя на мысли, что не хочет знать о делах Джека. Наверное, надо развернуться и уйти — но поздно. Леон автоматом кинул взгляд на кухню, увидел спину Джека перед экраном ноутбука. А на экране был Альберт Вескер. Леон инстинктивно сделал шаг в сторону, уходя из поля видимости камеры ноутбука. Прислонился к стене. Почувствовал, как лоб внезапно покрыла испарина. Спокойно, Кеннеди, спокойно. Ты же знал, что Джек играет за другую лигу. Леон застыл — его несло в разные стороны. Одна его часть говорила развернуться и уйти, другая — остаться. Он уже сделал шаг к двери, как вдруг услышал свое имя. Джек был в наушниках. Вескера Леон не слышал. Но Джека — ясно и четко. Леону показалось, что вечерний город умолк, и в этой звенящей тишине его оглушил голос Джека. Каждое слово. Еще неделя, максимум две, и Кеннеди будет с нами. Не переживай, я знаю к нему подход, — Леон услышал в голосе усмешку, и его внезапно пронзило чувство стыда и уязвимости. Кеннеди талантливый мальчик и я знаю, как держать его в узде. Он не причинит неприятностей. Все слабые места я уже изучил — мои методы всегда эффективны, — сла-бые мес-та. Ме-то-ды. Леон оперся рукой о стену — ему показалось, что он сейчас упадет. Мы можем использовать его. Я работаю не покладая рук, и не только рук, — такой любимый хриплый смешок Джека. Каждое слово резало Леона. Словно лезвие ножа медленно и неотвратимо вспарывает ему кожу — края ее расходятся, обнажая мышцы, сухожилия и кости. Не оставляя от него ничего.        Наконец-то. Джек снял наушники, захлопывая крышку ноутбука и потянулся. Общение с Вескером требовало крайней осторожности. Но пока все складывалось отлично — он отыграл две недели. Джек почувствовал, что не один. Медленно обернулся, уже понимая, что все рушится. В дверях стоял Леон. Джек моментально сообразил, что тот все слышал. Понял, как звучали его слова. Джек почувствовал нарастающую панику, подавил ее. Сейчас он все объяснит Леону — тот должен понять. Джек сделал осторожный шаг вперед. И осекся. Лицо Леона было спокойным — таким, каким Джек видел его каждый день. Ему на секунду показалось, что тот чудом не слышал его слов. Джек посмотрел ему в глаза — и на мгновение застыл, пытаясь справиться с собой. Выдохнул. Глаза у Леона были… мертвые? Суженные в точку зрачки. Абсолютно неподвижные, лишенные эмоции. Словно глаза куклы, похожей на человека во всем. Но все же имитации. Без жизни. Без души. — Леон. Я могу объяснить. Джек сделал еще один шаг, остановился, увидев, как Леон, пугающе не меняя выражения лица, спиной отступает к двери. — Леон. Слушай меня. Это было необходимо. Ради нас. Чтобы защитить тебя. И скороговоркой начал рассказывать про контракт с Вескером, про планы на будущее, про то как они с Леоном вместе смогут… Не понимая, слышит его Леон или нет. — Леон. Леон прикрыл на мгновение глаза. Джек замер. Сейчас поднимутся ресницы и он увидит снова знакомый прохладный взгляд, полный легкой грусти, смотрящий прямо на него. Нет. — Мне нужно побыть одному, Джек. А голос все тот же — тихий, ровный. Это пугало еще больше. Леон развернулся к двери, собираясь выйти. — Стой. Не смей уходить. Джек вдруг почувствовал темную волну ненависти к Леону. И к себе — осознав причину ненависти. Страх. Он боялся, что Леон сейчас уйдет. И уйдет навсегда. Леон протянул руку к двери. — Я сказал, ты никуда не уйдешь! Джек в долю секунды оказался рядом с ним, рванул за плечо, выворачивая в суставе руку, развернул к себе. — Отпусти меня, Джек, — опять тот голос и взгляд. Джек позволил темной волне захлестнуть себя с головой. Потерял себя. Он ударил Леона наотмашь, со всей силы — только чтобы стереть этот взгляд с его лица. Вернуть того, прежнего Леона. Тот уклонился, но не до конца — удар получился смазанным, но достиг цели. Из носа хлынула кровь. Джек рванул его от двери, выкидывая на середину комнаты. Защелкнул замок. — Я сказал. Ты. Никуда. Не уйдешь. Леон встал в защитную позицию. Джек атаковал, целясь в плечо — он знал, что оно травмировано. Леон развернулся, подставив лопатку, но Джек услышал хриплый выдох — удар все-таки достиг цели. Леон попробовал его обойти, но Джек перекрыл ему маневр. Они обменялись парой ударов. Леон проиграл. Он старался просто уйти. Джек — уничтожить его. Ухватив момент, ударил ботинком в болевую точку под коленом. Леон на мгновение задохнулся, перенес вес на вторую ногу, сбившись с ритма, и Джек моментально воспользовался — нанес мощный удар в бок. Почувствовав, как под кулаком хрустнуло ребро. Леон охнул, согнулся, пытаясь отойти. Но Джек уже схватил его за волосы, запрокидывая голову назад, и ударил в висок. Увидел поплывший взгляд. Вывернул руку, чувствуя, как плечо выходит из сустава. Ударил прямо в грудь, в легкое. Леон задохнулся, зашатался, оседая. Джек навалился на него всей массой, прижимая к полу. И еще раз, вложив всю силу, ударил его в подбордок, ободрав костяшки о зубы. Наверняка, на этом милом личике останется шрам. Почувствовал, как тот обмяк под ним. Глаза помутнели и закатились. Наконец-то Джек стер этот проклятый взгляд. Надавил предплечьем на шею. Леон задергался под ним, пытаясь перехватить глоток воздуха, на грани потери сознания. Джек наклонился над ним. Близко-близко. Увидел, как пузырится кровь на губах. Как белки глаз наливаются кровью. — Удивлен, Леон? — выдохнул в губы. — Думал, что я хороший парень, да? — Джек лизнул разбитую губу, ощутив пряный вкус крови. — Нет, Леон. Хороший парень у нас ты. Ты всех спасаешь снова и снова. А я плохой. Очень плохой. А самое главное — ты это знал, Леон, верно? Я ведь пытался убить тебя, помнишь? А за что, задумывался? Ведь не за что, верно? И я все думаю, а с чего ты решил, что ты виноват передо мной? Что ты сделал плохого, ммм? Так с чего ты так мучился, а? И ты позволил себя трахать. Мне. Себя. Трахать. После того. Как я. Пытался.Тебя. Убить! Почему, Леон? Джек встряхнул Леона за плечи, ощутив, что правое выбито из сустава. Он хотел, чтобы Леон слышал каждое слово. — И я скажу тебе вот что. Ты болен. Ты очень болен, мой милый мальчик. Такой красивый. Такой безнадежный. У тебя больная голова. Навсегда. Ты всегда будешь страдать. Тебя никто не спасет. Никто не поможет. И знаешь что? Если ты сейчас уйдешь. Если ты меня никогда больше не увидишь. Ты никогда не будешь счастлив, Леон. Даже если тебя полюбят всем сердцем. Ты не сможешь никого полюбить в ответ. Никогда и никого. Из-за меня. Я всегда буду с тобой. В твоей голове. Как раковая опухоль. Как вирус. Как твое отражение. Твоя ебаная тень, Леон. Ты. Никогда. Не уйдешь. От меня. Джек наклонился к уху Леона и прошептал: — Ты всегда будешь моим. Нанес последний удар наотмашь. — Знаешь, Леон. Я бы тебя выебал напоследок. Но не хочу доставлять тебе удовольствие. Джек сделал несколько шагов, слыша за спиной надрывный хрип поврежденных легких, и вдруг качнулся. Его накрыло осознание того, что он сделал. Пошатываясь, он дошел до стула. Сел. Он не мог смотреть на тело, лежащее на полу. Не хотел слышать этот надрывный хрип. Неужели это сделал он? Да. Это ты, Джек. Ты избил его. Все эти слова — твои. Все, что он выкрикивал в окровавленное лицо, правда. Он не сказал это, чтобы оскорбить Леона. Он действительно так думал. Искренне. Какой-то поганой частью своего мозга. Дремавшей все это время. И сейчас все это дерьмо вылезло из его головы наружу. Словно гнойный нарыв. У нас всех есть своя темная сторона, Джек. Джек понял, что все кончено. Если бы он отпустил Леона, он бы вернулся. Они бы поговорили. Леон бы понял — он всегда понимал. Но Джек не смог. Поганое трусливое дерьмо. Он уничтожил все светлое, что было у него. Осталась только тьма. Через полчаса Джек услышал, как Леон пытается встать. Раз, другой. Джек не смотрел на него. Не мог. На третий раз у Леона получилось. Джек услышал неровный звук шагов, с упором на одну ногу. Рваные резкие вздохи. Не удержался и краем глаза увидел, как Леон, дергаясь, словно марионетка, бредет в сторону душа. Услышал, как включилась вода. Опустил голову. Через полчаса он снова услышал сбитую походку. Рваное дыхание. Шорох одежды. Тихие, едва сдерживаемые стоны. Леон пытался одеться. Различил щелчок сейфа: Леон забрал матильду. Звон лезвия. Забрал нож. Джек положил руки на стол, ожидая, что Леон подойдет и выстрелит. И ужаснулся в очередной раз самому себе. Он знал, что Леон не выстрелит в него. Поэтому и сидел спокойно. Он знал. Какое же он дерьмо. Джек слушал, как Леон с надрывными вздохом-выдохом прохромал к двери. Услышал щелчок замка. Джек просидел до утра в тишине. Когда начало светать, прошел в ванную. Увидел подтеки крови Леона на раковине. Открыл кран. Смыл кровь. Умылся и вышел из квартиры. Он знал, что Леон уже не вернется.