Осколки

      Когда Кей стреляет и пуля вместо башки главаря телекинетиков прошибает лоб Йонаса, Лу с резким вдохом просыпается. Сжимает пальцами подушку, огромными глазами таращится перед собой, тяжело дышит, пытается осознать реальность. Получается хреново — картинка, как пуля пробивает голову Йонаса, не перестаёт проигрываться в мозгу. Приходится заставить себя сесть, чтобы хоть мало-мальски соображать. Лу смотрит на свои пальцы, проверяя, сколько видит, — как-то вычитала, что если находишься в кошмаре, то пальцев больше.       Нет, обычное количество. Десять дрожащих от ужаса пальцев. Значит, реальность, не сон.       «Твою мать, какая же херь».       Она не помнит, когда последний раз видела кошмары. Зато ощущения более чем знакомые — уже проснулась, а мурашки страха так и пляшут по коже. Противно. Жутко. Избавиться от навязчивых повторяющихся кадров перед глазами не получается. Настолько реально во сне было, что просто охренеть не встать.       Немудрено, наверное. Такие нервы. Кошмар — закономерность. Не могло же без последствий обойтись. Да и лучше пусть Йонаса во сне…       «Так. Всё. Нахер».       Лу морщится от накатившей головной боли. Тянется к блистеру и бутылке с водой, лежащим у кровати. Закидывает в себя одну таблетку, ложится обратно, пялится в потолок. Только сейчас полностью осознаёт, что действительно проснулась, находится в блоке, на кровати, не в кошмаре. Медленно дышит. Нервно сминает на животе ткань футболки. Закрывает глаза, пытается уснуть. Получается вообще херово. Всё равно кошмар в башку лезет.       Лу резко открывает глаза, хватает покоящийся у подушки телефон, открывает чат с Йонасом. Видит, что он онлайн, думает написать ему. Пальцы замирают над клавиатурой, в голове прокручиваются фразы, которые можно напечатать. Про кошмар сказать, или что не спится, или спросить, чего он не спит, или… Нет, херня это всё.       Лу выходит из чата, блокирует экран, возвращает телефон обратно и поворачивается к окну. Натягивает одеяло до подбородка, поджимает под себя ноги. Закрывает глаза, чувствуя мелкие нервные укусы по всему телу — словно некоторые участки кожи током прошибает. Псионичка давит пальцами на рёбра, подбирает этому ощущению только одно слово — страх.       «Долбаный кошмар».       Хмурясь и понимая, что нихрена последствия дебильного сна не проходят, она наконец-то засыпает. Носом зарывается в одеяло.       Пробуждение через несколько часов даётся тяжело. Предельно. Лу открывает глаза, едва может сфокусироваться на окне, в которое вовсю хреначит дождь. Только в этот момент до неё доходит, почему так прохладно дома. Окно оставила открытым вчера. Закрыть бы вроде, но так свежо, что не хочется.       Она поднимается, натягивает худи. Мелко вздрагивает, когда грохочет гром, словно простреливая всё тело с головы до пят.       Нервы надо лечить.       Слушая часто стучащие о стекло и подоконник капли, Лу делает немудрёный завтрак — пара сэндвичей да кофе. Аппетит не особо есть, скорее желание свернуться где-то в углу и не вставать, но организм спасибо не скажет. Так что она плюхается за стол, отпивает кофе, медленно выдыхает. С усилием трёт холодными ладонями лицо, пытаясь прогнать сонливость и усталость.       Коротко жужжит лежащий рядом с пепельницей телефон. Лу лениво жуёт, тянет «стекло» на себя, открывает мессенджер, чат с Йонасом, где видит одно новое сообщение. Читает, вздыхает. Запивает сэндвич кофе, с тихим стуком ставит чашку на стол, берёт телефон в руки, откидывается на спинку стула, упирается правой пяткой в край. Йонас хай видел, ты в сети поздно была чё не спала? норм всё? голова как?       Охота отмазаться обычным «всё ок», но хрен — поймёт же он, что не так чё-то. Позвонит обязательно.

Я

башка заболела, я проснулась. таблетку выпила

зашла потом так, отвлечься

      Несколько секунд Лу ничего не пишет, размышляет. Хмурится, когда накатывают воспоминания о кошмаре, когда снова возникает в голове картинка, как Йонасу в лоб пуля летит. Она собирается оставить последние сообщения как есть, не добавлять ничего, но потом думает — чужие они с Йонасом друг другу, что ли? Глубоко вздыхает.

Я

кошмар приснился. проснулась, думала, сдохну

щас норм

Йонас чё видела?

Я

тебя убили

Йонас ну, я жив не буду говорить, чтоб забила. понимаю, какая это херня. кошмар, в смысле. постарайся просто близко не принимать я живой, лу у тебя стресс. логично, что кошмар приснился дыши. хорошо всё       Лу молчит, пальцы держит над клавиатурой, перечитывает несколько раз каждое сообщение. Отводит взгляд в сторону, внезапно чувствует, как мало-помалу расслабляются плечи, тихонько сходит напряжение, сковывающее тело. Она ловит себя на мысли, что до сих пор боялась, что не проснулась. Только сейчас до сознания доходит по-настоящему — псионичка в реальности, Йонас жив, сидит по ту сторону чата, отвечает, поддерживает, как обычно. Всё нормально. Она нервно сглатывает, шумно вздыхает, возвращается к диалогу.       Может, действительно необязательно всегда быть такой скрытной.       Лу не успевает что-то напечатать, как Йонас теперь звонит. Она слабо дёргает вверх уголок губ, принимает вызов, прикладывает телефон к уху.       — Нет покоя, да? — хрипловатым голосом спрашивает девушка.       Бэр фыркает.       — Печатать лень. — Он ничего не говорит пару секунд, затем спрашивает: — Слушай, ты как вообще? Со всем этим. Честно только.       Лу постукивает большим пальцем по маленькой ручке кофейной чашки, подолгу задерживая подушечку на чуть тёплой поверхности. Всерьёз размышляет над вопросом, прислушивается к себе. Понимает, что тяжело — очень. Потеря пси, подвешенное состояние по работе, долбаная доброта Иво, колющая острой иглой в самое сердце, ночной кошмар — всё сваливается на несчастную голову снежным сугробом, буквально хоронит под собой, вытягивая желание жить. Лу внезапно чувствует, как жжёт глаза, свербит в носу.       — Больно, — тихо говорит она и быстро смахивает скользящую по щеке слезу.       Реально такое чувство, будто целый кусок отодрали. Потеряй Лу руку — ощущение было б то же.       — Я рядом, Лу, — отвечает Йонас. — Мы вместе из этого выберемся.       Псионичка кивает, хоть и знает, что он не видит. Она сжимает челюсти, пытаясь собрать мысли в кучу. Усиленно смотрит в потолок, чтобы не разреветься. Вздыхает, включает громкую связь, кладёт телефон на стол, подтягивает вторую ногу, обнимает колени, утыкается подбородком в руку, смотрит вдаль.       — Знаю, — негромко говорит Лу. Через секунду спрашивает: — У тебя чё нового?       — Да так, с Адрианом поболтал вчера. Ну, не только, но подробности потом расскажу, — неторопливо произносит Йонас. — Придурком был он, придурком остался, конечно, но помочь сможет, я думаю.       Лу старается особо не возлагать надежды на сказанное. Ей плохо слишком и больно, чтобы верить в то, что пси реально могут наладиться. Однако надежда всё равно цепляет краешек души, не даёт совсем уж потерять волю к жизни. Девушке становится одновременно легче и тяжелее. Приходится максимально огородить себя от мыслей обо всём этом.       Она пытается перевести всё в шутку:       — О-о-о, моя любимая парочка снова в сборе.       Лу криво улыбается, вспоминая непродолжительное, но запоминающееся знакомство с Адрианом Бенаром. Тот ещё зараза, ничё не скажешь. Зато понятно, почему они с Йонасом подружились, — характер Адриана в состоянии вынести только Бэр. Зараза к заразе не липнет к тому же. Временами эти двое друг друга стоили просто.       На том конце фыркает Йонас. Следом раздаётся щелчок зажигалки — друг закуривает, вероятно. Картину эту представить совсем не трудно — Лу часто её наблюдает, когда бывает у него. Наверное, он и сейчас на балконе стоит, затягивается, струи дыма вверх выпускает.       — Охренеть, прикинь, мозг у меня ничё, симпатичный, — внезапно выдаёт Йонас.       Дождь стучит в окно сильнее. В блок залетают порывы ветра.       Лу недоумённо выгибает бровь. Ловит себя на мысли, что постоянное нахождение рядом с Иво явно плохо влияет на мимику, и спрашивает:       — Это к чему вообще?       — Это к тому, что я глаза закатил.       Пару мгновений девушка сидит не шевелясь, пялится в стол. Потом, когда до неё доходит шутка, пробивает на смех. Покачивая головой, Лу наклоняет её и сжимает переносицу. После выпрямляется, с прежней полуулыбкой отпивает подостывший кофе.       — Планы на день какие? — спрашивает Йонас, переводя тему.       — Да никаких, в принципе, — медленно отвечает Лу. Спускает ноги на пол, наклоняется вперёд, упирается локтями в стол, ставит подбородок на ладони. Со вздохом прижимает пальцы к щекам. — У тебя?       — Пока думаю. И от Адриана звонка жду. А вообще отдохнуть бы. На работе вымотался, не спал нихрена сегодня.       Псионичка хмурится. Поражается тому, как Йонас вообще всё вывозит. У многих бы нервы уже сдали, а он держится, не опускает руки. Мало того что ей помогает, из кожи вон лезет, чтобы найти способ вытащить, так ещё и работает. Охренеть. У него нервная система стальная, что ли? Иначе Лу не понимает, как можно столько пахать, за неё переживать — и оставаться в здравом уме.       Тоже так хочется.       — Может, поспишь? — предлагает она, лениво поворачиваясь в сторону окна, когда шум дождя становится тише.       — Ну, идея отличная, но хз, насколько выполнимая, — отзывается Йонас. — Может, и попробую.       — Попробуй.       Они говорят о какой-то ерунде ещё с полчаса где-то. Бэр рассказывает, как пациент один делал из себя больно умного и всезнающего, пытался отобрать шприц и сам ввести себе лекарство, приговаривая, что хилер нихрена не умеет и чему вообще этих врачей учат. Лу говорит, что брелок к ключам прицепила, теперь любуется, и выглядят они щас ну прям очень круто. Судя по голосу, Йонас этим более чем доволен. Девушка улыбается, и ей кажется, что его приподнятые уголки губ она вот прямо перед собой видит.       Вскоре прощаются, и к тому моменту прекращается ливень.       Лу блокирует экран, отодвигает телефон, запихивает в себя остатки сэндвича и кофе. Натягивая на ладони рукава худи, сползает со стула, плетётся к кровати, падает на неё. Поначалу в голове пусто, но мысли медленно забираются в мозг, цепляют, раскручиваются.       Хочется отключить башку, но сложно не думать о том, как странно Лу себя чувствует при любом контакте с Йонасом. Неважно, телефонный это разговор или встреча. В смысле, они всё ещё друзья, но как будто что-то вплелось в их взаимоотношения, пока девушка лежала в больнице. Что-то, чего раньше не было, что-то непривычное, непонятное, инородное. Чутка пугающее. С одной стороны, хочется понять, что это именно такое, а с другой — Лу же не глупая, догадывается, поэтому следом приходит желание отползти и перестать размышлять, потому что… слишком. И неправда.       Она переворачивается набок, сворачивается в клубок, закрывает глаза.

Некоторое время назад

      Дверь открылась, являя взору Йонаса. Он закрыл её, потом подошёл к кровати, положил планшет на тумбочку, окинул Лу внимательным взглядом. Не заметив, судя по всему, никаких внешних изменений, сунул руки в карманы и спросил:       — Ты как?       Она пожала плечами. Чуть подтянулась на подушке, ответила:       — Нормально.       Впрочем, Йонаса ответ не успокоил. Он нахмурился только, ладони вытащил из карманов, головой мотнул вбок, параллельно произнося:       — Сядь-ка. Надо голову проверить.       — Да как-то поздно уже, по-моему.       Откинув одеяло, Лу села. Придвинулась к краю кровати, выпрямила спину, скрестила ноги, чувствуя, как натянулась на коленках ткань больничных штанов. Девушка дёрнула её повыше, чтобы не давила. Посмотрела на Йонаса, почти улыбаясь недоумению на его лице. Хотя улыбнулась бы нормально, будь на такое геройство силы.       Бэр усмехнулся и покачал головой — шутка дошла. Со словами «да ну тебя» приблизился, встал вплотную, мягко обхватил ладонями голову Лу. Глядя вдаль, куда-то над её макушкой, сосредоточился.       Псионичка поймала себя на том, что засмотрелась. На его нахмуренные брови, сфокусированный взгляд, серьёзное лицо, губы, часто изогнутые в усмешке, а теперь чуть поджатые — от напряжения, наверное. Потом, когда он опустил ладони на щёки, пальцами слегка надавив на виски, вовсе показалось, будто вдоль позвоночника электрический импульс прошёлся. Не настолько сильно, чтоб вздрогнуть, но довольно ощутимо. Не нахмуриться из-за этого стоило больших трудов. Слишком как-то ненормально, дико, волнительно тело реагировало на прикосновения Йонаса. Раньше такого не было никогда.       Как будто он первый раз, блин, касался. Чё за ерунда-то? Ничего необычного не происходило.       Непонятно, заметил ли друг что-нибудь по взгляду Лу, но показалось, что ладони на её щеках он задержал дольше положенного — и только потом убрал. Случайно ли подушечками пальцев кожу задел? Вопрос на засыпку… Либо просто уже поехала крыша. Мало ли чё там в мозгу повредилось с этим перенапряжением. Вдруг клетки какие-то важные вылетели, отвечающие за адекватность.       — Ну, в норме ты, — сказал Йонас, едва ли не выволакивая Лу из мысленной трясины и заставляя сфокусироваться на реальности. — И глаза ничё, шарахаться неохота.       Он увернулся от летящего в рёбра кулака.       — Головные боли есть?       Девушка прислушалась к себе, прокрутила последние дни. На пару секунд отвела задумчивый взгляд, потом вернула обратно на Йонаса. Мотнула головой, сказала:       — Да вроде нет. По крайней мере, последние дни не было.       Он кивнул. Стянул с тумбочки планшет, нажал на кнопку блокировки, что-то принялся вводить, отмечать. Снова сосредоточенно нахмурился. Не отрываясь от дела, произнёс:       — Думаю, скоро выписывать можно. Показатели все в норме, ты здорова. Хотя слишком напрягать организм какими-то физическими нагрузками всё равно бы не советовал. Зрение особенно нельзя. Ближайшее время точно.       — Ок.       Замолчали. Йонас перестал возиться в планшете, убрал его, вернул внимательный взгляд на Лу. Она смотрела в ответ, сплетя пальцы. Пыталась понять, о чём он думал, но ход его мыслей невозможно было угадать никогда. Оставалось только дождаться, пока сам их озвучит. Впрочем, она предполагала, размышления его связаны с ней — то, что переживал, скрыть он не мог, а может, и не пытался.       — Как ты, Лу? — негромко спросил Йонас, вновь пряча ладони в карманах халата.       Он глянул в сторону окна, потом — на Лу, медленно скользя взглядом с одного её глаза на другой. Слегка свёл брови к переносице. Явно старался держаться обычно, чтобы не нервировать её сочувствием, которое, как ей показалось, мелькало на его лице.       — Я про пси. И имею в виду не физическое состояние.       Выдержать взгляд Йонаса Лу не смогла — свой опустила. Невольно чуть сгорбилась, сильно прикусила губу. Отпустила её, снова посмотрела на него, слабо пожала плечом. Заправила волосы за ухо.       — Ну, швырять уже ничего не хочу, — ответила она, найдя более-менее подходящее описание состояния.       Йонас смотрел пристально. Спустя время медленно кивнул. Вытащил руку из кармана, протянул, сжал плечо Лу, явно пытаясь дать понять, что он рядом, поддержит. Провёл большим пальцем вверх-вниз по прохладной коже, задев перекрученную, как обычно, лямку белой майки. Поправил — хрен знает зачем. Убрал руку.       — Ничё, я над этим работаю, — отозвался Бэр, вновь забирая с тумбочки планшет. Несколько секунд задумчиво поглядел на подругу, потом сказал: — Ладно, отдыхай. Капельницу скоро притащу. Зови, если чё.       Она кивнула. Поймала очередной внимательный и задумчивый взгляд. Глазами проводила друга до двери. Глубоко и шумно вздохнула, когда он вышел. Совсем сгорбилась, уронила лицо в ладони, надавила пальцами на веки так сильно, что галактика новая перед внутренним взором заплясала.       И чувство такое возникло, будто вляпалась.       Блин.

Сейчас

      Лу открывает глаза, выкарабкиваясь из воспоминания. Несколько минут бездумно пялится в стену под окном, чувствует забегающий в блок ветер. Думает: будь у неё занавески, они бы, наверное, сейчас красиво развевались. Хмыкает от абсурдности мысли.       Занавески. Красиво. Чё, внутренний эстет внезапно проснулся?       Лу прячет пальцы в рукавах худи, закрывает глаза. Расслабляет тело, пытается провалиться в сон. Спустя время понимает — не получается. Вообще из-за чрезмерного старания голова болит, и желанием спать тут даже не веет. Наоборот, чем сильнее девушка старается заснуть, тем дальше и быстрее уносится сонливость. Бесит.       Помогая себе руками, Лу садится. Размышляет, чё делать, чем себя занять. Дельная мысль приходит совершенно неожиданно — и в следующий момент псионичка тянется к телефону, быстро находит нужный контакт, прижимает «стекло» к уху, слушает гудки. Вскоре они обрываются.       — Привет, Лу. Всё хорошо?       — Привет, мам. Да, норм. Слушай… — она поднимается, шлёпает босыми ногами к окну, выглядывает, проверяя, не собирается ли дождь ещё раз обрушиться на Нью-Пари, — можно приехать? Ну, в смысле, я могу? Тайлер дома?       — Ох, детка, Тайлера не будет дома ещё долго-долго, — отвечает мама, и её интонация кажется очень странной. Энн звучит как-то необычно весело, из-за чего можно живо представить улыбку — мама всегда улыбается, когда говорит таким тоном. — Так что приехать не только можно, но и нужно. Печенья те привезёшь? У нас таких не найти.       Лу вновь выгибает бровь.       Уже можно устраивать соревнования с Иво, кто круче и выше бровью двинет?       — Да не вопрос, — медленно отзывается девушка. — Ма, ты чё, убила его и труп закопала?       — Единый с тобой, Лу! Что ты говоришь такое? — громко вопрошает мама.       — Просто звучишь ты подозрительно.       В динамике раздаётся мягкий, мелодичный смех.       — Не волнуйся. Приезжай, расскажу.       Так и хочется пошутить: «Расскажешь технику закапывания трупа? Или место, куда его лучше закопать, чтобы наверняка не нашли?» Однако Лу сдерживается. С трудом, но удаётся. Вместо шутки она протягивает:       — Оке-ей… Скоро буду.       После маминого «жду» девушка сбрасывает звонок. На пару секунд сжимает переносицу. Закрывает окно, плетётся в гардеробную, быстро меняет домашние шмотки на рубашку с джинсами, возвращается, накидывает кожанку, распихивает телефон и сигареты с зажигалкой по карманам и выкатывает байк.       Дорога занимает больше времени, чем обычно. Из-за скользкого от воды асфальта приходится ехать медленнее и максимально осторожничать на поворотах, иначе есть риск вместо Ле Лож добраться сразу на тот свет. Выкидывая из головы дурацкие мрачные мысли, Лу наконец заворачивает в деревню, быстрее подъезжает к дому. Видит уже стоящую на ступеньках маму, плотнее запахивающую кофту.       Да, погодка, несмотря на вроде как стремительно теплеющую весну, последние дни солнцем не радует.       Лу снимает шлем, слезает с байка, идёт навстречу шагающей к ней маме. Останавливается, крепко обнимает её, чувствует ладони, гладящие спину. Протяжно вздыхает, отстраняется, выпрямляется. Поджимает губы, когда мама мягко обхватывает её лицо и пристально, нервно вглядывается в глаза, озабоченно сводит брови к переносице.       — Ага, знаю, жутко выглядит, — заговаривает первой Лу. — Две недели назад хуже было. Пожалела, что зеркало выпросила. Мне прям можно было в ужастиках сниматься, потому что у меня всё было красное. Ну, тоже так, ниточками, но насыщенно красными.       Мама хмурится сильнее, явно не понимая, как дочь может о такой жути говорить настолько спокойно. Энн отпускает её, кивает в сторону дома, берёт под руку, ведёт за собой. Спрашивает:       — Детка, что случилось? Заболела?       Лу молчит до тех пор, пока не переступает порог и не снимает кожанку, вешая её на крючок. На маму смотрит нервно, не особо желая рассказывать, потому что та дико запереживает. А молчать — нельзя. Отмахнуться не получится: псионичка выглядит слишком измученной и бледной для человека, который может просто сказать, что всё ок. Ещё эти капилляры лопнувшие.       — Ну, от «заболела» это не очень далеко… — тянет она, плюхаясь на диван и вытягивая ноги.       Лу наблюдает, как мама садится рядом.       Зараза… Ну, не собирается же утаивать? Можно просто рассказать потом.       — Мам, позже расскажу, хорошо? Знаю, что дёргаешься. Это тяжело.       — Значит, что-то серьёзное?       — Очень.       Лу уводит взгляд, сползает чуть вниз по спинке дивана. Пару минут сидит так, едва заметно тянет вверх уголок губ, снова смотрит на маму.       — Так чё за радость-то? Где Тайлера закопала?       Энн улыбается и сокрушённо качает головой. Смотрит на Лу так, будто: «Конечно, чего я ещё ждала?» Садится удобнее, поджимает под себя ноги и наклоняется вперёд с таким лицом, словно собирается выдать тайну Вселенной. Самую хорошую и прекрасную тайну, о которой ни один человек на этой несчастной Земле не догадывается.       Лу удивляется — никогда не видела маму такой.       — Я рассталась с Тайлером, — вкрадчивым тоном сообщает та. Следом улыбается шире, плавно выпрямляется и с напускными кокетливостью и изящностью заправляет за ухо светлую прядку. — Пока он был на работе, собрала все его вещи и выкинула на улицу. А ещё работу нашла. У нас тут магазинчик новый продуктовый открыли, я туда устроилась продавцом.       — Обалдеть! — с искренней радостью восклицает Лу и тянется к маме, крепко её обнимает. Впервые за две недели чувствует что-то действительно хорошее и настолько широко улыбается. Отпускает её, сжимает ладонь, откидывается обратно на спинку. — Мам, ну ты крута! — Спустя секундную паузу спрашивает: — Он в отместку не сделал тебе ничего?       — Да нет, что ты, — отмахивается мама. — Он был слишком пьян, чтобы что-то соображать и осознавать. К тому же Эрик был рядом, помог вышвырнуть его. С тех пор Тайлера я не видела.       Хитрая улыбка неторопливо растягивает губы Лу. Девушка играет бровями, на что Энн отвечает недоумённым выражением лица.       — Э-Эрик, значит?       В тот же момент та понимает, к чему Лу клонит. Отмахивается.       — Ох, брось, Лу. Не начинай, пожалуйста.       Эрик — сосед мамин, старый папин друг. Лу давно замечает, что он бросает на маму весьма и весьма однозначные взгляды, истошно орущие о том, что несчастный мужик безнадёжно влюблён в Энн Рид. Сама мадам отказывается это замечать и на знаки внимания не отвечает, однако Лу ждёт, когда ж у них наконец сложится. Ну, после того, как мама отойдёт от ужасных отношений с Тайлером, длившихся столько лет. Зато Эрик очень даже хороший мужик. Помогает часто. Общается мило, красиво.       Естественно, девушка не устаёт напоминать маме о том, какого прекрасного мужчину та френдзонит. В шутку, разумеется. Зато отмахивается Энн не в шутку.       — Мам, он скоро тебе оды любви петь начнёт под окнами, — смеётся Лу. — Хоть в следующий раз букетик цветов от него прими.       Мама тихо цокает, покачивает головой, никак реплику не комментирует. Поднимается, говорит:       — Давай накормлю тебя. Не зря же готовила.       Псионичка к теме больше не возвращается, резво встаёт с дивана, помогает накрыть на стол, плюхается на стул, поджимая под себя левую ногу. Наблюдает, как мама садится напротив, выглядя так, словно до сих пор сокрушается из-за слов Лу — или, наоборот, задумывается… В любом случае об этом они больше не разговаривают.       — А рассталась почему? — спрашивает Лу, откидываясь на спинку стула.       — Я случайно узнала, что он к женщине ходил на другом конце деревни, — спокойно отвечает мама, будто собственные слова не вызывают совершенно никаких эмоций. — Спал с ней, в общем. Причём довольно давно, насколько я поняла. Когда я ему сказала об этом — мы поругались. Сильно. Он ударил меня, выскочил из дома. Вернулся только следующим вечером и как раз застал свои вещи на улице.       Лу округляет глаза, чувствуя, как из глубины души поднимается волна гнева. Такая же, как в тот раз, когда Тайлер на глазах у неё тринадцатилетней впервые ударил маму и в него полетела тумбочка. Теперь девушка жалеет, что мама его просто выгнала, а не закопала всё-таки. Стоило хотя бы привязать к чему-то, чтобы Лу по приезде в Ле Лож использовала его в качестве боксёрской груши. Кажется, будто от слова «ударил» у неё в ушах звенит — так громко, что Энн приходится потрепать дочь по руке, чтобы привлечь внимание и дозваться.       Перевести на маму взгляд и вернуться в реальность получается с трудом. Перед глазами так и стоит картинка того дня, когда проснулись пси. С тех пор, насколько Лу знает, Тайлер руку на маму не поднимал. По крайней мере, та говорила, что ничего подобного больше не случалось. А после обвинения в измене сорвался, значит…       — Лу!       Девушка резко моргает, смотрит на маму наконец осознанно. Едва получается разжать челюсти, когда из-за того, насколько сильно они стиснуты, становится больно. Она делает глубокий вдох, медленно выдыхает.       — Солнышко, успокойся. Всё позади. Он ушёл, не вернётся. Обещаю. Его в нашей жизни больше нет.       Лу пристально смотрит на маму несколько секунд. Резко задаёт вопрос, который мучает на протяжении последних лет:       — Почему ты его простила? Тогда, первый раз, когда он ударил. Он сделал тебе больно, а ты простила.       Энн отпускает руку дочери, наклоняется назад, упирается в спинку стула. Смотрит в сторону, делает глоток чая, возвращает взгляд на Лу. Выглядит теперь грустной, даже немного виноватой. Кажется, тоже вспоминает, как приехала в интернат первый раз и призналась, что осталась с Тайлером.       Лу тогда попросила её уехать, после того как выслушала объяснения, и перестала с ней говорить. Обидно было, горько и противно. Этот мудак поднял руку, довёл маму, довёл Лу, а она с ним осталась, простила, сказала, он просил прощения, изменился, больше никогда подобного не допускал. Псионичке в тот момент было неважно. Она покивала на всё, что сказала Энн, сказала: «Уезжай, пожалуйста» — и ушла.       — Дурой была, — негромко произносит мама. — Одна боялась остаться. Думала, не справлюсь без него, без мужчины. Понадеялась, что он действительно изменится. Жила ложной надеждой последние годы. Только теперь поняла, как ошибалась.       Она тянется вперёд, вновь обвивает пальцами ладонь Лу, слегка сжимает.       — Прости, доченька. Знаю, я тебя тогда расстроила.       — Да ну, мам. Ладно, — ведёт плечами Лу, чувствуя себя не особо уютно. Не любит, когда перед ней извиняются. — Главное, вся эта хрень закончилась наконец-то и ты выкинула подонка из своей жизни. — Вздыхает, делает большой глоток чая. — Раз уж пошла такая пьянка, ты подумай о том, чтобы в Нью-Пари перебраться. Раз уж жизнь менять, то наверняка. Я помогу, если что.       Мама улыбается, кивает, говорит:       — Подумаю. — Она замолкает, держит паузу, наблюдая за Лу. Потом вдруг улыбается и спрашивает: — Не хочешь вина?       Девушка округляет глаза повторно.       — Откуда?       Ответ краток и излишних объяснений не требует:       — Эрик.       Лу улыбается поначалу, следом её пробивает на смех. Успокаивается она только тогда, когда на столе оказываются два стакана и бутылка. Псионичка помогает маме открыть её, но наливает только в один стакан, ставит его перед ней. Объясняет, что ей-то щас пить нельзя — она за рулём. Делает себе чай, с прежней хитрецой смотрит на маму.       — С чего вдруг вино-то?       — Ой, да день рождения у него был. Приглашал. Я пришла. Потом, уходила когда, всучил бутылку. Сказал, отказы не принимаются. Пришлось взять. С тех пор стоит.       Лу снова смеётся, делает глоток чая. Проводит языком по губам, прислушивается к себе — ладно, вкусный новый чай всё-таки, одобряем. Ставит кружку на стол, скрещивает руки, закидывает ногу на ногу. Наблюдает за мамой, очень хочет пошутить, но давит любые шутки изо всех сил.       По себе знает, как бывает неловко, когда кто-то знаки внимания оказывает. В интернате однажды так было и в начале знакомства с Кеем. Но Кею хотя бы мягко и по-человечески получилось отказать, к тому же он и так всё понял — эмпатик. А вот того пацана из старшей соцгруппы до сих пор жалко. Даже вспоминать неуютно.       Лу не задаёт вопросов.       Зато мама задаёт.       — Так что с твоими глазами?       Девушка вздыхает, делает большой глоток чая, со стуком возвращает кружку на стол. Ставит левую ногу на край стула.       — Ну, что я Иво защищаю, ты знаешь. Короче, мероприятие, нападение, я делаю свою работу. Перенапряглась. Сильно. Меня в больницу, сразу на операционный стол. — Ещё глоток. Маленький. — Йонас спас. Потом сказал, я потеряла пси.       Мама приоткрывает рот и делает огромными глаза. Наверняка сказанное — самое последнее, что она ждала услышать. Теперь замирает, не представляя, видимо, что сказать. Впрочем, выражение шока и ужаса на лице говорит само за себя.       — Единый, Лу… Как же ты…       — Нормально, мам. Не умираю. Ну, уже, — отзывается Лу, поджимая губы. — Йонас говорит, он с таким не сталкивался, так что неизвестно, насовсем ли я без пси. Может, получится вернуть. Он обещал разобраться, так что… надежда есть.       Застревая взглядом на почти пустой кружке, она задумывается о собственных словах.       Действительно, Йонас обещал разобраться. Значит, он так просто нихрена не отступит. И дела он обычно до конца доводит, тем более когда надо кому-то помочь. Из кожи вон лезет ведь всегда ради тех, кого любит. Так что, может, стоит ему поверить? Раз сказал, что разберётся, значит, разберётся. В конце концов, когда он подводил? Никогда. Вообще ни разу.       Блин, это же Йонас.       Вспышкой проносятся моменты, когда он помогал — особенно жертвуя своим комфортом. Сколько взял на себя ран в интернате. Сколько взял на себя ран, когда Лу начала работать у Иво, хоть и жутко матерился и приговаривал, что терпеть не может её работу. Сколько возился, пока она лежала в больнице. Жизнь спас ей, в конце концов. Постоянная поддержка после выписки — звонки, сообщения. Оставался, несмотря на то что в блок не пускала. Брелок в виде её мота. Даже разговор сегодня утром. Он всегда замечает больше остальных, смотрит глубже — и неважно, находится рядом или на расстоянии, когда говорят по телефону.       «Твою мать, зря я так… оттолкнула».       Мама шумно вздыхает, отпивает вино. Заметно, что она старается взять себя в руки. Хотя по ней видно, насколько сильно переживает. Потерять пси — вообще не шутка. Особенно учитывая, как Лу любит свой телекинез. Сколько раз он спас ей жизнь? Сколько раз помог спасти жизнь другим?       Да уж. Очень больно.       — Ладно, что теперь… — заговаривает Энн. — Но раз уж Йонас твой взялся за дело, значит, всё точно будет хорошо. По крайней мере, максимально близко к этому.       Лу улыбается, кивает. Вливает в себя остатки чая. В следующий момент хмурится, смотрит на маму, как на сумасшедшую. Спохватываясь, произносит:       — Он не мой.       Мамины глаза становятся большими вновь — только теперь она делает так специально, изображает шок. Для пущего эффекта кладёт ладонь на грудь и головой покачивает, словно сокрушаясь. Смотрит на Лу несколько секунд, потом спрашивает:       — Ой, а сама ты в курсе, что не твой?       Девушка сильнее сводит брови к переносице. Скрещивает руки — едва ли не с возмущением. Смотрит вопросительно, буквально требует ответ. Когда мама так и молчит, Лу говорит:       — Вообще не понимаю, о чём ты спрашиваешь.       Энн загадочно улыбается, отпивает из стакана. Снимает кофту, кидает на диван, кладёт ногу на ногу. Ставит локоть на стол, подпирает костяшками подбородок.       — У тебя часто взгляд меняется, когда ты о Йонасе говоришь, — наконец отвечает она.       Лу вздыхает.       — В смысле? Как это — меняется? — Она смотрит в сторону окна, почти сразу возвращает взгляд на маму. Вскидывает брови. — Чё там может меняться, если я просто говорю про друга?       В ответ Лу получает лёгкое покачивание головой и ещё одну улыбку — ласковую, понимающую, как будто даже ностальгическую. Наблюдает, как мама вновь выпивает ещё чуть-чуть, а мыслями явно куда-то далеко улетает. Девушка смотрит на неё малость внимательнее и пристальнее, когда та проговаривает:       — У человека появляется такой взгляд, когда он говорит о ком-то, кто забрался ему в сердце чуть глубже, чем остальные, — или не чуть.       Лу фыркает, качает головой. Достаёт печеньку из пачки, которую прикупила по дороге, отламывает кусочек и закидывает в рот. Прожёвывает, потом качает головой.       — Ерунда это, мам, — отзывается псионичка наконец. — Мы с Йонасом друзья. Ну близкие. Ну очень близкие. Но на этом всё.       — Как звучит знакомо, — смеётся мама. — Я тоже от твоего отца открещивалась, сколько могла. Всем доказывала и ему особенно, что мы только друзья. Вот результат дружбы теперь, — кивает на Лу, — напротив сидит.       Она тоже смеётся. Не зная, что сказать, отводит взгляд, смотрит на окно. Не может теперь перестать думать об этой фразе — «забрался в сердце чуть глубже, чем остальные, — или не чуть». Отрицает, конечно, но ведь так и есть. Естественно, Лу друзей всех любит, но Йонас — нечто такое особенное, что занимает внутри какое-то отдельное место, куда никому нет доступа. Они в интернате роднее всех друг другу стали. Бэр был ближе ей, она была ближе ему. Словно они на своей какой-то волне находились, отдельной от всех.       Лу трёт переносицу, тяжело вздыхает. И так постоянно мысли про странные чувства, возникающие рядом с Йонасом, преследуют — теперь ещё это. Мама добавила. Потрясающе.       — Лу, а что с работой? — внезапно переводит тему Энн, за что девушка благодарна — размышления о друге сейчас только путают.       Лу рассказывает то же, что и ему. Съездила в Инквизицию, поговорила с Иво, увольнять отказался, замену искать не собирается, решил, справятся с Кеем как-нибудь так. Обязательно приправляет всё комментариями по типу, что он вроде Приор, а дурак совершенно обычный — вместо того чтобы о своей безопасности позаботиться, думает о Лу, ждёт, пока она восстановится. Рассказывает, что Йонас сказал, мол, это логично, потому что псионичка же его подруга, а за друзей переживать и заботиться о них — обычное дело. Она, однако, остаётся при своём мнении — в первую очередь Иво должен думать о своей защите, потому что он Приор. Впрочем, Лу добавляет, что на его месте поступила бы точно так же.       Заканчивая рассказ, она встаёт, подходит к окну, открывает его, садится на подоконник, подгибая под себя правую ногу. Достаёт сигареты с зажигалкой, закуривает. Отводит взгляд от панорамы Ле Лож, смотрит на маму сквозь выпускаемый маленьким облаком дым, видит сочувствие — не жалость, именно чистое, искреннее сочувствие, из-за которого в груди больно щемит. В глазах снова жжёт от слёз. Становится хуже, когда взгляд задевает чёрные ногти, — тут же вспоминаются приём, телекинетики, выедающее изнутри стремление защитить Иво с Кеем, зверская боль в голове и под веками.       — Никогда бы не подумала, что ты будешь так расстроена из-за того, что не можешь вернуться на такую опасную работу, — негромко проговаривает мама, отвлекая от тяжёлых мыслей.       Лу хмыкает, затягивается, выпускает дым в окно.       — Я просто люблю свою работу, — отвечает она, поворачиваясь обратно. — Да, она опасная, да, я постоянно рискую жизнью, но я люблю свою работу. Я прикипела к Иво. Он хороший друг. И Кей. Обалденный друг, надёжный напарник. А Дани? Ты не представляешь, какая она крутая. Я даже с Баретти сдружилась. Он иногда, конечно, ворчливый дед, но как начальник, наставник — супер. Строгий, но справедливый. — Продолжает курить, стряхивает пепел в окно. — Я не хочу терять это место. — Потом улыбается, смотрит на маму и проговаривает: — Видишь, единственное, во что я влюблена, — моя работа.       Энн зеркалит вечно хитрую ухмылку дочери и отвечает:       — А про влюблённость прямо я не говорила. Это ты сама.       Лу от смеха и возмущения давится воздухом, закашливается. Смотрит на маму большими глазами, резко вскидывает брови, поражаясь, какой эта женщина, оказывается, может быть. Обычно милая, нежная, кроткая, ласковая — а теперь просто лиса, ой лиса!       Ещё несколько часов проходят за перекусами и разговорами. Мама рассказывает, что магазин, в который устроилась, симпатичный очень, уютный, работодатель хороший, оплата тоже такая, на которую здесь, в Ле Лож, вполне нормально можно жить. Лу радуется — давно не видела, чтобы мама улыбалась так много. Потом делится воспоминанием из интерната — там был один учитель, который отчего-то очень прикипел к её социальной группе, поэтому однажды, в день рождения Малой, он тайком притащил им огромный торт и собственноручно сделанную открытку. Объелись они тогда от души, а потом так же от души отблагодарили его, защищая в четыре голоса от мадемуазель Патитц, которая из-за чего-то на него наехала — Лу уже не помнит причину. Короче, с замечательным человеком они дружили в интернате. Через три месяца после выпуска больно было узнавать, что он умер — обычный сердечный приступ. Они тогда собрались все вместе и просто молчали. Малая плакала.       Мама признаётся, что Эрик на свидание звал, причём довольно мило, поэтому отказать было сложно, но она ещё не готова. А Лу смеётся и говорит, что ей на приёмах от всяких личностей бесконечное количество комплиментов на голову сваливается, отбиваться не успевает. Таким чудесным образом тема за ужином касается парней, странных подкатов и неудачных отношений. Мама не удерживается от намёков на чувства Лу к Йонасу, а Лу шутит, что на самом деле Эрик маме нравится. В итоге обе приходят к тому, что Йонас и Эрик — для них лишь друзья, ничего более. Однако и та и другая выглядят слишком задумчивыми — при мыслях просто о друзьях так не бывает. Но кто признается?       Лу показывает брелок, говорит, что он точная копия её байка. Мама улыбается, рассматривает, хвалит чудесную работу.       Вскоре прощаются, крепко обнимаются, и девушка уезжает. Она чувствует себя гораздо легче, чем когда приехала. Голова не болит, и внутри прям хорошо, как будто целую горную цепь с плеч сбросила. Потрясающее ощущение, которого всегда очень не хватало — особенно последние две недели. Конечно, потеря пси один хрен саднит, делает больно, но теперь Лу хотя бы может по-настоящему надеяться, что всё не безнадёжно и Йонас реально сможет найти способ помочь. Думать, что всё получится наладить, гораздо легче, чем погружаться в боль и хотеть забиться в угол. Так что с этого момента Лу не станет падать в страдания. Она сильная, и она молодец. Выкарабкается.       Лу, заталкивая байк в блок, старается выбросить из головы мамины намёки на то, что чувства к Йонасу глубже дружеских, а то и просто вообще далеки от них. Хотя получается хреново. Перестать об этом думать — миссия какая-то невыполнимая. Тут же на ум приходят две недели в больнице и постоянное тесное общение с Бэром, его сообщения, звонки, брелок, забота…       Ну твою же мать. Твою же мать.       Лу снимает кожанку, вешает её на крючок. С мыслей о чувствах переключается на другое — зря оттолкнула. Вроде да, реакция нормальная, было больно и прочее подобное… но Йонас всё равно не заслужил. Он ведь даже не знает, как она ему благодарна за поддержку, за то, что он постоянно рядом. За то, что он вообще у неё есть.       Лу возвращается к мотоциклу, лезет под сиденье, достаёт купленную по дороге краску — улыбается, вспоминая, как решила выкинуть какую-нибудь дичь. Не сказать, что смена имиджа мгновенно восстановит душевное равновесие, но разнообразие никогда не бывает чем-то плохим, так ведь? Поэтому спустя время девушка наблюдает себя в зеркале в ванной, обводя взглядом синие волосы, едва-едва касающиеся плеч. Хмыкает, вспоминая, как впервые решилась на такой эксперимент в интернате. Тогда понравилось. Щас тоже ничего так. Прям ностальгия.       Перемены — это хорошо. Даже такие незначительные. Лу действительно нравится, что состояние становится лучше. Желание лечь и умереть охренительно вытягивает силы.       Когда время переваливает за одиннадцать, она размышляет о том, что надо Йонаса к себе позвать либо к нему самой приехать. Мысли, однако, псионичка не успевает даже додумать, как раздаётся стук в дверь. Чуть хмурясь, Лу направляется к ней, задаётся вопросом, кто мог приехать так поздно, тем более без предупреждения. С другой стороны, кто это ещё мог быть…       Всё равно спрашивает:       — Кто?       — Я, — слышится с той стороны голос Йонаса.       Лу открывает, улыбается охреневшему вкрай лицу.       — Я уже собрался угрожать ломать дверь, — заторможенно проговаривает Бэр.       Следом его взгляд цепляется за волосы, застревают на них. Брови медленно ползут вверх, выдавая крайнюю степень удивления. Кажется, в его голове прокручивается тысяча и один комментарий к старо-новому образу Лу, но на выдохе он выдаёт лишь:       — Охренеть.       Она вновь улыбается, отступает назад, приглашая его зайти. Обращает внимание на пакет в одной руке и спрятанную за спину другую. Направляется в сторону кухонного блока, просит закрыть дверь. Спрашивает:       — Горячий шоколад будешь?       — Откуда надыбала? — спрашивает за спиной Йонас, и его голос перемешивается с шуршанием пакета. — Буду.       — Я в Ле Лож ездила. Мама с собой дала, — отзывается Лу, колдуя над кружками. — За ней там сосед ухаживает. Угощает всякими вкусностями.       Она молчит недолго, слушая, как Йонас возится — куртку снимает, вешает, ещё что-то делает, возвращается на то место, где стоял. Сама заканчивает с шоколадом, берёт кружки, поворачивается к нему.       — А ещё мама наконец-то разошлась с Тайлером и нашла работу. Не помню, когда последний раз её такой счастливой видела.       Бэр улыбается, слушает внимательно. Смотрит на Лу каким-то необычно радостным взглядом. А причина радости, кажется, в том, как непривычно она открыта. Наверное, будь девушка на его месте, тоже бы так выглядела — счастливой, что он наконец подал признаки жизни и перестал медленно тухнуть. Впрочем, такое пристальное внимание всё равно слегка смущает, хотя виду Лу старается не подавать.       — Слушай, а за спиной-то чё у тебя? — силясь переключиться, спрашивает она и наконец направляется к столу.       — Ещё один повод для радости, — отзывается Йонас. — Откатила меня своими синими волосами во времена интерната, теперь моя очередь.       Лу ставит кружки, поворачивается к нему всем корпусом, смотрит с вопросом и интересом. Перебегает взглядом с одного глаза на другой, ждёт продолжения, а он как будто специально тянет, словно проверяя, насколько у неё терпелки хватит. Она смотрит уже почти агрессивно, замечая улыбку на его губах.       — Ладно, во-первых, это от деда, — заговаривает Йонас, стаскивая пакет со стула и протягивая его подруге. — Яблоки да рубашка.       Она забирает пакет, ставит на другой стул, открывает, улыбается.       — Ну дед Роберт как обычно. Не ожидала, что съездишь к нему. Прям у нас синхронизация сегодня. Я у мамы была, ты у деда. Яблоки, ну да… Хотя круто. И… — Лу медленно вытаскивает на свет большую бежевую рубашку в клетку, огромными глазами глядя на неё с детским восторгом, — в смысле рубашка?! Та самая?!       Не медля, она скидывает с плеч свою, бросает на спинку стула, оставаясь в чёрной майке, и тут же натягивает рубашку деда. Нещадно тонет в ней, но без разницы — девушка помнит прекрасно, как запала на неё в тот же момент, стоило только увидеть. Обожает её, постоянно тырит, когда с Йонасом ездит к его с Ирмой деду — Роберту Бэру.       Абсолютно сумасшедший старик, который всё время называет Лу третьей внучкой. Он постоянно приезжал в интернат, так что они с Йонасом видели его чаще, чем собственных родителей. Поэтому она к нему очень и очень прикипела, звала и зовёт «дед Роберт». Даже не только прикипела — полюбила, как родного. К тому же он в полной мере показал, что такое забота взрослого.       Единый, рубашку даже отдал! Ту, которую Лу так любит. Ну чудо, а не человек.       Следующая волна охреневания накрывает, когда Йонас вытаскивает руку из-за спины и протягивает букет гладиолусов. Сразу перед глазами интернат, творческий вечер, дурацкое платье, поздравление Йонаса и Томы, букет гладиолусов, на который явно спустились все сбережения…       Лу не шевелится даже, просто таращится на цветы. Дышит через раз, потом медленно поднимает на Йонаса большие глаза. Делает робкий шаг вперёд, протягивает руки к букету, забирает его, осторожно прижимает к себе. Едва замечает улыбку на лице друга. У самой щас щёки треснут.       Надо бы что-то сказать, но что — без понятия. Поэтому вместо чего-то востороженно-умного она выдаёт:       — У меня вазы нет.       — Ща будет.       Йонас отходит в сторону двери, наклоняется, тянется куда-то рукой, а возвращается уже с небольшой вазой. Ставит на стол, рядом с пепельницей, — красивая, невысокая, белая, с нарисованными голубым цветом стебельками, листьями, цветочками. Улыбается вновь, когда они встречаются взглядами с Лу. Следом берёт вазу вновь, набирает туда воды, возвращает на место, наклоняет в её сторону голову, намекая, чтобы девушка поставила туда цветы.       С лёгкой заторможенностью она так и делает.       — Откуда, блин, ты всё это достаёшь? — спрашивает Лу, любуясь гладиолусами.       — Лу, я на короткой ноге с… — принимается говорить Йонас, но замолкает, поднимая взгляд к декорированной под мох стене. Смотрит несколько секунд, затем произносит: — У меня куча знакомых. Думаешь, не найду нормального чела, торгующего вазами? Ты точно хорошо меня знаешь?       — Ну, ты же говорил, что ещё удивишь меня, — улыбается Лу, приподнимая уголок губ. — Вот, удивляешь. — И спустя паузу: — Спасибо.       Он лишь кивает.       Девушка спохватывается, предлагает ему сесть. Убирает яблоки в холодильник, приземляется на соседний от Йонаса стул, двигает к нему кружку. Делает глоток из своей. Откидывается на спинку стула, в очередной раз радуясь, что не поскупилась когда-то на несколько удобных мягких стульев. Кладёт ногу на ногу, упираясь щиколоткой в бедро.       — Лу, у меня есть охеренная новость, — нарушает тишину Йонас.       Лу смотрит на него внимательно, с вопросом. Ловит его взгляд, чуть приподнимает брови.       — Я нашёл способ помочь. Знаю, как мы можем попробовать вернуть пси. — Он замолкает ненадолго, даёт время переварить сказанное. — Конечно, полностью быть уверенными, что выгорит, нельзя. Повреждение специфическое. Но это лучше, чем ничего.       Спустя ещё одну паузу Йонас рассказывает, как по списку, который дал Сорель, обзвонил врачей из Центра, как терпел неудачу за неудачей, как обзвонил своих знакомых, получив тот же результат, как вспомнил про Адриана, о чём утром уже говорил.       — Потом, мы с тобой когда поговорили, Адриан позвонил. Сказал, есть один контакт, зовут Ребекка Стоун, живёт в деревне Ансур, уходила с должности директора и руководителя исследовательского проекта. Сказал, уже созвонился с ней, договорился.       — Бабушка Кея? — удивляется Лу.       — Ага, — отзывается Йонас. — Кстати, она ещё передала. Щас.       Он поднимается, направляется в сторону двери, останавливается рядом с курткой, вытаскивает из кармана какую-то картонную коробочку. Возвращается, садится снова, ставит её на стол, говорит:       — Заваривай и пей. Ребекка сказала, для нервов хорошо.       Лу берёт коробку, открывает, принюхивается, слегка улыбается. Закрывает, кивает, отставляет в сторону. Упирается пятками в стул, обнимает колени и возвращает взгляд на Йонаса, ожидая продолжение.       — Короче, я туда приехал. По адресу, который Адриан скинул. Ребекка встретила, сказала, Адриан всё объяснил.       Он отпивает из кружки, потом слегка опускает уголки губ вниз и важно кивает, словно говоря: «Я думал, это хрень, а это вкусно, одобряю». Ставит обратно на стол, продолжает:       — Она сказала, с таким встречалась. Редко. Даже лично исследовала. Таких было пятеро, но ты — вторая выжившая.       Йонас вновь медленно пьёт из кружки. Дальше рассказывает без остановок.       Остальные были травмированы настолько, что организм не выдерживал, спустя считаные дни умирал раньше, чем врачи успевали помочь. Никто ничего не мог поделать. Они исследовали потерю пси, искали причину, искали способы помочь, но не успевали. Лишь с девушкой-пирокинетиком пришла удача. Несколько лет назад было, давно.       Девушка работала в пожарной части, поехала с командой на вызов, пыталась остановить пожар, чтобы спасти застрявшую в доме пару. Огонь разгорелся охренительно, пожарные не успевали тушить. Псионичка пару всё-таки спасла, общими усилиями огонь остановили, но она перенапряглась — головная боль, непрекращающаяся кровь из глаз, отключка. Девушку спасли, но она лишилась пси. Мучилась головными болями. Короче, всё как у Лу.       Её тоже обследовали, изучали, старались причинять минимум неудобств и боли — ей могло стать плохо из-за любой ошибки. С ней постоянно был хилер. Она выжила. Обследования и исследования принесли плоды. Оказалось, пси не были уничтожены полностью — Ребекка обнаружила, так сказать, корни, остатки. То есть пси стало возможно вернуть. Она думала как. Для начала назначила лечение — лекарства и отдых, тотальный покой. Месяц наблюдала за ней — есть ли боли, не нарушены ли сон, координация движений, мозговая активность, зрение, остальные функции организма. Параллельно разрабатывала программу возвращения пси. Та подверглась многим переменам. Когда Ребекка убедилась, что состояние девушки стабильно хорошее, что она живёт как обычный человек, что физические нагрузки не причиняют боль, то предложила свою программу, обрисовала в подробностях. Девушка согласилась сразу.       Начали со спички. Не получалось, было больно. Несколько дней — остановка. Возобновили. С каждой попыткой мозг привыкал к нагрузке. В итоге спичку зажечь получилось. Практиковали несколько раз, чтобы убедиться, что боль точно не возникает и что спичка зажигается без труда. Перешли к предметам чуть больше, тяжелее, к тем, которые воспламеняются чуть труднее. С каждым разом нагрузка увеличивалась, и Ребекка пристальнее наблюдала за состоянием псионички. Иногда оно ухудшалось — тогда тренировки останавливались, Стоун давала время восстановиться, лечила, обследовала. Как девушка приходила в себя полностью, она возобновляла курс. В конечном итоге спустя три месяца работы пси восстановились полностью, девушка вернулась на ту ступень, на которой была во время работы в пожарке. Она легко воспламеняла любой предмет и с такой же лёгкостью останавливала огонь, управляла им, подчиняла. Чувствовала себя отлично.       Ребекка провела несколько тестов, чтобы закрепить успех, и отпустила её. Однако настоятельно просила больше не напрягаться так. Прописала лекарства, сказала принимать их ещё две недели — для профилактики. Попросила связаться с ней, если будут ухудшения. Та вернулась к работе. Впрочем, Ребекка не знает, работает ли псионичка до сих пор в пожарке, но знает, что она жива и её пси в порядке. Так что и у Лу есть шанс.       — Я резы твоих обследований, анализов и прочего до дыр засмотрел, — опуская согнутую в локте руку на спинку стула и свешивая кисть, произносит Йонас. — Я прям чуял, что упускаю чё-то. Найти не мог. Это охренеть как бесило. Ребекке показал. Она сказала, куда смотреть. Я посмотрел. И то же, что у той девушки, я у тебя обнаружил. Твои пси не уничтожены полностью. Там есть что спасать.       Он резко подаётся вперёд, пристально смотрит Лу в глаза.       — Ты совсем без них не осталась, Лу, понимаешь? Слышишь? Мы их вернём. Я спросил Ребекку насчёт программы. Сказал, суть понятна — от простого к сложному, — но будут ли для телекинетика какие-то рекомендации? Всё равно же пси разные. Она надолго задумалась. Потом сказала, что распыляться нельзя. Типа сначала надо одно восстановить и прокачать, потом — другое. Короче, для старта определиться надо, ты деформируешь предметы или туда-сюда их мотаешь. Чё тебе проще?       Лу молчит. Таращится на Йонаса огромными глазами и едвадышит. Каждое слово как в замедленном режиме прокручивается в голове, донося одну мысль — шанс есть. Не всё потеряно. Способности могут вернуться. Действительно могут. У той девушки же получилось. Значит, у Лу тоже получится.       От пси мысли переходят к Йонасу. С ума сойти, сколько он проделал работы, сколько убил нервов, чтобы добраться до способа помочь подруге. Не сдался ни на миг. Её не оставлял, вытаскивал из полумёртвого душевного состояния. Буквально собирал по осколкам и продолжает собирать. Выглядит измотанным, не спавшим и вкрай задолбавшимся, но смотрит с такой решительностью, которая у Лу за последние две недели практически сдохла.       — Йонас, ты псих, — придушенно говорит она, наконец подавая признаки жизни.       Бэр приподнимает уголок губ в слабой улыбке, пожимает плечами. Внимательно смотрит на Лу, тянет руку вперёд, обвивает пальцами её ладонь, сжимает. Бесшумно вздыхает, улыбается чуть шире. Спустя несколько секунд становится серьёзным и отвечает:       — Ну как там было? «Будет рядом у эшафота — и после». Не совсем у эшафота, конечно, но ты поняла. Я тебя никогда не брошу, Лу. Даже матерясь и ненавидя твою работу всеми фибрами души. Запомни это уже. Ты не одна. Я с тобой.       Лу смотрит на него, быстро перебегая взглядом с одного его глаза на другой. Пытается придумать, что сказать, но получается очень хреново. Забивает на какие бы то ни было слова, приподнимается, тянется вперёд и обнимает Йонаса так благодарно и крепко, как не обнимала никогда в жизни.       — Спасибо, — сипло произносит она.       Он поднимается, чтобы, вероятно, удобнее стало, и обвивает руками её талию, обнимая в ответ. Крепко прижимает к себе, утыкается подбородком в плечо, протяжно выдыхает.       — Выруби себе на черепушке всё, что я сказал. Может, дойдёт наконец-то, — негромко проговаривает Йонас.       Лу улыбается, не отвечает, сильнее обнимает. Чувствует, как он делает то же самое.       Так и стоят.