Dance of The Dragonwolf

      Над скалистой платформой, образовавшейся в результате прилива, свирепо завывал ветер, принося с собой соль Узкого моря и заунывный рев драконов, эхом отдававшийся в вышине. Солнце садилось, окрашивая небо в красно-оранжевый цвет. Вся королевская семья собралась на древнем камне, их лица были искажены печалью, когда они готовились попрощаться с Лейнором Веларионом.       Лейнор лежал на краю платформы, завернутый в простую белую простыню, его тело было аккуратно помещено в деревянный гроб, который вскоре должен был быть предан морю, а внутри также находилась урна, в которой хранилось немного пепла Морского Тумана. Традиция дома Веларионов была стара, как сами морские приливы, — смерть означала не погребение, а возвращение в глубины, из которых когда-то вышли их предки. Его гроб стоял на краю, готовый быть унесенным волнами.       Корлис Веларион, Морской Змей, стоял во главе собравшихся с каменным лицом, хотя его горе было очевидным. Его глаза были красными, а челюсти сжаты, когда он смотрел на гроб своего единственного сына. Рейнис Таргариен стояла рядом с ним, ее рука слегка дрожала, хотя выражение лица было твердым, как сталь. Однако ее глаза были такими же красными, как небо над ними. Лейна Веларион, их дочь, стояла рядом с матерью, бледная и молчаливая, крепко сцепив руки перед собой. Веймонд и его сыновья тоже собрались, чтобы попрощаться с Лейнором, они стояли позади Корлиса и Рейнис.       Рядом с семьей Веларионов стояла королевская семья — король Визерис Таргариен, одетый в черные одежды, с усталым и бледным лицом; королева Алисента, на лице которой застыло немного скучающее выражение; принцесса Рейнира, ее лицо было изможденным от печали, хотя в глазах светилась спокойная сила. А там, чуть дальше, стояла Алисанна Таргариен, рядом со своими родственниками, и ее отсутствующий взгляд был устремлен на волны.       Деймон Таргариен стоял чуть поодаль от Визериса, а Эйнар — рядом с ними. Их лица были каменными и почти не выражали эмоций, но можно было заметить, как покраснели глаза младшего принца. Деймон видел печаль в глазах сына и обнял его, надеясь, что от этого ему станет легче.       Платформа под их ногами казалась холодной, шум моря, разбивающегося о скалы внизу, почти заглушал редкие всхлипывания собравшихся домочадцев. Драконы кружили над ними, их низкие, скорбные крики наполняли небо, как будто они тоже переживали потерю кого-то из своих. Мелис, драконица Рейнис, парила рядом с платформой, ритмично взмахивая огромными крыльями и издавая глубокий, печальный рев. Вхагар, на которую недавно претендовала Лейна, держалась подальше. Даже Сиракс и Караксес, драконы Рейниры и Деймона в отчаянии кружили над островом. Каннибал был единственным, кто не кружил по острову и не скорбел; он был единственным драконом, которого, казалось, не коснулась смерть Морского Тумана.       Король Визерис шагнул вперед, с серьезным выражением лица глядя на гроб Лейнора.       — Лейнор Веларион, — начал он, — был сыном моря, драконьим всадником и человеком великой отваги. Он был рожден в гордой крови Валирии, дома Веларионов, и в его жилах сильно текло наследие Старой Валирии. Он был воином во всех смыслах, как на море, так и в небе, и о его духе будут помнить до тех пор, пока волны будут разбиваться об эти берега.       Визерис замолчал, его глаза заблестели, когда он повернулся к Корлису и Рейнис. — Корлис, Рейнис… Мне жаль. Ни один отец не должен хоронить своего сына. Ни одна мать не должна терять своего ребенка. Я не могу представить, какое горе вы сейчас несете, но знайте, что Лейнор будет жить в песнях, в истории наших домов и в наследии его имени.             Король отступил назад, его руки слегка дрожали, когда он сцепил их за спиной, и Деймон шагнул вперед следующим. Выражение его лица было непроницаемым, как это часто бывало, но, когда он заговорил, в его глазах появилась твердость.       — Лейнор был хорошим человеком, — сказал Деймон, его голос стал грубее и прямолинейнее. — Да, он был воином, но также и другом. Он жил с честью, и хотя жизнь не всегда была добра к нему, он никогда не колебался. Его сердце было таким же сильным, как его меч, и он глубоко любил, даже когда любовь было трудно найти. — Взгляд Деймона метнулся к Джоффри, который стоял дальше всех от них. — Он доблестно сражался на Ступенях, и хотя боги забрали его у нас слишком рано, его деяния не будут забыты.       Он отступил назад, и Рейнира двинулась вперед. Ее лицо было бледным, глаза покраснели, но она держалась прямо, с трудом сдерживая горе.       — Я впервые встретила его, когда мне было четыре года, — тихо начала Рейнира, ее голос был едва слышен. — Он спросил, не хочу ли я персик. Я никогда не знал его так хорошо, как следовало бы, и теперь у меня больше никогда не будет возможности поговорить с ним, но я знаю, что он был добрым. Он был храбрым. И хотя наши пути разошлись, я знаю, что он глубоко любил, и что его сердце было полно силы и благородства.       Ее голос дрогнул, но она продолжила, не отрывая взгляда от гроба. — Он так много отдал своей семье, своему дому и этому королевству. И за это я всегда буду уважать его. Я надеюсь, что, где бы он сейчас ни был, он обрел покой, который ускользал от него при жизни.       Рейнира отступила назад, ее плечи тряслись от усилий взять себя в руки, и Лейна почувствовала, как у нее самой наворачиваются слезы, когда она увидела, как ее мать, Рейнис, стойко переносит все это.       Наконец, к гробу подошла Алисанна Таргариен. Ветер трепал ее волосы, развевая черный плащ. Она заговорила не сразу, ее взгляд был устремлен вдаль, как будто она подыскивала нужные слова.       — Лейнор… — медленно начала она тихим, но твердым голосом. — Я не знала тебя так хорошо, как следовало бы. Но я видела, какой ты есть. Человек, рожденный с огнем в жилах, но связанный долгом с морем. Я помню, как ты смеялся, как ты любил жизнь, даже когда она была трудной. Ты летал на драконе, как древние боги, и все же ты всегда был в поиске… в поисках чего-то большего.       Голос Алисанны дрогнул, но она взяла себя в руки, стиснула зубы и заставила себя продолжить. — Но сегодня, Лейнор, ты возвращаешься к морю, как и все Веларионы. И я надеюсь, что в этих водах ты обретешь покой, который ускользал от тебя при жизни. Что волны унесут тебя в места, недоступные даже драконам.       Рейнис Таргариен медленно подошла к гробу своего сына и положила руку на его поверхность. Жена Морского Змея, Почти Королева, провела свою жизнь, бросая вызов горю, с железной волей перенося разочарования и потери; она была там, чтобы увидеть, как умирает ее отец и испускает последний вздох, и она пообещала себе, что никогда не увидит, как другой любимый человек умирает у нее на глазах И все же она все еще была здесь, а ее сын умер.       Она все еще видела лицо Лейнора перед своим мысленным взором, все еще слышала его смех, когда он был молод, полон жизни, бегая по берегам Дрифтмарка. Он был всего лишь мальчиком — ее мальчиком, ее ярким, улыбчивым мальчиком, который слишком быстро вырос в мужчину, которого забрали слишком рано.       Она с трудом сглотнула, пытаясь подавить боль, но она подступала к горлу, как желчь. Слезы защипали ей глаза, и, несмотря на все ее усилия сдержать их, одна скатилась по щеке.       — Лейнор… — прошептала она, и ее голос был едва слышен на ветру. — Мой сын, моя гордость. Ты был всем, на что я могла надеяться, и гораздо большим.       Ее голос дрожал, когда она говорила, слова застревали у нее в горле. Рейнис стояла на грани срыва, и ей потребовались все ее силы, чтобы держать себя в руках.       — Ты была рожден из огня и соли, — продолжала она, не отрывая взгляда от воды. — Из драконов и моря. Ты была Веларионом, Таргариеном и всегда была моей самой большой радостью. Я хотела для тебя большего, Лейнор. Я хотела, чтобы ты был счастлив, был свободен. Ее голос дрогнул, самообладание покинуло ее. — Но мир не был добр к тебе. И я… Я не смогла защитить тебя.       У нее перехватило дыхание, и она прижала руку к груди, словно пытаясь сдержать горе внутри. — Я должна была защитить тебя. Я должна была… — Она поперхнулась словами, не в силах закончить. Ее тело дрожало, тяжесть всего этого обрушилась на нее, но, тем не менее, она стояла прямо, отказываясь позволить себе развалиться на части. Не здесь. Не сейчас.       Рейнис закрыла глаза и осознала горькую правду. Ее сын погиб, и ничто — ни сила, ни дракон — не могло вернуть его.       — Прощай, Лейнор, — прошептала она, и на последних словах ее голос дрогнул. — Мой сын.       Рейнис отступила назад, ее плечи задрожали, но она не упала. Она медленно повернулась и направилась к Лейне, которая стояла неподалеку, ожидая своей очереди попрощаться. На мгновение глаза Рейнис встретились с глазами дочери. Глаза Лейны были полны боли, губы сжались в тонкую линию, когда она попыталась сдержать свои эмоции. Рейнис кивнула ей, молчаливо разрешая дочери занять свое место.       Лейна Веларион шагнула вперед, ее руки дрожали, когда она посмотрела на гроб. Ветер трепал ее серебристые волосы, и она на мгновение замерла в тишине.       — Лейнор… — начала она едва слышным шепотом. Она прочистила горло, пытаясь успокоиться, но боль была слишком сильной. Она посмотрела на свои руки, ее пальцы сжались в кулаки, когда она попыталась подобрать слова.       — Мы так часто ссорились, когда были детьми. — сказала она, и с ее губ сорвался тихий, прерывистый смешок. — Ты помнишь? Ты крал мои игрушки, а я гонялась за тобой по Дрифтмарку, крича, что расскажу маме. Мы всегда были готовы вцепиться друг другу в глотки. — Ее голос дрогнул, и она вытерла глаза, грудь сдавило от тяжести воспоминаний. — Но ты всегда заботился обо мне. Ты всегда прикрывал мне спину, даже когда мы ссорились.       Слезы потекли быстрее, но Лейне было все равно. Она дала им пролиться, ее голос дрожал, когда она продолжила. — Ты сказал мне, что однажды у меня будет дракон, и я буду летать, как ты. Помнишь, как я пришла к тебе, жалуясь, что у меня нет дракона, и ты сказал, что мой дракон будет самым большим из всех. Наконец-то у меня есть дракон, Лейнор. Это Вхагар… как ты и говорил.       Ее голос прервался, когда слова слетели с ее губ, и она больше не могла сдерживать рыдания, подступившие к горлу. — Ты должен быть здесь, чтобы увидеть это, — прошептала она. — Ты должен быть здесь, чтобы увидеть, как я лечу, чтобы полететь со мной. Мы должны были лететь вместе.       Грудь Лейны тяжело вздымалась, когда она старалась не упасть в обморок. — Мы должны были сражаться вместе… ты должен был быть рядом, когда я выйду замуж, ты должен был быть рядом, когда я сяду на своего дракона, ты… — Лейна почувствовала, как с ее губ сорвалось громкое рыдание. — Как ты мог так поступить со мной?! С нами! Я никогда не смогу простить Тебя. Себя. НАКРИЧАТЬ НА ТЕБЯ. ОБВИНИТЬ ТЕБЯ. Я никогда не смогу… — Рейнис протянула руки и заключила Лейну в объятия, крепко прижимая к себе дочь, пока волны разбивались под ними. Лейна уткнулась лицом в плечо матери, рыдания сотрясали ее тело, когда она цеплялась за единственное, что осталось в ее мире, что имело смысл.       «Я никогда не смогу извиниться перед тобой;» эти слова так и не были сказаны.       Корлис Веларион наблюдал, как его дочь и жена возвращаются к нему; его лицо оставалось невозмутимым.       Лейнор погиб. Его мальчик, его первенец, сын, который наполнял его залы смехом, теперь навсегда стал частью океана. Море дало дому Веларионов их силу, их корабли, их богатство, но теперь оно заберет то, чем он дорожил больше всего.       Корлис приблизился к гробу, каждый шаг давался ему с трудом от горя. Он опустился на колени рядом с гробом, положив мозолистую руку на деревянную обшивку. Соленый воздух резал глаза, но он не давал волю слезам, только не здесь. Не на глазах у всех. Он был Владыкой Приливов, самым страшным человеком, которого когда-либо знал Вестерос, но сейчас он был просто отцом, прощающимся со своим сыном.       — Лейнор, — прошептал Корлис хриплым от волнения голосом. — Ты был моей радостью, моей гордостью. Наследником Дрифтмарка, всех морей и небес. С того момента, как ты сделал свой первый вдох, я знал, что ты предназначен для величия.       Собравшаяся семья и лорды хранили молчание, слушая, как Корлис говорит, его горе было таким же ощутимым, как дуновение морского бриза. Его жена Рейнис стояла рядом с бесстрастным лицом, но глаза ее блестели от непролитых слез.       — Ты был рождён, чтобы объехать весь мир, привести наш дом к еще большим высотам. — продолжил Корлис, крепче сжимая крышку гроба. — Я научил тебя всему, что знал сам — как управлять кораблем, как сражаться, как быть человеком моря. Ты был драконьим всадником, воином. Я гордился тобой каждый день твоей жизни.       Он замолчал, стиснув зубы. — У тебя должно было быть больше времени, — прошептал он едва слышным голосом, в каждом слове сквозила боль. — У тебя должна была быть жизнь, полная побед, любви, детей. Ты должна была жить.       Голос Корлиса слегка дрогнул, но он остался невозмутимым. На мгновение показалось, что прощание окончено. Но затем что-то изменилось. Его плечи напряглись, а в глазах зажегся новый огонь. Он медленно поднялся на ноги, все еще держа руку на крышке гроба, но теперь его голос звучал тверже и резче.       — А теперь… — начал он, его тон становился все громче и повелительнее. — Теперь мой сын ушёл. Его отняло у меня не море, не судьба, а жадность людей. Пиратов. Клянусь нечистотами, которые наводняют наши воды, которые осмеливаются нападать на кровь Веларионов. Они думают, что могут обокрасть нас, забрать то, что принадлежит нам, и не будет возмездия?       Толпа слегка зашевелилась, почувствовав перемену в поведении Корлис. Его слова были уже не просто о горе — они были о мести.       — Они заплатят, — сказал Корлис, и его голос, повысившись, прорезал тишину, словно клинок. — Я клянусь в этом. Каждого пирата, каждого подонка, который посмеет напасть на «Ступени», ждет тот же конец. Я выслежу их, я сожгу их корабли, я буду топить их города, пока вода не станет красной от их крови!       Визерис неловко заерзал рядом с Алисентой, его лицо побледнело от слов Корлиса. Он надеялся, что это будет мрачное, исполненное достоинства прощание, но это… это было не то, что кому-либо из них нужно было услышать прямо сейчас.       Глаза Корлиса горели яростью, когда он повернулся лицом к собравшейся семье, лордам и королевскому двору. — Но пиратами дело не заканчивается, — продолжил он, его голос гремел от ярости. — Дорнийцы, эти коварные змеи, устроили взрыв дикого огня по своей злой воле. Их собственный принц убил мое солнце. Они замышляют заговор против короны, против нас. И за это я не успокоюсь, пока не сожгу Дорн дотла!       По толпе пробежал ропот, среди собравшейся знати пронесся потрясенный шепот. Глаза Визериса расширились, и он открыл рот, чтобы заговорить, но не смог произнести ни слова. Его ужас от заявления Корлис был очевиден, но в данный момент он хранил молчание, возможно, надеясь разрядить ситуацию позже, наедине.       У Алисенты, стоявшей рядом с королем, было совершенно другое выражение лица. Ее губы изогнулись в легкой, почти незаметной ухмылке, на лице промелькнуло удовлетворение. Но она оставалась неподвижной, сложив руки перед собой, и никак не прокомментировала, пока Корлис продолжал свою тираду.       — Правосудие свершится. — поклялся Веларион, и его голос эхом разнесся над морем.       — Кровь моего сына не будет пролита напрасно. Каждый из них — пират или дорнийский лорд — заплатит за содеянное.       Рейнис, которая до этого момента стояла молча, положила ладонь на плечо мужа, пытаясь успокоить его. — Корлис, — прошептала она мягким голосом, но в ее глазах читались горе и ярость, которые она разделяла с ним. Он повернулся к ней, его грудь вздымалась от волнения, но после долгой паузы он кивнул и отступил от края платформы.       Взгляд Корлиса вернулся к гробу сына, выражение его лица на мгновение смягчилось. — Я клянусь в этом, Лейнор, — пробормотал он тихим, но полным убежденности голосом. — Я не успокоюсь, пока те, кто отнял тебя у нас, не будут стерты с лица земли.       Визерис, лицо которого стало бледным и осунувшимся, глубоко вздохнул, пытаясь собраться с мыслями. Он знал, что вскоре ему придется заговорить, чтобы справиться с яростью, кипящей в Корлисе; чем больше он позволит ей разгореться, тем больше людей погибнет напрасно. Но здесь, на этой платформе, перед телом Лейнора, было неподходящее место для такого противостояния. Он взглянул на Алисенту, которая не отрывала взгляда от моря, выражение ее лица было безмятежным, хотя в уголках губ все еще таилась едва заметная, тревожная усмешка.       Воздух стал тяжелее, чем за несколько мгновений до этого, как будто само море скорбело вместе с собравшимися. Эйнар Таргариен стоял в конце, наблюдая, как один за другим члены семьи прощаются с Лейнором Веларионом. Боль в его груди усиливалась с каждым произнесенным словом, и хотя море ревело, а драконы кричали в знак скорби, какая-то часть его тела совершенно онемела.       До сих пор он держался на расстоянии, не зная, что сказать, не зная, имеет ли он вообще право говорить. Лейнор был его кузеном, но Джон никогда по-настоящему не знал его достаточно хорошо. Сожаление терзало его, когда он сделал глубокий вдох, заставляя себя двигаться вперед. Он медленно приблизился к гробу.       — Прости, — начал Эйнар низким и хриплым голосом. Он прочистил горло, глядя на закутанную в белое фигуру, которая когда-то была полна жизни. — Жаль, что я не знал тебя лучше, Лейнор. Я сожалею, что у меня не было возможности понять твоё сердце так, как это сделали другие присутствующие здесь.       Его взгляд на мгновение метнулся к Корлиса и Рейнис, прежде чем снова опуститься на гроб. — Но я увидел достаточно, чтобы понять, что ты бесстрашен. Настоящий драконий всадник. Человек, который без колебаний боролся за то, во что верил.       Джон с трудом сглотнул, невольно вспомнив слова Лейнора, сказанные во время их последней встречи. «Вот почему я должен так тренироваться. Вот почему я должен сражаться в этой войне. Мой отец больше не будет видеть во мне просто сына, которым я в итоге стал.»       Он замолчал, но прежде чем смог сказать что-либо еще, тишину нарушил голос.       — Какими были его последние слова?       Эйнар моргнул, застыв на месте. Он перевел взгляд на Корлиса, который шагнул вперед, и на его лице отразилось горе и что-то еще, что-то отчаянное. Голос Морского Змея был тихим, но повелительным, его взгляд был устремлен на Джонас такой силой, что у юного принца кровь застыла в жилах.       — Что? — выдавил из себя Джон, его голос был едва громче шепота, как будто он неправильно расслышал его.       Корлис не колебался, его тон становился все настойчивее. — Лейнор умер у тебя на руках, не так ли? — Его голос слегка дрожал, но взгляд был непоколебим. — Скажи мне, Эйнар. Говорил ли мой сын что—нибудь перед тем, как… — Голос Корлиса дрогнул, но он выдавил из себя эти слова. — Перед тем, как его не стало?       Вопрос повис в воздухе, как клинок, готовый нанести удар.       Джон почувствовал, как его сердце подпрыгнуло в груди, по телу пробежал холод, от которого он не мог избавиться. Во рту у него пересохло, мысли лихорадочно метались, пока он стоял, уставившись на Корлис, не в силах сформулировать ответ. Он не ожидал такого. Он не был готов к этому.       — …Я… я… прошу прощения… Морской… Туман…       Рейнис повернулась к нему, ее глаза были темны от горя, но проницательны, она ждала его ответа. Лейна, стоявшая рядом со своей матерью, смотрела на Эйнара широко раскрытыми, пытливыми глазами — глазами, в которых были и любовь, и страх.       — О… отец… Я… потерпел неудачу. Мне… жаль… Я потерпел неудачу… снова…       — Я… — голос Джона застрял в горле. Он чувствовал, что все взгляды устремлены на него, ожидая, предвкушая. Но слова не шли с языка. Он снова мог видеть ее.       Арью.       Изо рта у нее капала кровь. Взгляд стал отсутствующим. Глубокая рана пересекала ее горло. Она пыталась что-то сказать, но все, что он мог слышать, — это звук, с которым она захлебывалась собственной кровью.       Рейнис.       — Эйнар, пожалуйста, позаботься о нашей Элиссаре. Пожалуйста… — Ее голос затих, когда свет в ее глазах погас, как пламя свечи. Осталась только тьма.       Дейенерис.       — Эйнар, пожалуйста… не оставляй меня. — прошептала Дейенерис дрожащим голосом, едва слышным из-за крови, наполнявшей ее рот. — Я не хочу оставаться одна… Я хочу, чтобы мы вернулись домой, в Дом с Красной дверью, и…       Она запнулась, ее тело скрутило от боли, а из губ брызнула кровь. Ледяное копье, глубоко вонзившееся ей в живот, казалось, заморозило мир вокруг них. Ее дрожащая рука потянулась к нему, слабо, отчаянно.       — Все мы… Мы были так счастливы там… Ты, я, Рейнис… и наши… дети… У нее перехватило дыхание, глаза наполнились болью и тоской. Одинокая слезинка скатилась по щеке, когда она попыталась удержаться.       Дейенерис сделала последний прерывистый вдох — и ничего. Ее рука в его руке обмякла.       Эйнар стоял на коленях, парализованный, и смотрел на нее, пока перед ним не открылась холодная реальность. Его сердце разбилось на тысячу кусочков. Он не мог пошевелиться, не мог дышать. Его руки дрожали, когда он прижимал к себе ее безжизненное тело, слезы лились ручьями, смешиваясь с кровью на ее бледной коже.       — Когда же это закончится? — прошептал он, задыхаясь от рыданий. — Когда же это ЗАКОНЧИТСЯ…       Все, что осталось, — это пустота, зияющая рана на том месте, где когда-то были ее смех, ее тепло и ее любовь.       И он остался один, сломленный в мире без нее.       Лейнор.       — Лейнор! — С облегчением воскликнул Эйнар, бросаясь на колени перед ним.       — Продолжай дышать. Мейстер идет. — умолял он дрожащим голосом. Но Лейнор хрипел с каждым вздохом, его единственный глаз медленно открывался — на Джона смотрела бездна тьмы, полная боли и поражения.       — Молчи, побереги силы. — отчаянно уговаривал его Эйнар.       — …Я… я… сожалею… О Морском… Тумане, — слова Лейнор прозвучали хрипло, прерывисто и болезненно.       — Не говори, Лейнор. Просто дыши…       Лейнор сделал один долгий, прерывистый вдох. Его глаза снова встретились с глазами Эйнара, и тьма в них наполнилась печалью. — О… Отец… Я… потерпел неудачу. Мне… жаль… Я потерпел неудачу… снова… — Его слова затихли, голова безжизненно упала вперед.       В этот момент Эйнар увидел их всех. Дейенерис, Рейнис, Арью, Робба, Тормунда, Вель, Эддарда Старка. Каждый из них был потерян, и теперь Лейнор и Морской Туман тоже потеряны.       Корлис подошел на шаг ближе. — Пожалуйста, — сказал он срывающимся голосом, в котором отчетливо слышалось отчаяние. — Он что-нибудь сказал, Эйнар? Хоть что-нибудь?       У Джона перехватило дыхание. Он хотел ответить, хотел дать Корлису то завершение, которого тот так отчаянно добивался. Но как он мог? Как он мог произнести последние слова Лейнора? Это сокрушило бы его.       — Лейнор… — прошептал Эйнар, едва слышно глядя на гроб. Его горло сжалось, а перед глазами все затуманилось от непролитых слез.       Рука Лейны задрожала, когда она положила ее на плечо Энара. — Пожалуйста, скажи мне… Обрел ли он покой?       Джон с трудом сглотнул, пытаясь собраться с силами, чтобы заговорить, дать своей любимой что-нибудь, что угодно, что могло бы облегчить боль в ее сердце. Но все, что он мог вспомнить, были его последние слова, повторяющиеся в его голове.       «О… Отец… Я… потерпел неудачу. Мне… жаль… Я снова потерпел неудачу…»       — Я… — он снова запнулся, но слова не шли с языка. Его сердце сжалось от тяжести правды, правды, которую он не мог вынести, произнеся вслух.       — …Я… Я… Я…       В конце концов, он не смог произнести эти слова. Они бы сокрушили Лейну и причинили ей еще большую боль. Эйнар знал, что мог бы солгать, но не мог. Он не мог солгать ради последних слов Лейнора. Но, по крайней мере, ему не пришлось рассказывать им об этом. Он будет хранить их до самой могилы. Эйнар ничего не сказал; вместо этого он вернулся к своему отцу, который смотрел на него с беспокойством.       Корлис Веларион снова подошел к гробу, положив руку на крышку, в которой покоилось тело его единственного сына. Его пальцы так крепко сжали деревянную крышку, что костяшки пальцев побелели от напряжения, и на мгновение показалось, что он никогда не отпустит ее. Его взгляд был прикован к горизонту, к далеким волнам, разбивающимся о скалы внизу.       С глубоким, прерывистым вздохом Корлис толкнул гроб вперед, наблюдая, как он соскользнул с платформы и упал в море. Всплеск был негромким, почти незаметным, но для него это было похоже на конец света. Гроб всего мгновение покачивался на поверхности, прежде чем волны подхватили его, утащили под воду и утащили Лейнора на глубину.       Корлис застыл на месте, не сводя глаз с того места, где исчез гроб с телом его сына, даже когда остальные начали расходиться. Рейнис подошла к нему и нежно положила руку на плечо мужа, но даже ее прикосновение не смогло отвлечь его от горя. Он не произнес ни слова, не пошевелился. Он просто смотрел на море, словно желая, чтобы оно вернуло ему сына.       Один за другим остальные последовали за ним. Визерис кивнул своему брату и Эйнару, прежде чем отправиться обратно в замок. Алисента последовала за ним, ее лицо было спокойным, но отстраненным. Рейнира, Деймон и остальные члены семьи медленно разошлись, звук их шагов был заглушен ревом моря.       Но Корлис и Рейнис остались, его плечи поникли, а жена положила голову ему на плечо.       Эйнар и Лейна.       Когда солнце скрылось за горизонтом, Эйнар и Лейна сели в тихом поле недалеко от Дрифтмарка. Вхагар и Каннибал отдыхали неподалеку.       Лейна сидела рядом с любимым, подтянув колени к груди и вцепившись руками в ткань платья. Ее обычно яркие глаза были тусклыми, лицо бледным и осунувшимся. Она едва ли произнесла хоть слово с тех пор, как они сошли с платформы, и Эйнар не заставлял ее говорить. Он слишком хорошо знал это горе — то, которое оставляет в тебе пустоту, когда слова кажутся бессмысленными.       Не говоря ни слова, Джон придвинулся ближе, подставляя свое плечо. Лейна прильнула к нему, положив голову ему на плечо, и прерывисто вздохнула. Он почувствовал, как ее тело слегка задрожало, а на глазах выступили слезы. Эйнар ничего не говорил; он просто обнимал ее, давая понять, что он рядом, даже если не было слов, которые могли бы облегчить это.       Они вдвоем просидели так довольно долго, слыша лишь отдаленный плеск волн и редкое глубокое, рокочущее дыхание Вхагар, которое было единственным другим звуком. Принцу было странно сидеть здесь с Лейной, в то время как все вокруг казалось таким неизменным, но почему мир должен был измениться? Миру никогда не было дела до их потерь.       — Эйнар, — прошептала она, и у нее перехватило дыхание, — когда-нибудь становиться легче?       Этот вопрос пронзил сердце Джона, и на мгновение он почувствовал, как тяжесть всех потерь, которые он когда-либо испытывал, давит на него. Он вспомнил, как Рейнира задавала ему тот же вопрос, когда умерла ее мать. Он вспомнил, как дрожал ее голос, какой потерянной она казалась в тот момент. И вот он снова здесь, с Лейной, перед лицом того же вопроса, той же боли.       Эйнар подумал обо всех людях, которых он потерял, — о своей собственной матери, королеве Эймме. Он подумал об Арье, Роббе, Дейенерис, Рейнис, Рейлле, Элиссаре и своем маленьком Эймоне.       Хотя со времени многих из этих потерь прошли годы, горе все еще оставалось таким же острым, как и в тот день, когда оно впервые поразило его.       Нет, хотел он сказать. Легче не становится. Легче никогда не становится.       Но когда он посмотрел на Лейну, когда увидел, как ее слезы наполнились до краев, но не пролились, как она крепко держала себя в руках, словно пытаясь сохранить целостность своего мира, он не смог произнести эти слова. Он не мог сокрушить ее этой правдой, не сейчас. Ей нужно было что-то, хоть что-нибудь, за что можно было бы уцепиться.       Поэтому вместо этого Эйнар протянул руку и нежно убрал прядь ее волос за ухо, его голос был мягким и размеренным. — На это нужно время, — сказал он, хотя слова отдавались пустотой в его груди. — Но мы учимся переносить это.       Лейна кивнула, хотя и не подняла на него глаз. Она долго молчала, прижавшись к его плечу, словно впитывая его слова. Наконец ее слезы вырвались на свободу, тихие и ровные, стекая по щекам. Джон крепче прижал ее к себе, и у него самого защемило сердце, когда он понял, что мало что может сделать, чтобы облегчить ее боль.       — Я просто… — голос Лейны сорвался, слезы мешали ей говорить. — Я просто хотела, чтобы он увидел, как я лечу. Мы должны были летать вместе, понимаешь? Мы должны были сражаться вместе. Если бы у нас было больше времени.       У Эйнара сжалось сердце, но он не ответил. Не было слов, которые могли бы это исправить, не было обещаний, которые могли бы вернуть ее брата или заполнить пустоту, которую Лейнор оставила позади. Все, что он мог сделать, — это быть рядом, разделить ее горе, как она много раз делала для него раньше.       — Я… я… я никогда не смогу… извиниться перед ним. — она громко всхлипнула, и Эйнар прижал ее к себе. Ему хотелось сказать что-нибудь, чтобы облегчить боль. Но он ничего не мог поделать.       Джон крепко прижимал Лейну к себе, когда последние лучи дневного света растворились в темно-синей ночи. Медленно появились звезды, сверкая на фоне бескрайнего неба, словно россыпи бриллиантов. Джон обнимал Лейну, ее голова покоилась у него на груди, и он чувствовал, как мягко поднимается и опускается ее дыхание, теперь ровное, но все еще тяжелое от печали.       Он не знал, сколько времени они так просидели. Возможно, прошли минуты, а может, и часы.       Взгляд Эйнара скользнул вверх, к звездному ночному небу. Его необъятность, бесконечное звездное небо заставляли его чувствовать себя маленьким, и это было почти успокаивающе. Он всегда любил ночное небо — оно казалось бесконечным, даже когда все на земле казалось слишком близким, слишком болезненным. Это была одна из немногих вещей в мире, которая не изменилась, как бы много всего ни изменилось.       Их молчание затянулось, в некотором смысле, приятное, пока Лейна, наконец, не нарушила его, ее голос был мягким и почти неуверенным. — Эйнар, — прошептала она, и ее слова были едва слышны из-за дуновения ветерка. — Ты споешь мне песню?       Он посмотрел на нее сверху вниз, и его сердце сжалось при виде ее лица, залитого слезами, но теперь почему-то более спокойного, как будто она искала что—то, за что можно было бы ухватиться, — какую-то частичку прошлого, что-то, что напоминало ей о тех временах, когда все было по-другому. Он никогда не смог бы отказать в чем-то женщине, которую так сильно любил.       И Эйнар перевел дыхание, собираясь с духом. Он на мгновение задумался, перебирая в памяти песни, а затем тихо запел.

***

      Джон Сноу       Открыв глаза, Эйнар не увидел ничего, кроме темноты — бесконечной пустоты, простирающейся во всех направлениях. Не было ни звезд, ни земли под ногами, только ошеломляющее чувство абсолютного одиночества. Он медленно поднялся, чувствуя себя дезориентированным, как будто сам мир исчез и оставил его плыть по течению в этом пустом месте.       — Где я? — Прошептал принц, и его голос нарушил тишину.       — Рейнира! Лейна!       Только звук его собственного голоса эхом отдавался в ответ, бесконечно повторяясь, пока не растаял в пустоте. Сердце Эйнара бешено колотилось, когда он описывал круги, пытаясь найти хоть что—нибудь — хоть какой-нибудь признак жизни, света, — но ничего не было. Только темнота.       — Отец? — Его голос сорвался, когда он снова закричал, но и в этот раз до него донеслись только его собственные слова. Эхо изгибалось, становясь все тише, пока снова не наступила тишина.       Затем тишину прорезал голос — ровный, самодовольный, сочащийся насмешкой.       — Давно не виделись.       Тело Эйнара напряглось, и он резко обернулся. Перед ним стоял человек, которого он никогда раньше не видел. Его кожа была оливкового цвета, а волосы ярко-рыжего оттенка, словно ожившее пламя. Он возвышался над Джоном, его рост легко превышал два метра, а в правой руке он держал длинное копье Фань Тянь, наконечник которого слабо поблескивал даже в темноте. Но внимание Эйнара привлекли две красные змеи, обвившиеся вокруг его плеч.       Принц остался на месте, в его глазах не было страха, но его осенило узнавание. В его голове прозвучало имя, которое он слышал от Кинвары лишь однажды.       — Ты, должно быть, принц Ликард Мартелл. — сказал Джон, и в его голосе звучала ненависть.       Ликард усмехнулся низким и жестоким смехом, его глаза сверкнули, когда он шагнул вперед, а змеи обвились вокруг его плеч, словно готовые нанести удар. — Итак, ты слышал обо мне, — насмешливо произнес он, подходя ближе. — Хорошо. Это избавляет меня от необходимости представляться.       В Ликарде было что-то такое, что-то более опасное, чем длинное копье, которое он нес, или змеи, обвивавшиеся вокруг его плеч. Джону показалось, что он уже видел этого человека раньше, но он не был уверен, когда именно.       — Значит вот ты какой… Принц Эйнар из дома Таргариенов. — Тон Ликарда сочился сарказмом, когда он произносил эти слова, его золотистые глаза сверкали, как угли в темноте. — Принц-дракон. Любимый сын. — Он рассмеялся, когда на его руке появилось красное пламя, которое становилось все больше и больше, освещая все его лицо.       — Предатель крови.       — Чего ты хочешь? — Эйнар бесстрашно посмотрел на него в ответ.       Улыбка Ликарда стала шире, его зубы сверкнули в тусклом свете. — Чего я хочу? — повторил он, подходя еще на шаг ближе. Змеи на его плечах зашипели, их раздвоенные языки мелькали взад и вперед, когда они уставились на Эйнара горящими красными глазами. — Я хочу многого. Отмщение. Силу. Владычество. Но больше всего я хочу увидеть, как Таргариены сгорят.       — Ты думаешь, что сможешь уничтожить дом Таргариенов? — Джон усмехнулся.       — Думаешь, не смогу? — Спросил Ликард низким, полным угрозы голосом. Он сделал еще один медленный шаг вперед, и его внушительная фигура отбросила длинную темную тень на Джона в тусклой, бесконечной пустоте. — Скажи мне, принц, многие ли из твоих предков считали себя непобедимыми до того, как пали? До того, как их собственное высокомерие обратило их в пепел?       Улыбка Ликарда стала шире, змеи обвились вокруг его плеч, когда он начал расхаживать перед Эйнаром. — Эйгон Завоеватель… о да, он захватил Вестерос огнем и кровью, но даже он не был неуязвим. Его империя была построена на спинах сломленных, выкована в крови, и с того момента, как он умер, начали образовываться трещины.       Он усмехнулся, его красные глаза злобно сверкнули. — Мейгор Жестокий — твой великий предок, бич Вестероса. Настолько любимый, что его собственные люди отвернулись от него. Убит своими же. Он не оставил после себя ничего, кроме ужаса и пепла, и королевство вздохнуло с облегчением без него, но он действительно сжег Веру Семи, тут я с ним солидарен. Все крысы из «Семи» заслуживают того, чтобы их насадили на копья, оставили живыми, чтобы вороны могли полакомиться их плотью и глазами, а их тела выставили на всеобщее обозрение.       Эйнар недоумевал, откуда этот человек знает о его презрении к Вере, но Ликард продолжал, и теперь в его голосе звучала грубая насмешка, в которой слышалось извращенное удовлетворение. — А что было с великими королями, которые последовали за ним? Джейхейрис, так называемый Мудрый, который потерял своих наследников из-за безумия и несчастий? Дом дракона, и все же трон едва не рухнул во время его правления. Он продал всех своих дочерей, как коров на рынке, но по самой низкой цене. И давай не будем забывать о его сыне Бейлоне, который умер прежде, чем смог надеть корону.       Ликард остановился перед Эйнаром, его взгляд был пронзительным, когда он наклонился ближе, но Джон остался на месте, он не боялся, и Ликард уважал это.       — И еще есть Визерис. Твой король. Слабый, нерешительный, он позволяет королевству рушиться вокруг него, в то время как сам цепляется за воспоминания о прошлом, которого больше не существует. Его запомнят ни за что, как сноску в истории неудач Таргариенов.       Эйнар пристально посмотрел на него, но улыбка Ликарда стала только шире, а его голос превратился в низкий насмешливый шепот. — Ты думаешь, что дом Таргариенов стоит высоко, но на самом деле он пошатнулся на протяжении многих поколений. Гражданская война, кровопролитие, драконы нападают друг на друга. Все, что требуется, — это легкий толчок, и могущественные Таргариены падут, как и все остальные дома, считавшие себя непобедимыми.       — Ты ничего не знаешь о том, что такое истинная сила.       Улыбка Ликарда слегка померкла, хотя веселье в его глазах не угасло.       Несмотря на сказанные им слова, Эйнар всегда сохранял самообладание; он не был похож на своего отца, который терял контроль.       — Ты думаешь, что мы слабы? Что мы падём? Тогда позволь мне прояснить это для тебя. Ты убил Лейнора. Ты убил моего кузена — я принесу в Дорн огонь и кровь, которые заставят рыдать твоих предков. Я выжгу каждый дюйм твоего пустынного королевства, от Красных гор до Солнечного Копья. Ни одна песчинка не останется нетронутой.       Эйнар подошел еще на шаг ближе, его лицо оказалось в нескольких дюймах от лица Ликарда. — Ты хочешь увидеть падение дома Таргариенов? Тогда знай, принц Ликард: я прослежу, чтобы весь твой дом был стерт с лица Вестероса. Я увижу, как имя Мартеллов сгинет в пламени.       Змеи на плечах Ликарда зашипели, их красные глаза сузились, словно почувствовав всю глубину угрозы, исходящей от Эйнара. Выражение лица Ликарда не изменилось. Напротив, его, казалось, позабавили только что услышанные слова.       — Я окроплю ваши пески кровью твоих сородичей. И когда от твоего народа останется только пепел, я напомню тебе, что дом Таргариенов может споткнуться, но мы никогда не падем. Я оставлю тебя в живых, а потом, когда ты потеряешь все, тебя будут окружать трупы твоей семьи, все они умрут из-за тебя, и только тогда я сожгу тебя в огне.       — О, принц Эйнар. Ты и представить себе не можешь, сколько мертвецов у меня за спиной. — Сказал Ликард с кривой улыбкой, прежде чем развернуться и уйти.       — Увидимся позже…ублюдок.