Осколки

      Йонас никогда бы не подумал, что не сможет заставить себя перестать улыбаться. Однако вот он — стоит, всё ещё пялясь на улицу, и никак уголки губ обратно вниз не опустит. Мысль о том, что Лу понравился брелок, не покидает голову вообще. Возможно, этот факт приносит больше радости, чем должен… Просто круто, что настроение Лу поднялось хоть чуток, круто, что то, на что Бэр рассчитывал, получилось.       Потому мысли о цветах воодушевляют ещё больше. Даже если очень уж сильно они её не порадуют, то она прилично так охренеет, а это уже важно — тоже эмоция. Надо только придумать, где их найти, ибо знакомых флористов-должников у Йонаса точно нет.       Решение вопроса Бэр откладывает на завтра — сейчас всё равно ничего не придумает.       Он отходит от балкона, направляется к кухонному блоку, делает кофе. Застревает ненадолго, думая, что не уснёт же нихрена, если выпьет, потому что кофе на него всегда действует как энергетик. Только сна всё равно ни в одном глазу…       Оставляя уже помытую чашку стоять рядом с раковиной вверх дном, Йонас направляется к дивану. Плюхается на него, упираясь ногами в подлокотник, и стягивает с журнального столика планшет. Открывает папку, куда за время, пока Лу лежала в больнице, он накачал кучу книг о псиониках — мало ли что интересное найдётся? Раньше времени на чтение не было вообще, зато теперь — целая ночь.       Впрочем, Бэр всё равно отлично знает, какие последствия ждут утром.       Он открывает самую первую книгу в списке, принимается читать. Погружается на следующие почти три часа. Останавливается только тогда, когда перед глазами буквы уже расплываются. Приходится отложить планшет, дать себе несколько минут потаращиться в потолок. К тому же мозг кипит, да и полезного, что могло бы хоть мало-мальски помочь, нет ни в одной из книг, которые Йонас успел открыть.       Он тянется к телефону, автоматическим движением заходит в чат с Лу. Застревает, обдумывая это — автоматически… Вздыхает, выбрасывает лишние мысли, замечает, что она онлайн. Бэр хмурится, собирается писать, спрашивать, чего не спит, но она в тот же момент исчезает из сети. Он ещё несколько секунд смотрит на экран, потом блокирует телефон и убирает его в сторону.       Сна по-прежнему ни в одном глазу, поэтому Йонас продолжает читать — надежда найти что-то стоящее так и теплится. Хотя где-то глубоко в сознании он сомневается, что прочитает что-то нужное, но лучше прочитать и пожалеть, чем не прочитать и дёргаться, что мог пропустить что-то важное. Впрочем, некоторые книги отсеиваются уже на оглавлении и сразу удаляются. Другие закрываются после первых страниц — возникает впечатление, будто авторы, чтобы написать текст, проводили над псиониками опыты. Не то чтобы это можно исключать. Наверняка есть учёные, воспринимающие псиоников чисто как лягушек, которых предстоит распороть. Однако не сказать, что об этом так уж сильно хочется знать.       Утренний свет забирается в блок, когда Йонас почти добивает список. Уставший и раздражённый, он спускает ноги с дивана, едва ли не кидает планшет на стол. Упирается локтями в колени, с силой трёт ладонями лицо, давит пальцами на опухшие веки.       Лучше бы Бэр всё-таки заставил себя спать, чем убил столько времени на бесполезные книги. С другой стороны, теперь зато он в курсе, что нихрена там нет, и они не будут вытрахивать мозг. Так что остаётся ждать звонка Адриана и уже от него отплясывать. Получится помочь — зашибись. Не получится — Йонас как-нибудь дальше сообразит, что делать.       В окно вовсю хреначит ливень, следом грохочет гром. Бэр поднимается, плетётся на кухню, открывает балконную дверь, вдыхая свежий воздух. Отчасти становится полегче, но всё равно бесит, что не спал. Башка трещит не по-детски.       Оставляя балкон открытым, он возвращается в гостиную. Смотрит время на телефоне — восьмой час. Вздыхает, потирает лицо ладонями, пытаясь прогнать усталость. Тащится в душ. Застревает там, плавясь под горячим бешеным напором воды, как никогда надолго. Зато вылезает уже не таким разбитым и уставшим. Даже может натворить себе какой-то завтрак — кофе при этом убирает подальше и наливает чай.       Кофейного прихода ночью хватило, спасибо.       Когда самочувствие совсем приходит в норму и в мозгу перестают в вальсе кружиться маты из-за отсутствия сна, Йонас пишет Лу.

Я

хай

видел, ты в сети поздно была

чё не спала? норм всё? голова как?

      Он отхлёбывает чай, кладёт рядом телефон. Убирает со лба влажную чёлку, чувствует, как летящий с балкона ветер обдувает голову. Смотрит на экран, ждёт ответ. Лу башка заболела, я проснулась. таблетку выпила зашла потом так, отвлечься       Йонас хмурится, отводит взгляд в сторону. Головная боль Лу напрягает. Когда он её выписывал, жалоб у неё никаких не было. Бэр предполагал тогда, что может её ещё что-то дёргать, потому что здорово из-за перенапряга организм повредился, но хилер уже без понятия, какие выписать лекарства. Что-то помощнее тех, что дал? Ага, тогда она головой поедет — на байк точно будет нельзя.       Йонас вздыхает, чувствуя, как в мозгу шустро шестерёнки крутятся. Возвращается к чату, собирается писать ответ, но останавливается, когда приходит новое сообщение. Он сводит брови к переносице чуть сильнее. Лу кошмар приснился. проснулась, думала, сдохну щас норм

Я

чё видела?

Лу тебя убили       Ему становится плохо от мысли, в каком ужасе проснулась Лу. Мало того что общий стресс и головная боль, теперь и кошмар. Не хватало ещё…

Я

ну, я жив

не буду говорить, чтоб забила. понимаю, какая это херня. кошмар, в смысле. постарайся просто близко не принимать

я живой, лу

у тебя стресс. логично, что кошмар приснился

дыши. хорошо всё

      Несколько долгих минут проходят без ответа. Лу по-прежнему в сети, но «печатает» не появляется даже на долю секунды. Она просто молчит, и Йонас почти уже нервничает. Ну, или не «почти» — с тех пор, как её, полумёртвую, притащили в больницу, он ни одного дня не был спокоен и не напряжён. Уже и отсутствие ответа нервирует.       Спустя ещё минуту Йонас всё-таки не выдерживает — тяжело вздыхает, набирает Лу. Откидывается на спинку стула, кладёт ногу на соседний, слушает гудки.       Да ещё и ловит себя на мысли, что хочет… её услышать?       — Нет покоя, да? — раздаётся в динамике слегка хриплый голос Лу.       Он фыркает, закатывает глаза. Пару секунд смотрит в потолок, затем говорит:       — Печатать лень. — Спустя короткую паузу произносит: — Слушай, ты как вообще? Со всем этим. Честно только.       Йонас долго сидит в тишине — Лу по ту сторону вообще не слышно. Он проводит взглядом по потолку, дальней стене, столу, полупустой чашке чая. Перекладывает телефон из одной руки в другую, поворачивает голову в сторону окна, наблюдая за стекающими по стеклу каплями и слушая шум ветра. Возвращается в изначальное положение. Снова перекладывает телефон.       Наконец Лу коротко отвечает:       — Больно.       От одного этого слова и её интонации становится хреново. Сразу в голову лезут воспоминания, в каком она была состоянии, когда лежала в больнице. Одно дело — плохое физическое, а другое — морально её убило. Каким беспомощным в те моменты себя чувствовал, Йонас тоже прекрасно помнит. Видеть, как ей больно, и быть не в состоянии помочь — то ещё дерьмо, с которым он раньше никогда не сталкивался.       Так что Бэр вдвойне рад, что подумал про брелок и вспомнил про цветы — осталось только найти и подарить.       — Я рядом, Лу, — произносит он, пытаясь вложить в голос всё желание поддержать, какое только может. Уверенно добавляет: — Мы вместе из этого выберемся.       Ну, как иначе? Её проблемы — его проблемы. По-другому не бывает и никогда не будет. Даже если он ненавидит то, что она делает, всё равно останется рядом.       — Знаю, — негромко отзывается Лу. Через мгновение спрашивает: — У тебя чё нового?       — Да так, с Адрианом поболтал вчера. Ну, не только, но подробности потом расскажу, — неторопливо, почти лениво отвечает Йонас. Снова смотрит в сторону окна, когда дождь усиливается. — Придурком был он, придурком остался, конечно, но помочь сможет, я думаю.       «Надеюсь».       — О-о-о, моя любимая парочка снова в сборе, — почти даже весело тянет Лу.       Йонас фыркает и закатывает глаза во второй раз. Вспоминает, как пришлось знакомить её с Адрианом. Бенар в тот момент до неописуемой степени включил «природное обаяние» и ляпнул что-то настолько глупое, что кулак Лу автоматически вписался ему под дых. Впечатался смачно, со всей силы, так, что Адриан с минуту не мог разогнуться и нормально вдохнуть. «Охренеть, Йо, какая у тебя подруга… хорошая», — прерываясь на вдохи, сказал он тогда. Лу только по спине его похлопала, мило улыбнулась, сказала, что подождёт Йонаса на улице, и вышла. Не смеяться в тот момент было невыполнимой задачей. Хоть и ржать, аки конь, он не стал.       — Охренеть, прикинь, мозг у меня ничё, симпатичный, — издевательски тянет Бэр.       Новый порыв ветра залетает на кухню и взъерошивает волосы. Приходится убирать чёлку со лба.       — Это к чему вообще? — с явным недоумением спрашивает Лу.       — Это к тому, что я глаза закатил, — отвечает Йонас.       На несколько секунд виснет тишина. Ничего не происходит, и кажется, что даже на расстоянии слышно, как у неё в голове с натужным скрипом крутятся шестерёнки. А затем — до слуха доносится смех. Негромкий, но такой настоящий и заразительный, что улыбка сама просится, и Бэр приподнимает уголки губ. Он едва ли не физически чувствует разливающееся по телу тепло, словно зимой пришёл с холоднющей улицы домой и залил в себя какао.       Йонас никогда бы не подумал, что будет так приятно её рассмешить. У неё всегда был такой красивый смех?       «А ты давно стал об этом задумываться?»       — Планы на день какие? — спрашивает Бэр, стремясь переключиться на другую тему.       То есть с мыслей о Лу переключиться на разговор с Лу. Ладно. Всё нормально.       — Да никаких, в принципе, — говорит она, вытаскивая его из пространных размышлений. — У тебя?       Он на автомате пожимает плечами, хоть и знает, что подруга его не видит.       — Пока думаю. И от Адриана звонка жду. А вообще отдохнуть бы. На работе вымотался, не спал нихрена сегодня.       — Может, поспишь? — предлагает она.       Йонас бесшумно вздыхает, запрокидывает голову и водит взглядом по потолку.       — Ну, идея отличная, но хз, насколько выполнимая. — Он недолго молчит, потом произносит: — Может, попробую.       — Попробуй.       Но всё равно вряд ли. Слишком много дел, для того чтобы спать. И слишком много нервов. Постоянно такое ощущение, что, как только Йонас отдыхает хоть минуту, тратится бесценное время, за которое он мог найти ещё способ помочь Лу. С другой стороны, становиться фанатичным и неадекватным ему тоже не улыбается. А вкрай вымотанный он точно ничего не сделает. От недосыпа и переутомления испортит только что-нибудь.       Но Йонас щас спать всё равно не ляжет. Вдруг Адриан позвонит? А если Бэра вырубает в хлам — хрен до него дозвонишься.       Следующие полчаса говорят об отвлечённой ерунде. Хилер рассказывает про случай на работе, Лу — брелок на ключи нацепила, любуется. Он, слыша это, улыбается, отвечает, что рад. Чувствует себя самым довольным человеком на свете и вместе с тем немного успокаивается: подруга действительно не звучит умирающей, её голос почти нормальный — в отличие от того, каким он был, когда она из больницы уходила.       К тому моменту, как ливень за окном утихает, прощаются.       Какое-то время Йонас смотрит на экран, прокручивает в голове весь разговор с Лу. Потом убирает телефон, опрокидывает в себя остатки заледенелого чая, поднимается и идёт к балкону. Выходит, закуривает, опирается на перила, смотрит вниз, без интереса наблюдая за прохожими.       Внезапно он ловит себя на том, что наслаждается прохладой и запахом дождя. Слегка хмурится, размышляя о том, что раньше никогда такие мелочи не замечал. Подумаешь, дождь, прохладно, свежо — естественные вещи, на которые необязательно обращать внимание. А сейчас он вдруг обращает. И даже не получается переключиться на что-то другое — Йонас не может надышаться чистым, свежим воздухом, который обычно несёт с улиц только запах всякой дряни.       Зато Лу всегда обращает внимание. Она любит дождь.

Несколько лет назад

      Впервые за долгое время свалилась неожиданная благодать — последние три урока внезапно отменили. Радостные интернатовцы разбежались кто куда, а Йонас, Лу, Тома и Малая вышли гулять — погода была отличная, тёплая, не жаркая, только тучи потихоньку собирались.       Гуляли долго. Йонас и Лу постоянно подначивали Тому и Малую, из-за чего те старательно делали возмущённый вид, но потом всё равно сдавались и смеялись. Тома таскал Рид на плече, игнорируя удары по спине и практически приказы поставить её на место. Тина шагала рядом с Бэром и постоянно шутила, так мило смеясь со своих же шуток, что он не мог не улыбаться.       Спустя время Тома с Малой устали, предложили вернуться в интернат, но Йонас с Лу хотели ещё остаться на улице. Те пожали плечами и ушли, оставляя их наедине.       Гуляя рядом с подругой по территории, Бэр наблюдал, как поднявшийся ветер постоянно теребил синие пряди и заставлял её из раза в раз заправлять их за уши. Он улыбался, глядя на то, как она всё время глаза закатывала, снова и снова убирая волосы со лба. Из-за этого Йонас едва слышал, что Лу говорила.       — Тебе идёт, кстати, — сказал он неожиданно даже для самого себя. — Красиво.       Она улыбнулась, вдруг дёрнула себя за прядку — машинально как-то, наверное. Посмотрела на него пару секунд, затем отвернулась, убрала руки за спину, но улыбаться не перестала. Сказала:       — Тебе тоже красиво.       Йонас приподнял уголок губ, тоже отвернулся. Кинул взгляд на здание интерната, на других ребят, шастающих по территории. Чувствовал себя странно от этого обмена комплиментами — когда они вообще так делали? Но и не сказать не мог. К тому же ему действительно нравился синий цвет на её волосах.       Расстояние до входа в интернат было ещё большим, когда резко начался дождь, стремительно превращаясь в ливень. Йонас ускорился, хотел быстрее добраться до здания, но затормозил, когда понял, что Лу за ним не пошла. Бэр обернулся, собрался звать её, но слова застряли в горле, когда он увидел, как она развела руки в стороны, зажмурилась и, улыбаясь, запрокинула голову. Сухого места на ней уже не осталось, а подруга всё стояла, словно шёл лёгкий летний дождь, а не хлестал ледяной весенний ливень.       Новая попытка позвать снова кончилась неудачей, когда Йонас поймал себя на том, что залип. Лу для него была сейчас чем-то самым красивым, что он когда-либо видел в жизни. Смешная, странная, любящая дождь, не боящаяся плохой погоды. Сумасшедшая. Живая.       Наверное, подумалось ему, такие мысли свойственны влюблённым мальчикам. На какие-то доли секунды Йонас даже позволил себе это почувствовать, не стал отрицать, сомневаться, в срочном порядке выкидывать из головы такие размышления. Всего на доли секунды — он просто друг, испытывающий совершенно не дружеские чувства к лучшей подруге. Просто мальчик, которому действительно нравилась очень близкая ему девочка. На доли секунды…       Тряхнув головой, Йонас резко отвернулся. Постоял так, затем двинулся с места, подошёл к Лу, взял за руку, буркнул: «Заболеешь» — и потянул её за собой к интернату. Хотя скорость шага не прибавлял.       Впрочем, картина стоящей под ливнем Лу покидать голову не хотела.

Сейчас

      Йонас выныривает из воспоминания, когда слышит звук уведомления. Достаёт телефон из кармана штанов, видит пришедшее сообщение — от Адриана, — но открыть его не успевает, потому что следом за ним поступает звонок. Хмыкая, Бэр принимает его, прикладывает «стекло» к уху, продолжает курить.       — Здоро́во, Йо, — тут же доносится до слуха бодрый голос Бенара. — Чё как? Я с новостями.       — Привет, — отзывается Йонас. — Норм, тебя жду. Рассказывай.       — Короче! Не забудь сказать, как я крут и как ты меня обожаешь.       — Да ну тебя, — одновременно с раздражением и весельем отмахивается Бэр. — Говори давай.       Не давило бы на плечи напряжение так сильно — общаться было бы проще. Но до такой степени натянуты нервы, что головой о стену побиться охота. Йонас закашливается даже, когда затягивается в очередной раз.       — Короче номер два, — посмеиваясь, продолжает Адриан. — Я рыл — и вот чё нарыл. Случай твоей Лу не единственный. Есть женщина одна, которой он знаком. Это Ребекка Стоун, она исследованиями занималась, крутая очень тётя, я тебе скажу. Она в Ансуре живёт тоже. Кстати, я бы с тобой встретился. Жаль, не получится. Работы завались, я даже дышать не успеваю. В общем! Я ей объяснил всё, попросил о встрече, мы договорились, она тебя ждёт. Уверен, она сможет помочь.       Йонас выдыхает шумно и так протяжно, словно сдувающийся шарик. Низко наклоняется, упирается локтем в перила, зарывается пальцами в волосы и сжимает их. Чувствует, как облегчение накрывает с головой, и понимает, сколько на самом деле надежды возложил на Адриана и как до этой секунды был напряжён. Ведь, если честно, Бэр ни разу так и не придумал, что будет делать, если Бенар не сможет помочь. Так что теперь Йонас действительно рад, что друг, как всегда, не подвёл.       — Адри, ты жук, — с благодарностью произносит хилер, выпрямляясь и выкидывая сигарету.       — А то! — весело отвечает Адриан. — Всё для любимого друга.       — Любимого? — переспрашивает Йонас, выгибая бровь. Медленно моргает, когда новый порыв ветра обдувает лицо. Не удерживается от шпильки: — Или единственного?       Бенар по ту сторону фыркает так выразительно, словно самый злой и большой ёж. Однако это вызывает лишь веселье и улыбку, как если бы ребёнок ногой топнул, обозначая свою позицию.       — Ой, да ну тебя нахрен! — почти возмущённым тоном восклицает он, но всё равно слышно, что ему тоже смешно. — Короче, лети, птах, помогай своей девочке.       — Она не… — пытается возразить Йонас, но не успевает.       — Пока, Йо! Звони, если чё, — спешно прощается Адриан, явно стремясь оставить за собой последнее слово.       Бэр беззлобно цокает и убирает телефон от уха. Приподнимает уголок губ в слабой усмешке, открывает чат, читает адрес. Залезает в карту, смотрит, где находится деревня и как туда добраться. Разобравшись, возвращается к чату — и только сейчас до мозга доходит фамилия, которую Йонас читает в сообщении и которую при разговоре назвал Адриан.       Стоун.       Интересно, есть вероятность, что Ребекка и Кей — однофамильцы? Бэр задницей чует — нихрена.       Он убирает телефон, быстро выкуривает ещё одну сигарету. Выходит с балкона, оставляет дверь открытой, чтобы блок проветрить, направляется к шкафу. Быстро переодевается, закидывает в рюкзак необходимое, пару раз проверяет, не забыл ли чего и не нужно ли добавить что-то, проверяет время — на автобус бы не опоздать — и спешно покидает блок.       Дорога до Ансура не занимает много времени. Вскоре Йонас, следуя карте, находит нужный адрес, мысленно присвистывает — шикарный дом, куча зелени вокруг, одним словом красота — и направляется к двери. Останавливается, убирает телефон в карман джинсов, несколько раз стучит. Не успевает даже задуматься, как взору предстаёт женщина — если бы не седые волосы и морщинки на лице, сложно было бы сказать, что она в возрасте. А так и примерно не прикинешь, сколько ей лет. Слишком молодо выглядит.       Зато хитрый прищур очень напоминает Стоуна…       — Йонас, верно? — чуть дёргая бровью, спрашивает женщина.       — Да, мадемуазель Стоун, — коротко кивает Йонас.       — Ой, не нужно, — машет Ребекка рукой и на пару шагов отступает, кивает в сторону. — Можно просто Ребекка. Заходи. Гостиная там, присаживайся.       Она закрывает дверь, направляется следом за ним. Останавливается у другого конца дивана, когда Йонас опускается мягкое сиденье и кладёт рюкзак на колени. Стоун окидывает гостя серьёзным взглядом, явно размышляя о чём-то. Убирает руку в карман широких брюк.       — Чаю?       — Нет, спасибо. — Несколько секунд Бэр молчит. Затем, едва заметно приподнимая уголок губ, спрашивает: — Вам имя Кей ни о чём не говорит, случаем?       Ребекка пожимает плечами, изящно и неторопливо поднимая и опуская их. Плавно садится напротив, откидывается на спинку дивана, кладёт туда же согнутую в локте руку, свешивает кисть, опускает ногу на ногу.       — Кажется, что-то помню… — нарочито задумчиво тянет она. Поднимает глаза к потолку, словно ищет там ответы или действительно копается в памяти, чтобы достать оттуда столь знакомое имя. Спустя пару мгновений вновь смотрит на Йонаса и продолжает: — Возможно, он мой внук. Однако это не точно.       Не улыбнуться уже не получается — особенно когда то же самое делает она. Заразительно как-то. Да и провал в памяти отыграла прекрасно.       Йонас благодарен ей — состояние теперь не такое напряжённое.       — Адриан объяснил мне ситуацию, — переводит Ребекка тему на ту, ради которой они встретились. Убирает руку со спинки, сплетает пальцы, цепляет колено. — Я с подобным встречалась. Редко. Исследовала, по крайней мере старалась, но заканчивалось всё одним — смертью. Впрочем, она в нашей профессии — вечная спутница, верно?       Горечь и отголоски давней боли Йонас слышит без труда, потому что понимает, чувствует то же самое. К тому, что люди в больнице умирают и спасти он может не всех, хилер давно привык, но думать об этом всё равно тяжело. Всегда кажется, что он сделал недостаточно, чтобы спасти, что руки не оттуда или мозгов не хватает. Или опыта. Или возраста. Или ещё чего. Смерть с врачом и правда всегда рука об руку ходит, и к такому соседству только привыкать. Не принимать близко к сердцу. Иначе никак. Нервов не напасёшься.       В ответ на слова Ребекки Йонас понимающе кивает. Молчит в ожидании продолжения, внимательно смотрит.       Она рассказывает, что всего было пять таких псиоников, как Лу, но выжила только девушка-пирокинетик. Что она работала в пожарной части. Что Ребекка исследовала и обследовала её, что обнаружила не уничтоженные полностью пси. Что на основе этого разработала программу по возвращению пирокинеза, которая часто подвергалась изменениям и корректировке. Что после предложила её девушке — и та согласилась. Что взялись за тренировки — сначала было плохо, после отдыха полегчало, потом принялись за возвращение пси дальше, двигаясь от простого к сложному. Что останавливались, если девушке становилось плохо. В итоге за три месяца работы она вернула способности и поднялась на ту ступень, на которой была до травмы. После проведения нескольких тестов, которые убедили, что она действительно полностью в порядке, Ребекка выписала лекарства, попросила связаться с ней в случае ухудшения, больше так не напрягаться — и отпустила. Девушка вернулась к работе.       — Впрочем, не знаю, работает ли она сейчас там, — подытоживает Стоун, расправляя складки на брюках. — Знаю лишь, что она точно жива. Поэтому шанс есть и у Лу.       — А какие такие вы обследования проводили, что потом увидели, что пси не уничтожены? — хмурясь, спрашивает Йонас. Параллельно вытаскивает из рюкзака планшет и поднимается, открывая данные Лу и результаты последнего обследования. Обходит столик, падает рядом с Ребеккой, протягивает планшет. — Я до дыр резы просмотрел. И так, и эдак думал. Я только вижу, что показателей пси вообще нет. Как будто у неё даже пси-гена нет. Короче, я просто запутался.       — Смотри. Есть кое-что дополнительное… — заговаривает Ребекка, когда он обрывает словесный поток. Она придвигается ближе, указывает пальцем экран — на конкретное место в показателях. — Если ты посмотришь сюда и откроешь вот так… Видишь? Та же история, что была у Мари. Пси Лу не утеряны полностью. Там есть что спасать.       Она возвращает планшет Йонасу, вновь сплетает пальцы. Наблюдает за ним — ему видно это боковым зрением.       — Однако тебе придётся работать в разы усерднее и следить за любыми переменами в её состоянии. Малейшее ухудшение — останавливай тренировки. Иначе некого станет тренировать. С Мари ситуация похожая, однако Лу всё же по грани ходит. Ещё немного — и пси были бы утеряны совсем. Сканируй её как хилер. Травма Лу очень опасна. Одна ошибка — и последствия могут быть тяжёлыми. Если впадёт в кому — уже не вытащишь оттуда. Я проверяла.       Йонас смотрит на Ребекку. Замечает тяжёлый взгляд, понимает, что воспоминания в её голову лезут не самые радужные. Однако вопросы он держит при себе — бередить старые раны не особо хочется, к тому же самому поводов нервничать и так за глаза хватает. Неохота в копилку добавлять ещё и чужие болезненные воспоминания. Своих достаточно.       Йонас отводит взор, возвращает его на планшет. Вглядывается в данные и никак не может понять, почему сам сюда посмотреть не догадался. Перед носом же всё было, а он в трёх деревьях заблудился. Бэр всё смотрит и смотрит, пытается уложить в голове мысль, что действительно нашёлся способ помочь Лу, что выполнил обещанное. Остаётся только взяться, собственно, за сами тренировки. Главное, не переусердствовать на радостях. Ни самому, ни Лу не позволять.       В размышления Йонас погружается настолько, что в себя приходит, только когда чувствует постукивания ладонью по плечу. Резко оборачивается, видит Ребекку, которая, видимо, успела куда-то отойти, а теперь протягивает небольшую картонную коробочку, от которой тянет каким-то травяным запахом. Не неприятным, но необычным.       Йонас наконец-то забирает коробочку из руки Ребекки, невольно принюхивается. Ладно, возможно, пахнет даже вкусно.       — Тут смесь успокаивающих трав, — поясняет Стоун, когда Бэр, хмурясь, открывает коробку и заглядывает в неё. — Лу для нервов хорошо будет.       Первый порыв — вежливо отказаться. Приверженцем традиционной медицины и лечения всякими полезными травами Йонас никогда не был. Лекарства обычные как-то попроще воспринимаются. Он больше им доверяет — проверенные средства всё-таки. Однако порыву Бэр не поддаётся: Ребекка выглядит как шарящий человек, знающий, что даёт. Может, это травяное ассорти действительно возымеет на нервную систему Лу полезный эффект. Во всяком случае вид у Стоун более чем уверенный и спокойный.       Йонас молча кивает. Затем встаёт, возвращается к своему месту, кладёт коробочку и планшет в рюкзак, со вздохом садится. Едва ли что-то замечая, смотрит в сторону стеллажа с книгами.       — Хотел сказать: «Не представляете, как помогли», но вы представляете, — криво улыбается он. Переводит взгляд на Ребекку, с благодарностью произносит: — Спасибо.       Она кивает, отвечает:       — Рада, что мой опыт тебе помог.       — Поражаюсь вашим нервам. Стальные?       — За столько лет — стали такими, конечно. Ничего, и твои станут. — Ребекка недолго молчит, прежде чем сказать: — Сердце разбивается тысячу раз, прежде чем обрастает железной бронёй.       Йонас вспоминает пациентов, которым не получалось помочь — никак, сколько ни убивался, — которых терял прямо на операционном столе, которые умирали уже после операции, из-за чего все действия казались бессмысленными. Он чувствует, как грудь сдавливает, и понимает, что до такого состояния, какое сейчас наблюдает у Ребекки, ему ещё топать и топать. Неизвестно, сколько должно пройти времени, чтобы сердце зачерствело и не реагировало так остро на потери и неудачи, но пока что — оно живое, бьётся и испытывает боль из-за провалов.       В конце концов, сколько ни строй из себя безэмоционального циника, всё равно человеком остаёшься. Врачом — которого волнуют чужие жизни и который сочувствует чужому горю.       Сказать на слова Ребекки нечего. Остаётся только кивнуть.       Вскоре Йонас собирается домой. Снова благодарит, закидывает рюкзак на плечо, направляется к двери. Однако в какой-то момент застывает и хмурится, пытаясь осознать, что увидел. Поворачивает голову, и взгляд натыкается на гладиолусы.       Бэр так ведь и не придумал, откуда их взять.       — Знакомые цветы? — спрашивает остановившаяся рядом Ребекка.       — Ага, — отзывается он. — Творческий вечер в интернате был. Мы с другом хотели Лу поддержать, купили букет гладиолусов. Я повторить хотел то же самое, а в Нью-Пари, тем более в Термитнике, не то чтобы цветочных много. Таких, где нормальные цветы достать можно, а не искусственные или обработанные так, что даже запаха нет.       — Может, возьмёшь эти?       Йонас слегка приподнимает бровь и с недоумением смотрит на Ребекку. Наблюдает, как она кивает в сторону цветов, причём выглядит весьма серьёзной — даже чересчур.       — Да вы что, — мотает он в ответ головой. — Ваши же.       Стоун улыбается, идёт к гладиолусам. Приговаривает что-то вроде: «Сейчас аккуратно сделаем так… и так…», а через несколько минут уже несёт импровизированный букет и протягивает Йонасу. Она стоит так и не шевелится, до тех пор пока он наконец не забирает цветы из её рук. С довольным видом Ребекка опускает ладони на талию.       — Лу действительно нужна поддержка, — проговаривает она. — Эмоции, приятные воспоминания. С меня не убудет, а Лу может стать легче.       — Уже не знаю, как вас благодарить, — растерянно отзывается Йонас.       Ребекка улыбается вновь.       — Вылечи Лу.       — Стойте, погодите, — резко говорит он, не успевая и шагу к двери сделать. — Я на радостях самое главное не спросил. Про вашу программу. Суть понятна — от простого к сложному, — но есть ли для телекинетика какие-то рекомендации? Всё равно же пси разные.       Ребекка в задумчивости сводит брови к переносице. Долгое время смотрит куда-то за плечо Йонаса и напряжённо размышляет. Спустя несколько секунд глядит вновь на него самого и проговаривает:       — У телекинетика в основном две ветви развития способностей: движение и деформация. То есть либо вперёд-назад толкаешь, либо изменяешь форму. Прокачивать сразу два направления я бы определённо не рекомендовала. Сосредоточьтесь на чём-то одном. Прокачаете это — беритесь за второе. Тогда всё будет в порядке. — Она на мгновение замолкает, потом добавляет: — Но будь внимателен. Ты должен быть полностью уверен, что Лу готова к тренировкам.       Йонас обдумывает услышанное несколько секунд, чуть хмурится, затем кивает. Аккуратно прижимает к себе цветы, прощается с Ребеккой и выходит из дома, покидает территорию. Одновременно размышляет об их разговоре, прокручивает в голове каждое слово и окончательно осознаёт: он может помочь Лу, есть большой шанс вернуть её пси. Реально большой.       Сидя на остановке в ожидании автобуса, Йонас упирается затылком в стеклянную стенку и уже прикидывает, с чего можно начать тренировки. Естественно, сначала надо просканировать Лу, но и не думать об этом не получается. Может, наоборот, будет легче, если определиться заранее. Хотя руки уже чешутся взяться за восстановление.       А ещё с трудом получается сдерживаться, чтобы не набрать подруге прямо сейчас и не рассказать хорошие новости. Но лучше всё-таки лично. С цветами. Чтобы она дважды охренела и обрадовалась. По крайней мере, Йонас надеется, что она обрадуется. Обрадуется же? Хорошее воспоминание и отличные новости ведь повод для радости?       Голова до такой степени занята Лу, что другая мысль доходит только сейчас — Йонас в Ансуре. А Ансур в часе езды от кое-какой другой деревни… Сначала Бэр отбрасывает желание смотаться туда и всё ещё собирается вернуться в город, но спустя несколько минут садится в автобус, направляющийся вообще в обратную сторону.       Куда вот Йонас денется?       Через час он выходит из автобуса, неторопливо шагает в нужном направлении. Слабая улыбка сама собой губы растягивает, когда в поле зрения попадает знакомый маленький двухэтажный дом.       Столько воспоминаний. Первая разбитая коленка, первые друзья, первые попытки что-то смастерить, первые проявления пси… А ещё впервые подслушанный скандал родителей, впервые долетевшая до слуха злость в голосе человека, которого Йонас не видел злым ни разу и забеспокоился тогда не на шутку. Сотни дней, проведённых здесь после контров с родителями. Прятки с Ирмой и то, как он ловил и лечил её после падения с дерева. Первый раз, когда сюда приехала Лу…       Наконец Бэр останавливается у калитки. Бросает взгляд влево, где раскидана куча каких-то кустов и растений. Затем вправо — в сторону, где находится маленький прудик с искусственными уточками и большими качелями рядом. На них Йонас внезапно обнаруживает Ирму, встречает такой же, как у самого, удивлённый взгляд.       — Йонас? — выгибает она бровь.       — Ирма? — зеркалит он её движение, открывает калитку и заходит во двор.       Из дома выходит собственной персоной Роберт Бэр. Дед Йонаса и Ирмы. Бывший журналист с крепкой хваткой, цепким взглядом и такой любовью постебать, что иногда уже невозможно выдерживать. И чувство юмора со стёбом он точно насыпал внуку — иногда кажется, что даже переборщил, но время вспять не повернёшь, так что приходится жить как есть. Не то чтобы Йонас жалуется. Вовсе нет.       Дед повторяет интонацию Ирмы, спрашивает:       — Йонас?       — Дед? — теперь уже издевательским тоном вторит Бэр и продолжает: — Шрек? Фиона? Осёл!       Роберт медленно тянет вверх уголок губ, усмехается. Скрещивает руки, окидывает его внимательным взглядом. Слегка приподнимает бровь.       — Чё кислый такой, как будто мать курить запретила?       Интонация звучит небрежно — как всегда, когда дед упоминает их с Ирмой мать. Отец рассказывал, что отношения у них не сложились сразу, но причину не объяснил до сих пор. А деда Йонас как-то не догадывался спросить. К тому же не особо хотелось и не хочется сейчас, на самом деле. Старший Бэр не очень добрым становится, когда речь о ней заходит. А как только они видятся — обязательно ругаются. Так что Йонас тему обходит.       — Я не кислый, я устал, — отзывается он, пожимая плечами.       — Ну айда тогда, — говорит дед, шагает обратно в дом и зазывает рукой. — Оба.       Брат с сестрой переглядываются и идут следом. Йонас заходит в гостиную и наблюдает, как Роберт уже возится у кухонного блока. Цветы младший Бэр аккуратно кладёт на столик, рюкзак скидывает, опускает на диван, сам плюхается рядом, снимая куртку. Запрокидывает голову на спинку, видит, как Ирма садится на кресло, поджимая под себя ноги.       Дед приносит три кружки чая, падает в кресло напротив Йонаса, вытягивает длинные ноги. Упираясь локтями в подлокотники, сплетает пальцы. Взгляд становится ещё более внимательным, чем на улице. Затем дед внезапно говорит:       — Сфоткать вас, что ль, на память? А то навещаете раз в триста лет. Хоть мордахи ваши не забуду.       Йонас выгибает бровь.       — Ага, с твоей-то памятью? Ты до сих пор помнишь, в чём я в школу пошёл. Уж лицо моё тебе точно не забыть.       — Да, правда, такого мозгоклюя не забудешь, — невозмутимо отзывается Роберт.       — Дед!       Тот улыбается и пожимает плечами. Ирма смеётся. Йонас сокрушённо покачивает головой — да уж, понятно, почему дед был таким охрененным журналистом.       Людям просто легче ему отдаться и предоставить нужную инфу, чем дальше с ним общаться. Особенно тем, у кого нервы слабые. Потому что выдержать его — это надо уметь.       — Так ты скажешь, чё с тобой? — теперь без шуток спрашивает дед.       — Ага.       Йонас рассказывает всё с самого начала: от момента, когда Лу привезли в больницу, до сегодняшнего дня. Сам как будто заново проживает всё — день за днём. Пустой взгляд подруги, слёзы, безжизненное лицо, в хлам красные глаза. Как она не стала пускать его к себе в блок. Первая за долгое время улыбка. Тепло в её голосе, когда Лу благодарила за брелок. Сегодняшний разговор и то, как довольно она звучала, пока рассказывала о том, какие теперь крутые у неё ключи.       Замолчав, Йонас чуть сползает вниз по спинке и выдыхает. Смотрит в сторону окна, затем — на деда, на чьём лице эмоции варьируются от испуга до удивления. Хилер так же, как он, вытягивает ноги.       — Мне почему не сказал сразу?       — У тебя сердце слабое, — отвечает младший Бэр. — Да и чем бы ты помог?       Сердце у деда реально такое себе. В позапрошлом году ещё сердечный приступ вдарил — еле вытащили его. Йонас с Ирмой боялись, не выживет. Обошлось. Теперь Роберт возится тут у себя спокойно и не перенапрягается, но сообщать ему плохие новости всегда страшно — мало ли что от стресса случится.       — Я бывший журналист, молодой человек, — важно замечает дед, с нарочитой надменностью скрещивая руки. — У меня есть связи. В медицине в том числе.       Несколько секунд Йонас безотрывно смотрит на него. Размышляет, что бы этакое ответить, чтобы сказать деду стало уже нечего. Однако нечего сказать ему самому, поэтому вместо изощрённого стёба он отмахивается:       — Ну, короче, сердце слабое. — Потом спешно меняет тему: — Ты ещё чё-то сажать собрался? Я вроде взрыхлённую землю заметил.       — Ага. Цветы, — с довольной улыбкой кивает дед. — Я ещё такой сорт нашёл, ты охренеешь. Давно его хотел, искал, кучу времени за ним гнался — и наконец-то. И его щас сажать как раз прям идеально.       Йонас улыбается на его эмоции. Помнит, как в детстве наблюдал за ним, вечно шуршащим в саду. Хилер никогда не понимал, откуда у деда столько любви к возне с землёй и растениями, но что жить ему без этого хреновенько — точно известно. Когда ему после выписки строго наказали ничем себя не нагружать, он ужасно страдал из-за того, что не мог в саду работать. А как только наконец-то стало можно — уходил туда утром и домой заходил, лишь чтобы поесть и поспать. Это Йонас помнит прекрасно, потому что присматривал за ним в то время.       — А, кстати. Я тебе ща такое покажу! — внезапно восклицает дед и с хитрой усмешкой смотрит на Ирму.       Она смущённо смеётся, наклоняет голову, закрывает ладонью глаза и негромко тянет:       — Ну, дед…       — Не дедкай, — не тепрящим возражений тоном отвечает Роберт. — Похвастаться нельзя, что ль?       Хлопая себя по коленям, он резво поднимается и выходит из гостиной. Скоро слышатся шаги на лестнице и возня на втором этаже.       Йонас подаётся вперёд, хватает кружку со стола, за несколько глотков опустошает её и ставит обратно. Сползает ещё ниже, упирается затылком в спинку, смотрит на Ирму.       Давно ведь не виделись. Последний раз был, когда сестра с Малой шмотки Лу привезли в больницу. А потом Йонас ещё хуже закопался в поиск способа спасти пси и стало вообще ни до друзей, ни до семьи, ни до жизни в целом. Теперь малость колет тоненькой иглой совесть — немного грустный и отстранённый взгляд Ирмы заставляет нахмуриться.       — Как ты?       Она резко моргает, выныривает из задумчивости. Взгляд становится более осознанным. Уголки губ приподнимаются в слабой улыбке. Сестра тоже тянется за чаем, но пьёт медленно. Слегка пожимает плечами.       — Нормально, — отвечает она. Кажется, честно. — По тебе соскучилась. За Лу переживаю. Она ни с кем, кроме тебя, не общается практически. Так, короткими сообщениями ограничивается. Мы все волнуемся. Малую бы видел. Извелась.       — Да уж представляю, — низким голосом произносит Йонас. Не помнит даже, когда последний раз с друзьями виделся. — Ну, к себе она не пускает. Под дверью посидел. Но она в норме настолько, насколько вообще может быть. Говорили утром сегодня. Я брелок ей подарил. Точная копия её байка. Судя по голосу, ей вроде полегче. Во всяком случае она звучит живее, чем в предыдущие разы, когда мы говорили. Ну и ещё бы она попробовала не отвечать. Ты же знаешь, как я мозг выношу.       Внезапно он вспоминает день, когда сказал Лу, что она потеряла пси. Бэр знал, что она тяжело воспримет новость, но не думал, что настолько. Он до сих пор помнит то ощущение, что как будто потерял её. Жутко.       — Ты бы её видела. Когда я сказал про пси, — тихо проговаривает Йонас, впервые озвучивая переживания и отводя глаза. — Она как будто умерла. Я боялся, что так и не найду способ помочь. Даже когда про Адриана вспомнил и позвонил ему.       Он со вздохом потирает лоб пальцами.       — Адриан… — тянет Ирма.       Йонас усмехается. Помнит, что она Адриана терпеть не может. Особенно после его неудачных попыток подкатить к ней. Смело было, но тупо.       — Ага, — коротко отзывается он и вновь смотрит на неё.       Ирма ставит кружку на стол и улыбается теперь без грусти.       — Не думай обо всём этом, тем более сейчас, — произносит она. — Главное — ты нашёл способ. Убился, как обычно это делаешь, и нашёл. Так что всё нормально. Ты крутой, Йонас, и Лу вылечишь.       — Ладно. Я согласен. — Йонас выдерживает паузу, затем спрашивает: — У тебя самой что нового?       На этот раз Ирма улыбается широко и аж подпрыгивает в кресле. Глаза горят, и такое чувство, что она сама вот-вот засветится, как солнце. Даже наклоняется чуть вперёд.       — Мы с Томой скоро на ферму ближе к городу переберёмся, — предельно радостным голосом произносит сестра. — Долго ждали, конечно, но дождались.       Заражаясь её настроением, Йонас улыбается тоже. Совсем расслабляется — по крайней мере, сейчас, — и кажется, что он вот-вот растечётся по дивану.       Бэр не задумывался, что переживает сразу за всех — травма Лу, непонятки с переездом у Ирмы с Томой. Теперь помочь Лу возможно, а у Ирмы и Томы всё наконец-то решилось. Можно дышать.       Йонас надеется, у остальных всё нормально.       — Это охренительно, Ирма. Серьёзно, — искреннее проговаривает он. — Я капец как за вас рад. Жду теперь, что в гости позовёте.       — Обязательно, — с важным видом кивает Ирма. — Куда без тебя?       Вскоре возвращается дед. Его ещё не видно, но, судя по звуку, в руках он тащит что-то крупное или увесистое. Догадка подтверждается, когда Роберт плюхает рядом с Йонасом огромного плюшевого динозавра.       Реально огромного. Лу, например, на таком может свернуться и преспокойно поспать. Особенно с учётом того, как сильно она похудела за время в больнице. Эта груда костей, на которой уже собственная одежда висит мешком, точно на такой игрушке уместится. Раз плюнуть.       Наконец из-за динозавра выныривает дед. Улыбается, видя глаза Йонаса, ставшие раза в два больше размером.       — Это тираннозавр, — невозмутимо поясняет старший Бэр, хлопая плюшевого по носу.       — Ага, я в курсе. Ты мне все виды динозавров рассказал ещё тогда, когда мне было девять, — медленно проговаривает младший.       С каким трудом ему удаётся переварить это нечто, восседающее рядом, — словами не передать.       Спустя несколько секунд, переводя взгляд с динозавра на деда, Йонас говорит:       — Спасибо, что не спинозавр.       Роберт лишь коротко усмехается и беззаботно пожимает плечами. Выглядит более чем довольным, что у него теперь есть огромный плюшевый динозавр.       — Погоди-ка, — спохватывается Бэр, впиваясь взглядом теперь в сестоу, — это ты подарила?       Она слегка поджимает губы и разводит руки в стороны.       — Я случайно увидела. Сразу про деда подумала. Ну, и решила — почему бы не купить?       Какое-то время Йонас ещё охреневает, а следом просто смеётся. Припечатывает ладонь к лицу, покачивает головой — и смеётся, не особо, к слову, помня, когда последний раз это делал. А сейчас просто не может остановиться. Наверное, это уже нервное.       Впрочем, после стольких напряжённых дней на грани срыва — неудивительно.       Он проводит у деда ещё какое-то время. Тот заставляет есть, потому что «дохрена ты чё-то высох, пацан». Йонас всерьёз задумывается, что привычку ругаться они с Лу взяли у Роберта.       Он часто приезжал в интернат. В разы чаще, чем родители. Они могли по полгода и дольше не появляться, а дед исправно навещал раз в месяц, привозил с собой Ирму, разные вкусности, полезные, необходимые вещи — и ругательства. Наверняка они тоже относились к полезным вещам. Отцу с матерью, правда, не нравилось. И до сих пор не нравится. Матери особенно.       Перед тем как Йонаса отпустить, дед вручает пакет яблок и свою старую бежевую клетчатую рубашку — одну из самых больших и самых старых, что у него есть.       — Это Лу передай, — произносит он, убирая руки в карманы штанов. — Витамины ей нужны, а на рубашку давно заглядывается и таскает её постоянно, когда приезжает. Я-то всё равно не ношу.       Йонас усмехается уголком губ — уже предвкушает, как Лу заверещит, когда увидит рубашку. Он, удобнее перехватывая пакет и бережно прижимая к себе цветы, возвращает на деда взгляд.       — Привезу её как-нибудь.       — Уж привези. Как я без третьей внучки?       С трудом получается не закатить глаза. Потом Йонас, наверняка удивляя, осторожно обнимает сначала деда, потом Ирму, в придачу оставляя короткий поцелуй на её щеке. После — выходит из дома.       Впрочем, уйти сразу не удаётся — дед догоняет у калитки и с совершенно невозмутимым видом засовывает несколько купюр внуку в карман. Затем делает шаг назад и параллельно говорит:       — Это на мороженку.       Йонас негромко посмеивается и качает головой. Опирается боком на калитку, с иронией смотрит.       — Я уже взрослый давно.       — А чё, взрослые мороженку не хотят? — Дед приподнимает брови и скрещивает руки. — Ну, если нет — купишь Лу. Она точно не откажется.       Пара секунд тишины. Йонас молчит, глядит на него теперь выжидательно, ибо ему сто процентов есть что ещё сказать. Да иначе бы и не вышел следом. Наверняка хочет о чём-то поговорить.       — К слову, о Лу.       Ба-дум-тсс. Что и требовалось доказать.       — Не тупи, Йонас.       Окей, вот щас внезапно. Хилер ожидал чего угодно по типу «передай привет», или «смотри за ней внимательнее», или ещё что-то в таком роде. А тут на тебе…       — В смысле? — недоумённо спрашивает он.       — Да в самом прямом. Сколько она тебе нравится? С интерната?       Йонас давится воздухом, в который раз поражаясь прямолинейности деда. Наверное, ради приличия надо отнекиваться и отрицать, но младший Бэр охренел настолько, что буквы в слова собрать не получается. Остаётся просто таращиться на старшего и ждать продолжение.       — Я серьёзно. Не тупи, — повторяет дед. — По опыту тебе говорю — хреново это. Влюбился я однажды очень. Пока в чувствах копался, анализировал, собирался с силами, мыслями и духом, она уже за другого замуж выскочила. Так что ещё раз — не тупи.       — Мы лучшие друзья, — всё-таки пытается возразить Йонас.       Роберт резко машет рукой, словно отгоняя муху.       — Во-первых, с дружбы когда начинается — это самое оно. А во-вторых, о друзьях так не пекутся. — Он выдерживает короткую паузу и следующие слова произносит так, будто хочет каждое впечатать очень глубоко внуку в мозг: — Ты же умереть за неё готов. В самом что ни на есть буквальном смысле.       Йонас вздыхает. Секунду смотрит вверх, затем — вновь на деда. Чуть сильнее наваливается на забор, предчувствуя, что застрянет тут надолго. Как раз времени пройдёт достаточно, чтобы один автобус, на который собирался, вообще-то, сейчас, успел уйти, а следующий — прийти.       — Как и за любого из ребят, — резко вскидывает брови Йонас.       — Не, тут другое, — качает головой дед. — Не дай Единый потеряешь кого-то — это тебя уронит, но потом встанешь. А потеряешь Лу — ляжешь рядом с ней и смысл вставать потеряешь тоже. — Он смотрит в глаза Йонасу куда серьёзнее обычного. — Поверь, парень, я знаю, о чём говорю. Поэтому повторяю — тут другое. И повторяю снова — не тупи. Иначе потом ой как жалеть будешь.       Хилер вздыхает вновь.       — Обожаю эту прямоту твою.       — А чё тянуть кота за причинное место? — разводит дед руки в стороны. Потом тянет: — Ну-у, я не исключаю, что ты ещё не допетрил всерьёз, что по самые уши того самого уже… но всё равно. — Замолкает на долю секунды. Продолжает: — Да ты со стороны на себя посмотри, когда говоришь про неё или когда вообще рядом с ней находишься. Реакцию тела понаблюдай, всё такое. Ты же врач. Сердце ёкает, как только её видишь, зуб даю. Ты просто внимания не обращал.       Йонас не отвечает, уже прокручивает в голове моменты встреч с Лу. Пытается вспомнить, как реагировал, как себя чувствовал. Однако полностью погрузиться в размышления не успевает — дед внезапно хлопает по плечу.       — Ладно, езжай. Задержал тебя.       — Ага, — заторможенно отвечает Йонас, когда Роберт уже разворачивается и направляется к дому. Сам тянется к калитке, открывает, но резко оборачивается и окликает: — Погоди.       Дед останавливается, оборачивается тоже. Вопросительно смотрит, неторопливо убирает руки в карманы.       — И как ты смысл нашёл? — спрашивает Йонас. — Ну, вставать.       Роберт дёргает вверх уголок губ, отворачивается и не спеша поднимается по ступеням на крыльцо. Когда кажется, что ответа так и не последует, он через плечо произносит:       — Ваша мать сделала единственную прекрасную вещь — родила мне внуков.       Мгновение спустя дед скрывается в доме, оставляя внука наедине с мыслями.       Через пару часов Йонас уже заваливается в блок. На ходу скидывает ботинки, опускает пакет с яблоками и рубашкой на диван, кладёт цветы на стол. Снимает куртку. Делает всё машинально — слишком голова забита тем, что сказал дед.       Конечно, Бэр вполне осознаёт, что находится на стадии яростного отрицания и тупых мыслей о том, что чувства, если они вообще есть, могут разрушить дружбу. Сейчас-то всё хорошо, они лучшие друзья, ну прям очень близкие лучшие друзья — и вдруг всё посыпется, если… что? Если — что? Если он признается, что чувства к Лу на самом деле далеки от дружеских? Самому себе для начала.       Ну, если они реально просто настолько близки? Как друзья. Но тут на ум приходят слова деда о том, что за друзей так не пекутся. Почему? Вполне себе…       «А потеряешь Лу — ляжешь рядом с ней и смысл вставать потеряешь тоже».       Раздражаясь, Йонас наливает чай и резко открывает холодильник. Находит купленные на прошлой неделе печенья, от количества сахара в которых зубы сводит. Он плюхается на стул, закидывает ногу на соседний, достаёт сигареты с зажигалкой, вместо того чтобы придвинуть к себе чай. Закуривает.       В голову против воли лезут обрывки той ночи, когда в больницу привезли Лу. Полумёртвую, истекающую кровью, бледную, без сознания. Внешне Йонас собрался, увёз её в операционную, хилил, но где-то глубоко внутри действительно готов был лечь рядом и больше не вставать, если бы она не выжила. К счастью, спасти её удалось. Хоть мозг потом и подкинул услужливо кучу картинок о том, как Бэр её хоронит — вместе с ней и себя тоже.       Он вдруг вспоминает, как в детстве смотрел фотки деда с бабушкой, спрашивал про бабушку, но дед не отвечал. Он про неё рассказал только тогда, когда Йонас стал достаточно взрослым — лет в четырнадцать. Говорил о ней с огромной любовью — и с такой же болью рассказал о её смерти. Она болела, долго лечилась, но болезнь победила. На втором этаже дедова дома даже комната есть, в которой собраны все картины, нарисованные бабушкой. На одной из них Йонас однажды так залип, сам не зная почему, что дед отдал её ему и отказы не принимал. На ней изображены обнимающиеся парень и девушка на неярком фоне, и теперь она висит над кроватью. Последние дни было не до того, чтобы смотреть на неё, но щас опять Бэр не может оторвать взгляд, прям как в первый раз.       Йонас отводит взор, опускает его на стол. Докуривает, вжимает сигарету в пепельницу. Выпивает-таки чай, а печенья возвращает в холодильник — ждать своего часа, когда однажды до них доберётся Лу и всё сгрызёт. Он шагает в гостиную, из ящика достаёт несколько листов бумаги и ручки, кладёт всё на стол, падает на диван. Проводит ладонями по лицу, затем принимается писать.       Остаток дня Йонас работает над программой для Лу по возвращению пси. Записывает всю информацию, что узнал от Ребекки, продумывает любые возможные и невозможные риски, отдельным пунктом другим цветом пишет: «Обязательно следить за каждой переменой в состоянии». К тому моменту, как Бэр заканчивает, оказывается, что за окном совсем темно.       Он смотрит на время — десятый час. Думает о том, чтобы попозже уже лечь спать. Однако вместо этого, когда переваливает за десять, он пишет Адриану.

Я

хай

я поговорил с ребеккой. теперь есть способ помочь лу

спасибо. должен буду

      Ответ приходит не сразу. Адриан Здоро́во Да ладно, Йо, брось, не надо Всё ок Я рад помочь Круто, что выгорело Выздоравливайте       Йонас отправляет смайл в виде пальца вверх и блокирует экран. Долгое время сидит в задумчивости, просверливая взглядом букет на столе. В итоге, понимая, что нихрена опять сегодня не уснёт, потому что уже зудит всё Лу отдать и рассказать, Бэр собирается и едет к ней.       Когда она открывает дверь, степень его охреневания цензурными словами невозможно описать. Честно сказать, он ждал, что снова посидит в коридоре, рассказывая о том, как переживает. А теперь в первые секунды даже теряется.       — Я уже собрался угрожать ломать дверь, — произносит Йонас, наконец собираясь с мыслями.       Невольно взгляд цепляется за волосы Лу. Синие. Как в интернате. Только сейчас, когда она уже взрослая, цвет идёт ей даже больше. Однако всё равно интересно, с чего вдруг решилась на такие перемены? Не то чтобы подруга часто что-то в себе меняет, поэтому любые изменения внешности удивляют вкрай. Невозможно потом взгляд оторвать.       Тогда тоже так было. Он постоянно смотрел на новый цвет, пока не привык. Хоть и выглядело всё равно необычно.       — Охренеть, — всё, что получается выдохнуть, несмотря на ворох мыслей в башке.       Лу улыбается, делает шаг назад, приглашая зайти. Бросает короткий взгляд на пакет в одной его руке, замечает, что вторая спрятана за спину. Шагает к кухонному блоку.       — Закроешь дверь, ладно?       Йонас заходит, кладёт пакет на пол. Высовываясь обратно в коридор, цепляет купленную по дороге от деда домой вазу, ставит около двери, закрывает её, хватает пакет снова.       — Горячий шоколад будешь? — внезапно спрашивает Лу.       — Откуда надыбала? — отзывается Бэр, одновременно ставя пакет на стул и опуская букет на стол, пока Лу стоит к нему спиной и ничего не видит. Затем отвечает на вопрос: — Буду.       — Я в Ле Лож ездила. Мама с собой дала, — поясняет она. — За ней там сосед ухаживает. Угощает всякими вкусностями.       Йонас идёт к двери, снимает куртку, вешает на крючок. Быстро возвращается на то место, где стоял, забирает цветы и снова прячет руку за спину. Наблюдает, как одновременно с этим Лу поворачивается к нему с двумя дымящимися кружками, от которых по всему блоку разносится вкусный шоколадный запах.       — А ещё мама наконец-то разошлась с Тайлером и нашла работу. Не помню, когда последний раз её такой счастливой видела.       Йонас улыбается, смотрит на неё с той же радостью, какую испытывал сегодня, когда Ирма сказала, что они с Томой на ферму ближе к городу перебираются. Только эта радость связана не совсем с тем, что Лу сообщила. Просто здорово видеть, что она, пусть и не в самом лучшем состоянии, снова болтает с ним, как обычно, как раньше, снова открыта, снова улыбается.       Без понятия, только ли дело в том, что он двадцать четыре на семь около неё и подарил брелок, но такие улучшения нравятся определённо.       Впрочем, кажется, она настолько пристальным вниманием слегка смущена.       — Слушай, а за спиной-то чё у тебя? — спрашивает Лу, отводя взгляд, и шагает к столу.       — Ещё один повод для радости, — отвечает Йонас. — Откатила меня своими синими волосами во времена интерната, теперь моя очередь.       Она с тихим стуком ставит кружки, полностью поворачивается к нему, внимательно смотрит. Однако по мере того, как он молчит и тянет время, чтобы проверить терпение Лу на прочность, её взгляд всё больше обещает медленное убийство.       Йонас улыбается. Сдаётся.       — Ладно, во-первых, это от деда, — произносит он наконец, поднимая пакет со стула и протягивая ей. — Яблоки да рубашка.       Она мгновенно тянет вверх уголки губ, когда ставит пакет на другой стул и открывает его.       — Ну дед Роберт как обычно. Не ожидала, что съездишь к нему. Прям у нас синхронизация сегодня. Я у мамы была, ты у деда. Яблоки, ну да… Хотя круто. И… — постепенно Лу вытягивает рубашку, и чем дальше, тем больше становятся глаза от восторга и шока, — в смысле рубашка?! Та самая?!       В тот же момент она меняет свою рубашку на дедову. Конечно, в ней ещё две Лу поместятся, тем более такие костлявые, но смотрится симпатично. Особенно красоты добавляет широкая улыбка, из-за которой невозможно не радоваться.       А в следующую секунду подруга застывает, когда Йонас вытаскивает руку из-за спины и протягивает ей гладиолусы. Она, кажется, даже не дышит, глядя на цветы, потом медленно поднимает глаза, смотрит на него. Шагает вперёд, аккуратно забирает букет, прижимает к себе. Снова улыбается.       — У меня вазы нет, — говорит Лу вдруг.       — Ща будет, — коротко отзывается Йонас, разворачивается и направляется к двери.       Оттуда он идёт с расписной вазой, ставит на стол, недалеко от пепельницы. Дёргает вверх уголок губ, когда вновь встречается взглядами с Лу. Потом стягивает вазу со стола, набирает воды, возвращает на место. Кивает в её сторону, молча намекая, чтобы Лу поставила туда цветы.       Спустя секунды промедления она так и поступает.       — Откуда, блин, ты всё это достаёшь? — на выдохе спрашивает Лу, не прекращая смотреть на гладиолусы.       — Лу, я на короткой ноге с… — собирается сыронизировать Йонас, но резко затыкает самого себя и хмуро смотрит на декорированную под мох стену. Пару мгновений молчит, прокручивая в голове несколько десятков крепких матов, и только потом продолжает: — У меня куча знакомых. Думаешь, не найду нормального чела, торгующего вазами? Ты точно хорошо меня знаешь?       Грёбаная камера.       — Ну, ты же говорил, что ещё удивишь меня, — возвращает Лу его же слова. — Вот, удивляешь. — Она замолкает. Следом говорит: — Спасибо.       Он только кивает.       — Ой, ну ты не стой, садись, — проговаривает внезапно подруга.       Йонас опускается на стул, пока Лу убирает яблоки в холодильник. Следом она садится рядом и двигает к нему кружку, немного отхлёбывает из своей, затем закидывает ногу на ногу, упираясь щиколоткой в бедро. Всё это происходит как в замедленной съёмке и помогает Бэру собраться с мыслями.       — Лу, у меня есть охеренная новость, — произносит он наконец.       Лу смотрит вопросительно.       — Я нашёл способ помочь. Знаю, как мы можем попробовать вернуть пси. — Какое-то время Йонас не произносит дальше ничего, чтобы она в полной мере осознала, что он говорит. — Конечно, полностью быть уверенными, что выгорит, нельзя. Повреждение специфическое. Но это лучше, чем ничего.       Бэр принимается за рассказ. Описывает всё время до их сегодняшнего утреннего разговора. Говорит о звонке Адриана. О поездке в Ансур. Подтверждает, что помогла бабушка Стоуна. Передаёт травяной сбор, который она дала. Объясняет, как приехал туда. Пересказывает всё, что узнал от Ребекки.       — Я резы твоих обследований, анализов и прочего до дыр засмотрел, — заканчивая историю, поговаривает он. Согнутую в локте руку закидывает на спинку стула и свешивает кисть. — Я прям чуял, что упускаю чё-то. Найти не мог. Это охренеть как бесило. Ребекке показал. Она сказала, куда смотреть. Я посмотрел. И то же, что у той девушки, я у тебя обнаружил. Твои пси не уничтожены полностью. Там есть что спасать. — Он подаётся вперёд, пристально смотрит Лу в глаза. — Ты совсем без них не осталась, Лу, понимаешь? Слышишь? Мы их вернём. Я спросил Ребекку насчёт программы. Сказал, суть понятна — от простого к сложному, — но будут ли для телекинетика какие-то рекомендации? Всё равно же пси разные. Она надолго задумалась. Потом сказала, что распыляться нельзя. Типа сначала надо одно восстановить и прокачать, потом — другое. Короче, для старта определиться надо, ты деформируешь предметы или туда-сюда их мотаешь. Чё тебе проще?       Лу не произносит ни слова долгих несколько минут. Только таращится на Йонаса так, словно впервые видит. Даже не шевелится — просто сидит и смотрит. Не моргает.       Когда уже возникает желание пощёлкать пальцами перед её лицом, она сдавленно, точно за горло схватили, произносит:       — Йонас, ты псих.       Бэр тянет вверх уголок губ. Пожимает плечами. Накрывает её ладонь своей, сжимает. Тихо вздыхает, улыбается чуть шире. Не сводит взгляд с Лу. Серьёзным голосом проговаривает:       — Ну как там было? «Будет рядом у эшафота — и после». Не совсем у эшафота, конечно, но ты поняла. Я тебя никогда не брошу, Лу. Даже матерясь и ненавидя твою работу всеми фибрами души. Запомни это уже. Ты не одна. Я с тобой.       Лу выглядит так, словно пытается придумать, что ответить, но в итоге просто подаётся вперёд и обнимает Йонаса. Прижимается к нему крепко, вцепляется пальцами в плечи.       — Спасибо.       Он встаёт, чтобы удобнее было обнять в ответ, и обвивает её талию. Наклоняясь чуть вперёд, слегка упирается подбородком в её плечо. Сжимает пальцы, сминая ткань рубашки.       — Выруби себе на черепушке всё, что я сказал. Может, дойдёт наконец-то, — отзывается Йонас привычным ворчливым тоном.       Лу в ответ ничего не говорит — только обнимает крепче. Бэр делает то же самое — и вдруг ловит себя на том, что не хочет её отпускать.       А сердце и правда ёкнуло.