Dance of The Dragonwolf

      Солнечная терраса с видом на Водные сады всегда была любимой комнатой Алиандры во дворце. Отсюда она могла наблюдать за детьми, играющими в бассейнах внизу. Однако сегодня это зрелище не принесло ей утешения. Заходящее солнце отбрасывало длинные тени на апельсиновые рощи, и она поймала себя на мысли, что, возможно, это один из последних мирных закатов, которые увидит Дорн.       Принц Корен Мартелл сидел за своим письменным столом из полированного оливкового дерева, сложив перед собой обветренные руки и изучая свою дочь глазами, повидавшими слишком много войн. В свои пятьдесят три года ее отец нес бремя правления королевством, которое никогда по-настоящему не склонялось перед ним, и Алиандра видела, как это отразилось на морщинках вокруг его темных глаз и преждевременной седине в черных волосах.       — Отец, — начала она, — я приняла решение по делу Таргариенов. Я встречусь с Домом Таргариенов и Веларионом на Змеином перевале через месяц под знаменем мира.       Корен издал резкое фырканье, эхом отразившееся от каменных стен зала. — Знамя мира, — пробормотал он, откидываясь на спинку стула. — Скажи мне, дочь, что именно ты собираешься обсудить с ними? Может быть, погоду? Качество дорнийского вина?       Он собирается спорить со мной по этому поводу, подумала Алиандра, готовясь к спору, который она готовила несколько дней. Но я не позволю гордости разрушить то, что осталось от нашей семьи.       — Я планирую обсудить условия, которые могли бы спасти Дорн от драконьего пламени, — спокойно ответила она. — Ликард убил Лейнора Велариона при помощи дикого огня вместе с его драконом. Этот поступок будет иметь последствия…       — Последствия, — перебил дочь Корен, повысив голос. — Ты говоришь так, будто я не понимаю, что натворил мой сын. Ты думаешь, я не замечаю, какой опасности он нас подверг? — Он резко встал и подошел к окну, выходящему в сад. — Я никогда в жизни не встречался с Корлисом Веларионом, дочь моя, и никогда не встречался лицом к лицу с Рейнис Таргариен. Но я читал о них. Я знаю их достижения, их темперамент. Морской Змей не построил бы величайший флот в известном мире, если бы был милостив к тем, кто причинил ему зло.       Алиандра смотрела на отражение своего отца в оконном стекле, видя боль, которую он пытался скрыть.       — Они не согласятся на слова и золото, — продолжил Корен с горечью в голосе. — Они захотят увидеть горящее Солнечное Копье и наши головы на пиках. И, честно говоря, дочь моя, если бы мы поменялись ролями, если бы какой-нибудь дорнийский лорд убил одного из твоих братьев, ты бы согласилась на мирную встречу?       Алиандра знала ответ, она боролась с ним бессчетными ночами. Если бы кто-то убил Кайла или Лореллу, она бы бросила их в змеиные ямы. Она бы хотела услышать, как они кричат. Но именно поэтому она должна была попытаться понять мотивы врагов.       — Наша ситуация ужасна, — призналась она, подходя к окну и становясь рядом с отцом. — Но у нас есть то, что им нужно, Дейрон Веларион. Сын Веймонда жив и здоров, он под нашей опекой.       Корен взглянул на нее с чем-то похожим на удивление. — А, так вот почему ты настояла, чтобы у него были нормальные покои, а не та камера, которую мы приготовили. Я задумался об этой особой милости. — Выражение его лица снова помрачнело. — Но если ты приведешь к ним их племянника, это ничего не изменит, Алиандра. Ты можешь освободить дюжину Веларионских заложников, и это не уравновесит чашу весов. Корлис потребует за это крови, а у Дорна ее предостаточно.       «Всегда такой пессимистичный», — подумала Алиандра, хотя и не могла его за это винить. Годы правления королевством, окруженным врагами, научили Корена ожидать худшего от любой ситуации. Но иногда худшее может и не случиться, если мы достаточно умны, чтобы предотвратить это.       — Почему бы нам хотя бы не попытаться? — настаивала она. — Что плохого в том, чтобы попытаться заключить мир?       Корен отвернулся от окна, его темные глаза были серьезны. — Мир — благородная цель, дочь. Но бывают времена, когда мир невозможен, когда раны слишком глубоки, а обиды слишком велики. Некоторые конфликты могут закончиться только кровью.       Алиандра почувствовала, что ее терпение иссякает, разочарование закипает в груди, как пар в чайнике. — Ты говоришь так, как будто у нас нет прецедента для этого. Разве Дорн не убил Рейнис Таргариен во время завоевания Эйгона? Женщину, которую он любил, не Висенью, на которой он женился из чувства долга, а Рейнис, которая завладела его сердцем?       — Это было другое…       — Так ли это? — с вызовом спросила она. — У Эйгона Завоевателя были все основания обратить Дорн в пепел после смерти Рейнис. У него были Балерион и Вхагар. Он мог бы сжечь каждый замок, каждый город, каждую ферму, пока от них не остались бы только песок и кости. И все же Нимор Мартелл нашел способ заключить мир.       Выражение лица Корена стало задумчивым. — У принца Нимора было письмо, которое убедило Эйгона отозвать свои войска и заключть мир. По сей день никто не знает, что было написано в том пергаменте, кроме его дочери, которая умерла десятилетия назад, но оно было достаточно убедительным, чтобы остановить скорбящего короля драконов от мести. — Он посмотрел на свою дочь, приподняв брови. — У тебя есть такое письмо, Алиандра? Какой-то секрет, который заставил бы Таргариенов забыть о своей жажде справедливости?       «Если бы все было так просто», — подумала она, осознавая важность того, что собиралась предложить. Но иногда самое мощное оружие — это то, которое мы создаем сами.       — У меня нет письма, — тихо сказала она. — Но я могу предложить им кое-что еще. Что-то, что могло бы послужить мостом между нашими домами и обеспечить прочный мир.       Она наблюдала за выражением лица своего отца, когда в его глазах появилось понимание. Краска отхлынула от его щек, а руки сжались в кулаки.       — Нет, — решительно сказал он. — Ни в коем случае.       — Отец…       — Ты сумасшедшая, если думаешь, что я пожертвую тобой, чтобы умилостивить этих драконов, — огрызнулся Корен. — Я не собираюсь приносить свою дочь в жертву королю Визерису, наблюдая, как он решает, кто из его сторонников достоин жены-дорнийки, которая согревала бы его постель и рожала ему детей, и заставляла бы всех нас склоняться перед драконами, чтобы Дорн стал частью их земель.       — Ты думаешь, они будут обращаться со мной как с пленницей, — сказала она, стараясь говорить спокойно, несмотря на бурю, бушевавшую в ее груди. — Что тот, за кого я выйду, будет видеть во мне побежденного врага, а не жену.       — А они бы не стали? — потребовал ответа Корен. — Ты стала бы символом покорности Дорна, постоянным напоминанием о нашем поражении. Ты действительно веришь, что эти люди примут тебя как равную?       — Возможно, не сразу, — призналась себе Алиандра. — Но браки могут стать партнерскими, если обе стороны захотят попробовать. И я достаточно прочитала истории, чтобы знать, что иногда побежденные могут влиять на своих завоевателей так же сильно, как и наоборот.       — Дорн уже однажды сражался с драконами, — продолжал Корен, и в его голосе зазвучала страсть. — Мы можем сделать это снова. У нас есть пустыня, горы, преданность людей. Пусть они придут со своим огнем, мы пустим им кровь, пока они не будут вынуждены отступить.       — И сколько человек умрет от этого? — парировала Алиандра, ее собственное самообладание наконец дало трещину. — Сколько простых людей сгорит, когда принц Эйнар пролетит на Каннибале по нашим деревням? Сколько детей будут голодать, когда их родители превратятся в пепел?       Она отошла от окна и принялась расхаживать по комнате, и на нее нахлынули воспоминания, не ее собственные, а истории, передаваемые из поколения в поколение в роду Мартеллов.       — Ты помнишь, что сказала принцесса Мерия во время Завоевания? — спросила она. — Наша прапрабабушка, Желтая Жаба из Дорна? Ее знаменитые слова, когда Эйгон потребовал подчинения?       Корен сжал челюсти. — Это было другое…       — Я скорее предпочла бы увидеть, как погибнет весь мой народ, чем склониться перед этими захватчиками, — процитировала Алиандра, и в ее голосе зазвучали интонации мейстера, читающего историю. — И что же произошло, отец? Ее желание исполнилось. Тысячи людей погибли. Фермы сгорели. Города были заброшены. Дети голодали в развалинах своих домов, а она сидела в пещере Змеиный глаз, гордясь тем, что ее народ никогда не преклонял колени.       Алиандра увидела, как вздрогнул ее отец, как поникли его плечи, когда весомость ее доводов дошла до нее.       — Гордыня, — продолжила она, теперь ее голос звучал мягче, но не менее напряженно. — Это всегда было нашей величайшей силой и нашей смертельной слабостью. Мы так боимся показаться слабыми, что предпочитаем смерть бесчестию, пепел компромиссу.       Она подумала о Торрхене Старке, короле, который преклонил колено, и о том, насколько иной была его история. — Ты знаешь, что случилось с Севером, когда Торрхен Старк преклонил колено? Они сохранили свои земли, свои обычаи, свою самобытность. Дом Старков по-прежнему правит из Винтерфелла. Их народ живет, их дети растут сильными, их наследие продолжается. — Она встретилась взглядом с отцом. — Что бы произошло, если бы Торрхен предпочел гордость прагматизму?       — Другие лорды никогда не согласятся с этим, — сказал Корен. — Они воспримут это как капитуляцию, как предательство всего, за что ратовал Дорн.       — Тогда мы убедим их, — ответила Алиандра. — Мы покажем им, что иногда величайшая победа заключается в том, чтобы знать, когда прекратить борьбу. — Она придвинулась ближе к отцу, заметив противоречие в его темных глазах. — Я не хочу быть жертвой, отец. Но я также не хочу видеть, как Кайл и Лорелла сгорают, потому что мы были слишком горды, чтобы найти другой выход.       Упоминание о младших брате и сестре задело ее за живое. Лицо Корена слегка исказилось, маска сурового принца дала трещину, под которой проступил обеспокоенный отец.       — Кайлу всего тринадцать, — прошептал он. — Лорелле восемь. Они не сделали ничего плохого, они не заслуживают того, чтобы расплачиваться за безумие Ликарда.       — Нет, не заслуживают, — согласилась Алиандра, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — И если мы будем умны, если мы хотя бы раз готовы поступиться своей гордостью, им не придется этого делать. У нас все получится, отец. Мы можем спасти наших людей и нашу семью.       Она подумала о сообщениях, которые дошли до Солнечного Копья, описаниях дракона принца Эйнара, Каннибала, и пламени, вырывающемся из его пасти. Ходили слухи, что этот зверь был крупнее, чем Балерион, более свирепым и разрушительным. Некоторые утверждали, что его пламя было жарче обычного драконьего, достаточно горячим, чтобы расплавить стены замка, как свечной воск.       — Сражаться с пятью драконами — самоубийство, — тихо сказала она. — Особенно если один из них Каннибал, а другой Вхагар. Даже здесь, в Дорне, мы слышали истории об этом. Говорят, что его дикий огонь может прожечь все, что угодно, что он скорее зверь, чем дракон. Как нам бороться с чем-то подобным?       Корен надолго замолчал, глядя на Водные сады, где дети все еще играли в блаженном неведении о шторме, надвигающемся на их родину. Когда он заговорил, его голос был тяжелым от тяжести невозможного выбора.       — Даже если мы доставим Ликарда к ним в цепях, — медленно произнес он, — нет никакой гарантии, что они будут удовлетворены. Горе и ярость не всегда прислушиваются к голосу разума.       Алиандра кивнула, ее сердце разрывалось от боли, прозвучавшей в голосе отца. Она знала, что он любил Ликарда, несмотря ни на что, любил того мальчика, которым он был до того, как тьма поглотила его в Асшае. Но одна любовь не могла защитить Дорн от последствий действий Ликарда.       — Я знаю, — тихо сказала она. — Именно поэтому у меня есть другой план на случай, если этот дипломатический подход потерпит неудачу.       Корен пристально посмотрел на нее, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на страх. — Какой еще план?       Эйнар Таргариен       Темнота под веками Эйнара задрожала, как волны жара над песком пустыни, и внезапно он оказался не в Красном замке. Он стоял в месте, которое казалось более реальным, чем воспоминание, более ярким, чем мог бы быть любой сон. Перед ним возвышался Железный трон.       Но это был не тот тронный зал, который он знал. На стенах были другие знамена — дракон и лютоволк, летящие бок о бок, а под ними солнце и копье дома Мартеллов.       — Мы сделали это, — раздался рядом с ним тихий удивленный голос.       Он обернулся и увидел Дейнерис такой, какой она была при жизни — не сломленной женщиной из его последних воспоминаний, а королевой во всей своей красе. В ее серебристо-золотые волосы были вплетены маленькие колокольчики, которые тихо позвякивали при каждом движении, а в фиалковых глазах горел драконий огонь. На ней было платье из темно-синего шелка, расшитое серебряными драконами, а ее рука, словно защищая, покоилась на все еще плоском животе.       — Мы действительно сделали это, Джон, — продолжила она, назвав его по имени, которое было его первым, самым настоящим именем. — Королевская гавань принадлежит нам. Железный трон принадлежит нам.       По другую сторону от него стояла Рейнис, не королева, которой никогда не было, а Рейнис Таргариен, дочь Рейгара и Элии. Она была красива так, как только могут быть красивы дорнийские женщины, с оливковой кожей, обожженной солнцем, и темными волосами. Ее фиолетовые глаза, характерные для Древней Валирии, светились тихим удовлетворением, когда она смотрела на трон.       — Наш отец был бы горд Эйнар, — просто сказала она.       Джон почувствовал, как тяжесть королевского титула ложится на его плечи, словно привычный плащ. Он был Джоном Сноу-бастардом, затем Эйнаром Таргариеном, королем Семи королевств.       — Три головы дракона, — прошептала Дейенерис, потянувшись к его руке. Ее пальцы были теплыми, настоящими, живыми. — Как и предсказывали пророчества.       — Королевство снова в полном порядке, — добавила Рейнис, беря его за другую руку. -Больше никаких претендентов, больше никакой войны. Только… мир.       Сцена замерцала, и внезапно Джон обнаружил себя в Башне Десницы, стоящим за массивным дубовым столом, а напротив него Оберин Мартелл метался, как гадюка в клетке. Красный Змей был одет в свою обычную желтую мантию.       — Это безумие, ваша светлость, — прорычал Оберин, его дорнийский акцент был полон эмоций. — Рейнис — дочь Рейегара, дочь Элии. В ней течет такая же королевская кровь, как и в жилах любого Таргариена. Почему не она должна стать наследницей престола.       Джон почувствовал, как корона на его голове стала тяжелее, чем раньше. — Потому что ребенок Дейенерис будет первенцем, — ответил он ровным голосом, несмотря на напряжение, повисшее в комнате. — Законы наследования ясны…       — Законы, написанные андалами и северянами, — прервал его Оберин, его рука инстинктивно потянулась к тому месту, где обычно лежало копье. — В Дорне всегда придерживались разных обычаев. Наследует старший, независимо от пола. Рейнис имеет не меньшие права…       — Хватит. — Этот голос оборвал их спор, как лезвие — шелк. Оба мужчины обернулись и увидели входящую в комнату Рейнис. На ней было платье из темно-оранжевого шелка, которое идеально сочеталось с цветом ее лица, а темные волосы были зачесаны назад в изысканном дорнийском стиле.       — Дядя, — мягко сказала она, подходя и успокаивающе кладя ладонь на плечо Оберина. — Твоя преданность моей памяти делает мне честь, но Эйнар говорит правду. Я принимаю это решение.       Оберин уставился на племянницу так, словно она его ударила. — Рейнис, ты не можешь просто…       — Я могу и сделаю, — твердо ответила она. — Наш брак был заключен по любви, а не по политической необходимости. Эйнар, Дейенерис и я выбрали друг друга добровольно. Я не позволю, чтобы этот выбор был омрачен вопросами наследования. — Она мягко улыбнулась. — Кроме того, ты действительно веришь, что дети Дейнерис будут воспитаны так, чтобы забыть свою дорнийскую тетю? Что у меня не будет права голоса в их воспитании, никакого влияния на будущее королевства?       — Твоя мать хотела бы…       — Моя мать хотела бы, чтобы я была счастлива, — твердо сказала Рейнис. — И я счастлива, дядя. Возможно, впервые в жизни я по-настоящему счастлива.       Сцена снова сменилась, плавно перетекая в другое воспоминание. Теперь Джон стоял в комнате поменьше, которая явно принадлежала кому-то с дорнийскими чувствами.       Арианна Мартелл сидела напротив него, ее красота была такой же поразительной, как и всегда, но теперь смягчалась ответственностью за управление. Как принцесса Дорна, она превосходно вжилась в свою роль, хотя Джон видел, чего ей это стоило, по морщинкам вокруг ее темных глаз.       — Вы исключаете его из Малого Совета, — сказала она, и это не было вопросом. В ее голосе слышалось разочарование, но не удивление.       — Я должен, — ответил Джон, чувствуя тяжесть принятого решения. — Поведение Оберина стало… проблематичным. Его противодействие престолонаследию, его постоянные вызовы авторитету Дейнерис — все это подрывает стабильность, над созданием которой мы так усердно трудились.       Арианна медленно кивнула, ее пальцы выводили узоры на полированном дереве подлокотника кресла. — Дядя будет недоволен, — тихо сказала она. — Но я понимаю вашу позицию. Я поговорю с ним, попытаюсь образумить его.       — Я не хочу полностью лишаться его советов, — искренне сказал Джон. — Его знания, его опыт — они ценны. Но, как у Мастера над Монетой, у него слишком большое влияние, слишком много возможностей посеять раздор.       — Я знаю, — вздохнула Арианна, и на мгновение ее тщательно сохраняемое самообладание покинуло ее. — Смерть отца ударила по нему сильнее, чем кто-либо из нас ожидал. Мой отец всегда был сдерживающим фактором, тем, кто мог успокоить самые… необузданные порывы дяди. Она посмотрела на Джона печальными глазами. — Боюсь, без этого якоря он становится кем-то, кого я едва узнаю.       — Мне жаль, — сказал Джон, и это было искренне. — Я знаю, как много значит для тебя семья.       — Семья, — тихо повторила Арианна. — Да, это значит все. Именно поэтому я сделаю все необходимое, чтобы защитить то, что осталось от меня.       Сон-воспоминание нахлынул снова, и Джон оказался в гораздо более счастливой обстановке. Дейнерис сидела в мягком кресле в их личных покоях, сложив руки на растущем животе. Она была примерно на шестом месяце, ее беременность была очевидна, но пока не вызывала дискомфорта. Ее лицо излучало то особое сияние, которое, казалось, касается всех будущих матерей.       Арианна опустилась на колени рядом с креслом, на полу между ними стояла богато украшенная деревянная шкатулка. Внутри Джон увидел множество подарков — яркие шелковые шарфы, украшения с замысловатым дорнийским орнаментом, флаконы с различными маслами и духами.       — Для маленького дракончика, — тепло сказала Арианна, приподнимая крошечное платьице из мягкого желтого шелка. — Хотя, полагаю, нам следует говорить «маленькие дракончики», учитывая склонность вашей семьи к близнецам.       Дейнерис рассмеялась, и ее смех прозвучал, как звон серебряных колокольчиков на ветру. — Пока что одного будет вполне достаточно, спасибо. Хотя Джон настаивает, что это будет девочка.       — Отцовская интуиция? — поддразнила Арианна, взглянув на Джона, стоявшего у окна.       — Что-то вроде того, — ответил Джон, хотя, по правде говоря, он не мог сказать, почему был так уверен. Возможно, это были сны, видения, которые иногда приходили к нему глубокой ночью. Или, возможно, это была просто надежда, мечта о дочери, которая росла бы свободной и любимой, в окружении семьи, которая защищала бы ее.       Арианна снова полезла в коробку и достала бутылку темно-красного вина, стекло которого было таким темным, что казалось почти черным. — А это, — сказала она с озорной улыбкой, — из моей личной коллекции. Это лучшее вино, которое когда-либо производилось в Дорне. Хотя вам придется подождать еще несколько месяцев, прежде чем вы сможете по достоинству оценить его.       Дейнерис потянулась за бутылкой, изучая изящный почерк на этикетке. — Это прекрасно. По какому случаю?       — Должен же быть какой-то повод отпраздновать рождение новой жизни? — Ответила Арианна. — Кроме того, я хотела убедиться, что после родов у вас будет что-то особенное. Что-нибудь, чтобы выпить за здоровье и счастье вашей дочери.       — Или сына, — автоматически добавила Дейнерис.       — Или сына, — с усмешкой согласилась Арианна. — Хотя я думаю, что ваш муж, возможно, прав в том, что это девочка.       Воспоминание начало затухать, но не раньше, чем Джон заметил, как пальцы Дейнерис провели по горлышку бутылки.       Финальная сцена вырисовывалась с ужасающей четкостью. Джон вошел в их спальню и увидел, что Дейнерис сидит на краю кровати, прижав одну руку к виску, а в другой держа кубок с вином. Открытая бутылка, которую дала ей Арианна, стояла на соседнем столе, и кровь Джона застыла в жилах, когда он увидел, что в ее содержимом не хватает совсем немного.       — Дени, что ты делаешь? — потребовал он ответа, пересекая комнату тремя быстрыми шагами.       Она подняла на него усталые фиалковые глаза, ее лицо было бледным и осунувшимся. — У меня так болит голова, — тихо сказала она. — Она болела весь день, и я подумала… Я подумала, что небольшой глоток может облегчить боль.       — Ты беременена, — сказал Джон сдавленным от внезапного страха голосом. — Ты не можешь…       — Это совсем немного, — запротестовала Дейнерис, хотя и отставила чашку в сторону, заметив его явное огорчение. — Конечно, несколько капель не повредят…       Но Джон уже потянулся за чашкой, заметив, как слегка задрожала ее рука, когда она выпустила ее.       — Сколько? — настойчиво спросил он. — Сколько ты выпила?       — Джон, Ты меня пугаешь, — сказала Дейнерис, прижимая свободную руку к животу, словно защищаясь. — Что не так? Это всего лишь вино…       Сон разлетелся вдребезги, как стекло, ударившееся о камень, и Джон/Эйнар резко проснулся с хрипом, который вырвался из его горла, словно от физической раны. Его сердце бешено колотилось о ребра, а одежда, на которой он спал, пропиталась холодным потом.       Какое-то мгновение он не мог вспомнить, где он и когда он был. Сон был таким ярким, таким реальным, что часть его все еще ожидала увидеть Дейенерис рядом с собой, все еще ожидала услышать ее голос, спрашивающий, что случилось.       В голове у него пульсировала тупая боль, которая, казалось, пульсировала в такт биению сердца, а во рту было сухо, как в дорнийской пустыне. Какое-то мгновение он не мог вспомнить, где находится и что произошло. Постепенно в поле зрения стали попадать знакомые каменные стены его покоев в Красном Замке, а сквозь высокие окна проникал вечерний свет.       — Как раз вовремя, — раздался слева от него знакомый голос. — Я уже начал беспокоиться, не собираешься ли ты проспать весь сегодняшний пир.       Джон осторожно повернул голову, поскольку это движение вызвало еще один приступ боли в черепе, и увидел Деймона, развалившегося в кресле у кровати. Его отец явно устроился поудобнее во время своего бдения; на боковом столике стоял полупустой кубок с вином, а обычно безупречный вид отца был слегка помят, как будто он сидел там уже некоторое время.       — Что случилось? — Спросил Эйнар, и его голос больше походил на карканье. Он приподнялся на подушках, не обращая внимания на то, что комната, казалось, слегка закружилась по краям.       Брови Деймона приподнялись в притворном удивлении. — Я как раз собирался спросить тебя о том же. Только что ты читал письмо принцессы Алиандры, как обычную корреспонденцию, а в следующий момент упал как подкошенный. На самом деле, это было довольно драматично. Я понятия не имел, что дипломатическое общение стало таким тяжелым физическим бременем.       Воспоминания обрушились на него с силой волны, разбивающейся о скалы. Письмо. Мирные переговоры. И в конце те невозможные слова, которые вонзились ему в сердце, как кинжал: «Эйнар, Дэни. Когда-нибудь эта война закончится. Я хочу, чтобы мы построили дом с красной дверью и лимонным деревом снаружи».       Рука Эйнара инстинктивно потянулась к груди, где под рубашкой лежало серебряное ожерелье лютоволка, единственная ощутимая связь с его матерью, а через нее и с его настоящим прошлым. Как кто-то мог узнать о красной двери? Как могли слова из разговоров, происходивших в другой жизни, в другом мире, попасть в письмо дорнийской принцессы?       — Письмо, — медленно произнес он, давая себе время подумать. — В нем было нечто-то такое… неожиданное.       — Я так и понял, — сухо ответил Деймон. — Не хочешь просветить меня, что именно тебя так шокировало, что заставило упасть в обморок, как девчонку на ее первом турнире?       Джон слышал беспокойство в небрежном тоне отца, видел его в том, как фиолетовые глаза Деймона изучали его лицо в поисках признаков огорчения. Но как он мог это объяснить? Как он мог сказать своему отцу, что кто-то каким-то образом узнал о его разговорах с Дейнерис Таргариен в жизни, которой никогда не было, в мире, существовавшем только в его воспоминаниях?       — Я… — начал Эйнар, затем остановился. Он перебирал в уме возможные объяснения, каждое из которых было неадекватнее предыдущего. — Думаю, я устал от путешествия больше, чем предполагал. Стресс от возвращения, политическая ситуация в Дорне. До меня сразу дошло.       Выражение лица Деймона не изменилось. — Усталость, — медленно повторил он. — От чтения письма.       — Это были долгие дни, — сказал Эйнар, спуская ноги с кровати и вставая, возможно, слишком быстро, потому что на него накатила очередная волна головокружения. — Морское путешествие, аудиенции, заседание Малого Совета. Мне, наверное, стоит отдохнуть перед сегодняшним празднеством.       — А тебе следовало бы? — Спросил Деймон, и теперь в его тоне было что-то подчеркнутое. — Потому что с того места, где я сижу, мне показалось, что это не столько усталость, сколько то, что ты увидел привидение.       Эти слова попали в самую точку, от чего Эйнару было не по себе. В некотором смысле, именно это и произошло: он видел призраков, слышал голоса из прошлого, которого не должно было существовать, столкнулся с доказательствами того, что его самые сокровенные тайны, возможно, не такие уж и тайные, как он думал.       — Я в порядке, отец, — сказал он, направляясь к раковине, чтобы ополоснуть лицо холодной водой. Потрясение помогло ему немного прийти в себя, но никак не ослабило растущий узел беспокойства в животе. - Просто минутная слабость. Этого больше не повторится.       — Да неужели? — Деймон тоже встал. — Скажи мне, сынок, что означали те слова в конце письма? Та часть, где говорилось о красной двери и лимонном дереве?       Руки принца замерли на ткани, которой он вытирал лицо. В отражении воды он увидел Деймона, наблюдавшего за ним, как ястреб.       — Я не знаю, — солгал он, ненавидя вкус этих слов на своем языке. — Возможно, это какой-то дорнийский обычай? Или, может быть, принцесса Алиандра такая же эксцентричная, как и она… она ведет дипломатическую переписку.       — Эксцентричная, — задумчиво произнес Деймон. — Это подходящее слово для этого. Хотя я нахожу любопытным, что такое эксцентричное сообщение так сильно подействовало на тебя.       Джон отвернулся от чаши, придав своему лицу выражение, как он надеялся, небрежного безразличия. — Я же говорил тебе, что это было из-за переутомления…       — И я говорил тебе, что не верю в это, — перебил Деймон, его голос стал резким. — Я видел, как ты сражался в битвах, завоевывал города, сжигал людей заживо, даже не моргнув глазом. И все же из-за нескольких слов в письме ты падаешь в обморок, как будто тебя поразила молния?       Деймон всегда был проницательным, это было одно из качеств, делавших его как грозным союзником, так и опасным врагом. Но прямо сейчас эта проницательность ощущалась как ловушка, захлопывающаяся вокруг него.       — Некоторые тайны не имеют простого объяснения, — сказал Эйнар, направляясь к двери в покои. — Возможно, нам следует сосредоточиться на более насущных проблемах. Сегодняшний пир, ситуация с Дорном,…       — Убегаешь? — Голос Деймона резанул по комнате, как лезвие ножа. — Это на тебя не похоже, сынок. Обычно ты встречаешь проблемы лицом к лицу, с огнем и кровью, если необходимо. Это внезапное желание избежать неудобных вопросов… многое объясняет.       Рука Эйнара уже лежала на дверной ручке, путь к отступлению был свободен. Все, что ему нужно было сделать, это пройти внутрь, заявив, что ему нужно подготовиться к вечернему торжеству, и этот разговор был бы окончен. По крайней мере, на данный момент.       Но что-то в тоне отца заставило его остановиться. В нем было нечто большее, чем подозрение, — в нем была обида. Деймон чувствовал себя отстраненным от всего, что беспокоило его сына, и это знание ранило его глубже, чем Аэнар ожидал.       — Есть вещи, — медленно произнес он, не оборачиваясь, — которые трудно объяснить. Вещи, которые могут не иметь смысла даже для семьи.       — Испытай меня, — тихо сказал Деймон. — Я повидал в своей жизни достаточно странностей, чтобы быть совершенно непредубежденным в отношении объяснений.       На мгновение Джон поддался искушению. Бремя ноши своих секретов в одиночку становилось все тяжелее с каждым днем, и мысль о том, чтобы разделить это бремя, пусть даже частично, была почти непреодолимой в своей притягательности. Но как он мог начать объяснять реинкарнацию, прошлые жизни, воспоминания, которые принадлежали кому-то другому? Как он мог сказать своему отцу, что на самом деле он вовсе не Эйнар Таргариен, а Джон Сноу с лицом его сына? Как он мог объяснить, что на самом деле он вовсе не его сын? Эйнар знал, что Деймон никогда не должен был жениться на Лианне Старк и иметь от нее ребенка; Предполагалось, что его первой женой будет Рея Ройс, а не Лианна Старк, женщина, которой даже не существовало в книгах по истории, насколько он мог прочесть во время «Танца Драконов».       — Некоторые вещи лучше оставить при себе, — сказал он наконец, крепче сжимая дверную ручку.       — Так ли это? — Голос Деймона звучал теперь ближе, и Эйнар понял, что его отец пересек комнату так, что он не услышал. — Потому что, по моему опыту, спрятанные вещи имеют тенденцию всплывать на поверхность в самое неподходящее время.       Джон, наконец, повернулся к отцу и был поражен искренним беспокойством, которое увидел в его глазах. Обычная маска небрежного высокомерия соскользнула с лица Деймона, обнажив под ней нечто более уязвимое.       — Отец…       — Я беспокоюсь о тебе, — просто сказал Деймон. — За последние месяцы ты изменился. Стал жестче, холоднее. Больше склонен сначала жечь, а потом задавать вопросы. И теперь это… срываешься при одном упоминании каких-то загадочных слов, которые, очевидно, значат для тебя больше, чем ты готов признать.       Эйнар чувствовал, как растет дистанция между ним и теми, о ком он заботился, видел, как его растущая жестокость влияет на его отношения. Но он не мог этого объяснить.       — Я пытаюсь защитить нашу семью, — сказал он вместо этого. — Чтобы обеспечить силу и безопасность дому Таргариенов. Иногда это требует трудного выбора.       — Неужели для этого нужно лгать мне? — Прямо спросил Деймон. — Потому что это то, что ты делаешь, сынок. Смотришь мне в глаза и лжешь о чем-то, что явно имеет для тебя большое значение.       Принц почувствовал себя загнанным в угол, пойманным в ловушку между своей потребностью хранить тайну и любовью к отцу. Все инстинкты кричали ему, что нужно уклониться, сменить тему, найти какой-нибудь выход из этого разговора, пока он не зашел слишком далеко.       Он шагнул к двери. — Мне нужно подготовиться к сегодняшнему вечеру…       — Кто такая Арья?