Dance of The Dragonwolf

      Эйнар       — Кто такая Арья?       Это имя пронзило их, как удар клинка. Принц почувствовал, как у него перехватило дыхание, тело замерло, а мысли заметались, как у испуганного животного. Комната внезапно показалась ему слишком маленькой, а воздух — слишком густым. Откуда его отец мог знать это имя? Имя из другой жизни, из другого мира, от сестры, которой никогда не существовало в этом мире?       — Что ты сказал? — выдавил из себя Джон, и его собственный голос показался ему далеким. Он заставил себя сохранить нейтральное выражение лица, хотя сердце колотилось о ребра с такой силой, что он подумал, слышит ли это Деймон.       Фиалковые глаза родителя — те же самые, что Эйнар видел в своем отражении, — слегка сузились. Он медленно приблизился.       — Арья, — повторил он, наблюдая за лицом сына. — Я видел ее в пламени, когда был у Кинвары.       — Пламя, — эхом отозвался Эйнар, выигрывая время. — И что именно ты увидел в этом ее волшебном пламени? — Он попытался отмахнуться, но слова прозвучали жестче, чем предполагалось.       Деймон обошел сына слева, его движение напоминало Караксеса перед ударом. — Мальчик на снегу, — тихо сказал он. — Он держал умирающую темноволосую девочку. Он назвал ее «Арья», когда она истекала кровью у него на руках. Его отец замолчал, и тишина повисла между ними, как натянутая тетива лука. — У мальчика было твое лицо, Эйнар. Или, скорее, у тебя было его лицо.       Воспоминание обрушилось на принца без предупреждения: кровь Арьи окрашивает снег в алый цвет, ее серые глаза (такие же суровые, какими когда—то были его глаза) тускнеют по мере того, как жизнь покидает ее маленькое тельце. Вой, вырвавшийся из его горла, скорее волчий, чем человеческий.       — Это ничего не значит, — сказал Джон, отворачиваясь к окну, чтобы спрятать лицо. Снаружи под ними расстилалась Королевская Гавань, на мгновение он почти услышал звон колоколов, он слышал их так много раз, колокола звонили по потерянной жизни, по принцессе, они звонили в тот день, весь день, весь траур по принцессе, чьи глаза так и не открылись, она так и не смогла прийти в себя. Жить, чтобы увидеть красоту этого мира.       — Огненные видения печально известны своими… творческими интерпретациями. Ты, конечно, это знаешь.       — Правда? — голос Деймона смягчился. — Что я знаю, так это то, что мой сын просто потерял сознание при упоминании слов, которые не должны были для него ничего значить. Что я знаю, так это то, что он хранит секреты, которые разъедают его, как яд. Что я знаю, так это то, что бывают моменты, когда я смотрю на тебя и вижу незнакомца с лицом моего сына.       Пальцы Эйнара сжались на подоконнике, камень похолодел под его прикосновением. Почти два десятилетия он в одиночку нес это бремя — воспоминания о другой жизни, другой войне, другой семье. Он возвел стены вокруг этих воспоминаний, разделил их, пытаясь быть сыном, которого заслуживали Деймон и Лианна. Но теперь стены рушились, трещины расходились, как лед по замерзшему озеру.       — Ты не поймешь, — сказал он наконец.       — Испытай меня.       Горький смешок вырвался у принца прежде, чем он смог его сдержать. — Ты хочешь, чтобы я объяснил то, что сам едва понимаю? То, что даже для моих собственных ушей звучит как безумие?       — Я повидал достаточно безумия, чтобы понять разницу, — ответил Деймон, подходя к окну и становясь рядом с ним. Внизу дорожки в садах освещались факелами, маленькими огоньками на фоне сгущающейся темноты. — То, что я вижу в тебе, не безумие, сын. Это… деление. Как будто ты ведешь войну внутри себя.       Точность этих слов поразила до глубины души. Разве не этим он занимался с тех пор, как проснулся в этой жизни с воспоминаниями о другой? Джон Сноу и Эйнар Таргариен, северный бастард и принц-дракон, вынуждены были сосуществовать в одном сознании и одном теле.       Рука Деймона легла на плечо юноши, прикосновение было неожиданно нежным для человека, известного как Принц-разбойник. — Ты можешь рассказать мне все, — сказал он, понизив голос до шепота. — Я твой отец.       Я действительно твой сын? Вопрос застрял у Эйнара в горле. В той жизни, которую он помнил, его отцом был Рейгар Таргариен — человек, которого он никогда не знал, умерший еще до того, как он сделал свой первый вдох. Нед Старк был тем отцом, которого он знал, человеком, который воспитал его в духе чести, долга и самопожертвования.       А теперь еще и Деймон, который каким-то образом стал для него большим отцом, чем любой из предыдущих. Который научил его ездить верхом, драться, выживать при дворе, полном гадюк. Который защищал его, поддерживал и любил безоговорочно в течение семнадцати лет.       Тяжесть всего этого грозила раздавить его.       Перед его мысленным взором возникло лицо Дейнерис, ее серебристые волосы были спутаны и влажны от пота, ее фиалковые глаза были полны отчаяния, когда она вцепилась в его руки, требуя сказать, где их дочь. Он все еще слышал ее крик, когда он сказал ей правду, звук, который жил в его памяти, звук умирающего счастья.       Затем Лейнор, изувеченный и покрытый волдырями после огненной ловушки Ликарда Мартелла, прошептал обугленными губами свои последние слова: — О… отец… Я — потерпел неудачу. Мне… жаль… Я потерпел неудачу… снова…       Его мать. Затем появилось ее лицо, прекрасное и свирепое, настолько похожее на Арью, что иногда на нее было больно смотреть. Она умерла, произведя на свет его сестру, девочку, которая прожила так недолго, что едва успела получить имя. Еще одна неудача, еще один любимый человек, которого он не смог спасти.       — Эйнар? Голос Деймона вырвал его из пучины воспоминаний. Выражение лица его отца смягчилось, беспокойство сменилось прежней подозрительностью.       — Мне нужно время, — наконец сказал Джон, его голос был хриплым от эмоций, которые он отказывался показывать. — Это не тот разговор, который стоит вести, стоя в спальне, где половина двора ждет нас на сегодняшнем пиру.       Глаза Деймона слегка сузились, но он кивнул. — Тогда когда?       — В Богороще, — решил он. — Сегодня вечером, после праздника. Встретимся там.       — В Богороще? — Переспросил Деймон с явным удивлением в голосе. — Почему там?       Слабая грустная улыбка тронула губы Эйнара. — Это кажется уместным.       — И что именно ты мне там расскажешь, сынок?       Принц посмотрел отцу прямо в глаза, и два фиолетовых цвета Таргариенов встретились в молчаливом вызове. — Я расскажу тебе о жизни и смерти Джона Сноу.       На лице Деймона промелькнуло замешательство. — Джон Сноу? Кто такой…       — Сегодня вечером, — оборвал его Джон. — После пира. В Богороще. Он направился к двери, желая сбежать, пока его решимость окончательно не рухнула. — Я должен подготовиться. Король ожидает, что мы отпразднуем рождение его сына, независимо от того, что еще произойдет между нами.       Деймон не пытался остановить его, но его голос преследовал Джона до самого порога. — Какое бы бремя ты ни нес, Эйнар… разделив его, ты можешь облегчить тяжесть.       Принц остановился, положив руку на ручку двери. — А может, и удвоить, — ответил он, не оборачиваясь. — Некоторые истины, однажды сказанные, уже нельзя вернуть обратно.       — Тогда зачем вообще мне об этом говорить?       Вопрос повис в воздухе, требуя ответа. Он не был уверен, что получил его. Действительно, почему? После стольких лет молчания, тщательной изоляции, жизни в качестве Эйнара. Зачем говорить сейчас?       Возможно, это была усталость. Возможно, это было осознание того, что его отец увидел что-то о себе самом сквозь пламя Кинвары. Или, возможно, просто пришло время — время разрушить стены, время быть честным хотя бы с одним человеком в этой жизни.       — Потому что, — наконец сказал Джон, — ты заслуживаешь знать правду о сыне, которого вырастил. — Он открыл дверь, задержавшись ровно настолько, чтобы добавить: — И я заслуживаю знать, изменит ли эта правда что-нибудь между нами.       Прежде чем Деймон успел ответить, проинц вышел в коридор, позволив тяжелой дубовой двери захлопнуться за собой. С нижних этажей Красного Замка доносились отдаленные звуки приготовлений к пиршеству — перекликающиеся слуги, музыканты, настраивающие свои инструменты, звон расставляемых тарелок и кубков.       Жизнь продолжалась, не обращая внимания на то, что сегодня вечером в Богороще Эйнар Таргариен воскресит Джона Сноу из мертвых.       Всего на мгновение. Ровно настолько, чтобы прояснить ситуацию.       Джон Таргариен       Большой зал Красного Замка наполнился светом и шумом, и Эйнар почувствовал, как его сердце наполняется пустотой. В канделябрах горели сотни факелов. Слуги, как муравьи, сновали между столами, разнося блюда с дымящимся мясом и вазы с экзотическими фруктами с Летних островов. Запеченная оленина, политая медом и розмарином, пирог с миногами, карамелизированный лук, плавающий в масле, и под всем этим — металлический привкус вина, пролитого на камень.       На Севере пиры были проще. Сытное рагу, черный хлеб, крепкий эль. Здесь не было павлинов, которые тщательно меняли перья после приготовления, сонь, обмакнутых в мед, и изысканных заварных кремов в форме замков и оленей. Джон Сноу счел бы это расточительством. Ожидалось, что Эйнар Таргариен сочтет это нормальным.       — Кажется, твои мысли витают за тысячу лиг отсюда, — сказала Рейнира, стоявшая рядом с ним, и ее голос прорезал шум. Сегодня вечером она выглядела ослепительно, ее серебристо-золотые волосы были уложены в замысловатую прическу, имитирующую крылья дракона, а платье было темно-малинового цвета, как у дома Таргариенов. — Тебе что, кабан не нравится?       Принц осознал, что уже несколько минут рассеянно гоняет мясо по тарелке. Он выдавил из себя улыбку, которая, как он надеялся, выглядела достаточно искренней, чтобы одурачить придворных, голодными глазами наблюдавших за их столом. — Кабанчик превосходен. Мои мысли блуждают, вот и все.       — Про Тирош? — спросила она, протягивая руку за бокалом. — Или за что-нибудь более близкое?       Они не были наедине с тех пор, как вернулись в Королевскую Гавань, обстоятельства и политика сговорились разлучить их. У Рейниры были вопросы — о письме от принцессы Алиандры, о его обмороке во время заседания совета, об их неопределенном будущем. Вопросы, на которые он не был готов ответить.       — К делам, которые могут подождать до завтра, — ответил он, слегка сжав ее руку под столом. — Сегодня вечером мы отпразднуем это событие.       Горькая ложь, но необходимая. В другом конце зала за высоким столом с королем Визерисом и королевой Алисентой сидел его отец, его поза была непринужденной, но глаза время от времени встречались с глазами сына. За ним почетное место занимали Веларионы, хотя Джон заметил, что Корлис прижимал к себе свою раненую жену, словно ожидая, что она будет нуждаться в защите в этой позолоченной клетке с гадюками.       Музыканты заиграли веселую мелодию, и пары начали двигаться к центру зала, где было расчищено место для танцев. С первым блюдом было покончено, вместо него появились сладости и более крепкие вина. Начинались настоящие дела вечера — союзы заключались шепотом, врагов узнавали по легкой расстановке стульев, браки обсуждались за общими бокалами.       — Потанцуй со мной, — внезапно сказала Рейнира, поднимаясь со своего места.       Эйнар встал, предлагая руку. — Как прикажет моя принцесса.       Заняв свои места, музыканты перешли на более медленную мелодию. Этому танцу они вместе учились в детстве, когда сир Гарольд настоял, чтобы все королевские дети осваивали придворные манеры наряду с фехтованием. Пять шагов вперед, четверть оборота, поклон и отступление. Их тела помнили эти узоры, даже когда их мысли блуждали где-то далеко.       — Отец наблюдает за нами, — пробормотала Рейнира, когда они подошли друг к другу достаточно близко, чтобы поговорить наедине. — Он думает, что может отменить годы привязанности королевским указом.       Взгляд принца метнулся к высокому столу, где король Визерис, нахмурив брови, наблюдал за ними. Королева Алисента, стоявшая рядом с ним, наклонилась и что-то прошептала ему на ухо, не сводя глаз с танцующей пары.       — Короли, как известно, переоценивают свою власть, — ответил Джон, когда танец на мгновение разделил их. Когда они вернулись, он добавил: — Хотя они редко узнают об этом слишком поздно.       Танец снова свел их вместе, ладонь к ладони, так близко, что он почувствовал запах лавандового масла, исходящий от ее волос. Большой зал исчез. Осталась только Рейнира, ее фиалковые глаза встретились с его.       — Что бы ни случилось, — прошептала она, — мы встретим это вместе. Как и всегда.       От уверенности в ее голосе у него защемило в груди. Каким простым все еще был ее мир — всадники дракона против всего мира, их любовь способна преодолеть любые препятствия.       Танец закончился последним поворотом и поклоном, толпа вежливо зааплодировала, когда принцесса и принц разошлись. Прежде чем принц успел проводить Рейниру обратно к их столику, рядом с ним возникла Лейна Веларион — видение в шелковом платье цвета морской волны, которое подчеркивало ее золотисто-серебристые волосы.       — Я полагаю, следующий танец принадлежит мне, — сказала она с очаровательной улыбкой       — Конечно, леди Лейна. Мой кузен — отличный партнер. — С улыбкой сказала Рейнира, отпуская его руку.       Когда принцесса ускользнула, Джон взял Лейну за руку, отметив маленький серебряный кулон с изображением лютоволка, висевший у нее на шее, — близнец того, что он подарил Рейнире несколько лун назад. Оба подарка были куплены у старика.       Этот танец был более быстрым и требовал большей концентрации, но Джона отвлек знакомый аромат соли и цитрусовых, исходивший от кожи Лейны и напоминавший о следах от Дрифтмарка и открытой воде.       — Моей матери с каждым днем становится лучше, — сказала Лейна, когда они кружили друг вокруг друга, имея в виду выздоровление Рейнис после битвы при Тироше. — Хотя она становится беспокойной без меня. Всадник лишённый неба — опасное существо.       — Мне это хорошо известно, — ответил Эйнар, думая о своем нетерпении, вызванном долгой разлукой с Каннибалом. — Передай ей мои наилучшие пожелания. Я надеялся посетить ее покои, но…       — Но король заставляет тебя проводить время на пирах и советах, — закончила Лейна, на мгновение сжав его пальцы. — Мы понимаем. Политика важнее удовольствий — по крайней мере, в дневное время.       — Осторожнее, — предупредил принц, когда они снова собрались вместе. — Некоторые слова в этом зале доходят дальше, чем вы могли бы ожидать.       Улыбка Лейны излучала чистую уверенность Велариона. — Пусть они услышат. Пусть шепчутся. Когда драконы взлетают, какое им дело до мнения овец?       Танец разлучил их прежде, чем он успел ответить, но ее слова задержались в памяти. Именно такие слова могла бы сказать Дейнерис в той, другой жизни — небрежное пренебрежение к тем, в чьих жилах не текла драконья кровь. Когда-то, когда он был Джоном Сноу, такое высокомерие обеспокоило бы его. Теперь, став Эйнаром, он обнаружил, что чаще соглашается, чем нет.       Музыка стихла, и он низко поклонился партнёрше. Когда они расставались, он заметил фигуру в зеленом, приближавшуюся решительными шагами, и его настроение мгновенно испортилось.       Королева Алисента тщательно подобрала свое платье — изумрудный шелк, перекликающийся с цветами ее семьи, но в то же время отдающий дань уважения дому ее мужа, с тонкой малиновой вышивкой на рукавах. Ее каштановые волосы были уложены в изысканном южном стиле, подчеркивая ее молодость и красоту, а рубины на шее подчеркивали ее статус.       — Принц Эйнар, — сказала она, приседая в реверансе с отработанной грацией. — Могу я пригласить вас на танец? Мне кажется, вполне уместно отпраздновать рождение моего сына вместе, всей семьей.       За ее спиной король Визерис наблюдал с явной надеждой, очевидно, отправив свою жену наводить мосты, которые были сожжены политикой. Аэнар подумал было отказаться — у него была такая власть, даже если бы она была королевой, — но это только вызвало бы скандал, который еще несколько дней звучал бы в придворных сплетнях.       — Конечно, ваша светлость, — ответил он, предлагая руку. — Это было бы честью для меня.       Музыканты заиграли величественную павану, позволяя вести беседу между размеренными шагами и поворотами. Хотя Лейна и Рейнира были неплохими танцовщицами, Эйнару сразу стало ясно, что Алисента танцует лучше.       — Вы прекрасно танцуете, мой принц, — сказала она, когда они, взявшись за руки, сделали первый круг. — Хотя, признаюсь, я боялась, что вы можете мне отказать.       — И упустить такую возможность для приятной беседы? Я бы и не мечтал об этом, — ответил Джон. — Праздник в честь вашего сына великолепен. Король, должно быть, очень гордится.       — Так и есть, — согласилась Алисента, впервые за вечер по-настоящему улыбнувшись. — Хотя все дети приносят своим родителям и гордость, и беспокойство, не так ли? Я полагаю, ваш собственный отец испытал на себе и то, и другое.       — Действительно. Хотя я считаю, что большинство родителей хотят для своих детей одного и того же — безопасности, счастья, успеха. Средства могут быть разными, но желания одинаковы. — Он остановился, когда они повернулись, и намеренно перевел взгляд на малыша Эйгона, которого кормилица демонстрировала восхищенным придворным на руках. — Ваш сын, кажется, доволен. Пусть он таким и остается.       — С благословения богов и под надлежащим руководством, — согласилась Алисента. Танец разделил их, затем снова соединил. Когда они воссоединились, ее голос стал тише, предназначенный только для его ушей. — Хотя мне интересно, какие советы дала бы ему ваша невеста, если бы первоначальные планы вашего дяди осуществились.       Он почти забыл, что, возможно, именно он стоял рядом с Алисентой за главным столом…       — Я уверен, что вы были бы прилежной ученицей, — спокойно ответил он. — Хотя, возможно, не в тех областях, на которые рассчитывал ваш отец.       Краска залила щеки Алисенты, но самообладание не покинуло ее. — Вы льстите мне, принц Эйнар. Я всегда восхищалась вашим… мастерством говорить. Почти таким же впечатляющим, как ваше владение драконьим огнем, хотя, возможно, и менее разрушительным для невинных прохожих.       Упоминание о жертвах среди мирного населения Тироша было сделано с большой натяжкой. Принц почувствовал вспышку холодной ярости, которая охватила его во время той битвы, но он подавил ее, сохранив свою вежливую маску.       — Война делает жертвами всех нас, ваша светлость. Хотя некоторые выбирают сражения более тщательно, чем другие. — Он многозначительно посмотрел на короля Визериса, затем снова на нее. — Я всегда предпочитал прямую конфронтацию… более тонким методам.       В танце им пришлось еще раз обойти друг друга, и когда они снова сошлись, улыбка Алисенты стала жестче. — Как повезло королевству, что у него есть такие прямолинейные принцы. Хотя я обнаружила, что прямота, подобно драконьему огню, иногда может поглотить больше, чем предполагалось.       — Коварство, как и яд, часто остается незамеченным, пока не становится слишком поздно, — возразил Эйнар. Танец близился к концу, придворные уже готовились к следующему раунду. — У каждого из нас есть свое оружие на выбор, ваша светлость.       — Действительно, так и есть, — согласилась она, и в ее медовом голосе зазвучали стальные нотки. — Я надеюсь, что в ближайшие дни ваша репутация сослужит вам хорошую службу. Боюсь, путь между Драконьим Камнем и Королевской Гаванью становится все более опасным.       Угроза была очевидна, но Эйнар знал, как высказывать свои собственные угрозы. Джон поклонился и выпрямился, обнаружив, что королева изучает его с выражением, которое он не смог полностью расшифровать.       — Я благодарю вас за танец, королева Алисента, — сказал он достаточно громко, чтобы услышали ближайшие придворные. — Пусть ваш сын растет сильным и мудрым, и пусть ваши ночи будут наполнены комфортом, который может обеспечить только любящий муж, конечно, когда позволяют государственные дела.       Улыбка Алисенты осталась неизменной, но в ее глазах промелькнуло что-то холодное. — Ваша забота о моем семейном счастье трогательна, принц Эйнар. Я запомню это, когда в следующий раз буду молиться о вашей… дальнейшей удаче.       Они закончили свой танец и разошлись. Эйнар смотрел ей вслед, лениво размышляя, не так ли все начиналось в его прошлой жизни, эти небольшие вспышки скрытой враждебности, которые в конечном итоге перерастут в открытую войну. Чёрные и Зеленые — история повторяется самым ироничным образом, какой только можно вообразить.       Пир вокруг него продолжался, но Джон чувствовал, что все больше отдаляется от всего этого. Смех казался пустым, музыка — нестройной, еда — безвкусной. Его мысли постоянно возвращались к Богороще, к исповеди, которая ждала его там, к отцу, который вскоре узнает, что его сын был совсем не таким, каким он считал его столько лет.       Отвергнет ли его Деймон? Не поверит ли ему? Или, что хуже всего, пожалеет его? Неуверенность грызла его, пока не возникла новая мысль, заманчивая в своей простоте: он просто не мог пойти.       Эйнар Таргсноу       Он мог бы полностью избегать Богорощи. Вернуться в свои покои, сослаться на недомогание утром и забыть об этом моменте. Его тайна оставалась тайной столько лет — что изменит еще один день, еще один год, еще одна жизнь? Теперь тяжесть была привычной, и он мог продолжать нести ее.       К концу ночи принц извинился перед Рейнирой и Лейной, сославшись на усталость от путешествия и необходимость побыть в одиночестве перед завтрашним заседанием совета. Обе женщины знали его достаточно хорошо, чтобы почувствовать полуправду, но ни одна из них не давила на него — еще одна маленькая милость за ночь, которая мало что дала.       Он выскользнул из Большого зала, когда музыканты заиграли еще одну веселую мелодию, звуки веселья преследовали его по коридору, словно призраки. Но когда он достиг перекрестка, где одна тропинка вела в Богорощу, а другая — в его покои, Эйнар заколебался. Суровая правда заключалась в том, что он не был готов. Не сегодня вечером. Возможно, никогда.       Решительно повернув, он выбрал коридор, ведущий в его покои. Он отправит сообщение своему отцу — какое-нибудь оправдание по поводу подготовки к совету, обсуждения стратегии, что угодно, лишь бы отложить это непродуманное признание. Так было лучше. Безопаснее.       Облегчение наступило мгновенно, окатив его, словно холодной водой. Его плечи расслабились, дыхание выровнялось. Он ускорил шаг, стремясь поскорее оказаться в уединении своих комнат, в безопасности за стенами.       — Мы убегаем, да?       Голос донесся из затененной ниши впереди, знакомый по своему мягкому скрипу. Рука принца инстинктивно потянулась к кинжалу на бедре, прежде чем он узнал его. Он вгляделся в темноту и различил сгорбленный силуэт пожилого человека, лицо которого было наполовину скрыто капюшоном простого коричневого плаща.       — Мастер Терон? — Спросил Джон, не потрудившись скрыть своего удивления. — Что ты делаешь в Красном Замке?       Старик вышел из тени, опираясь на сучковатую трость, которая казалась такой же древней, как и он сам. Его лицо по большей части оставалось скрытым капюшоном, но принц заметил мимолетную улыбку под бородой, белой, как мех Призрака.       — Эти старые кости все еще несут меня туда, куда я хочу, принц Эйнар, — ответил он. -Даже в те места, где молодые принцы избегают трудных разговоров.       Джон почувствовал, как к лицу прилила краска. — Я не убегаю. Я… пересматриваю время.       — А-а, — кивнул старик, и его глаза блеснули из-под капюшона. — И когда стоит выбрать подходящее время? Завтра? В следующем месяце? Возможно, после следующей войны? — Он поправил рукоять трости. — Простите старика за дерзость, но я обнаружил, что удачный момент редко приходит сам по себе.       Раздражение Эйнара усилилось. — При всем уважении, мастер Терон, вы ничего не знаете о моей ситуации.       — Это верно, — легко согласился старик. — Хотя я кое-что знаю о том, как долго таскать тяжести. — Он постучал тростью по каменному полу. — Позволь мне спросить тебя кое о чем, юный принц: ты когда-нибудь видел, как человек пытается перейти реку вброд, неся сундук с золотом?       Джон не был уверен, почему он все еще здесь, но он чувствовал себя спокойно, поэтому ответил. — Не могу сказать, что видел.       — Торговец, убежденный, что его богатство украдут, если он упустит его из виду. Река была не особенно глубокой или быстрой, но сундук был тяжелым. Он боролся с каждым шагом, вес тела тянул его вниз, течение становилось все сильнее. — Он помолчал, сверкая глазами из-под капюшона. — Ты можешь догадаться, что произошло?       — Он утонул, — ровным голосом ответил Джон.       — Действительно. На полпути он потерял равновесие. Сундук увлек его под воду. — Палка старика застучала по каменному полу, и звук эхом разнесся по коридору. — Ирония, конечно, в том, что, если бы он просто оставил золото на берегу, он мог бы благополучно переправиться. Или, что еще лучше, поделился бы им с другими, которые, возможно, помогли бы ему донести его.       — Зачем вы мне это рассказываете? — Спросил Эйнар, чувствуя, что его голос слегка дрожит.       — Прошлое — это груз, который мы все несем, мой принц. Но некоторые тяготы становятся тем тяжелее, чем дольше мы несем их в одиночку. — Старик указал назад по коридору, на путь, по которому Джон намеренно не пошел. — Напоминает мне о том воре, о котором я тебе как-то рассказывал в Белой Гавани. Помнишь?       Эйнар кивнул, вспоминая эту историю. — Человек, который обокрал тебя, который, как ты позже утверждал, получил золото и серебро в подарок.       — Да, — старик улыбнулся в бороду. — Мои соседи называли меня дураком. Зачем жалеть вора, который обманул мое доверие? Но иногда, принц Эйнар, когда мы снимаем с себя бремя — освобождаемся от того, что нас тяготит, даже если это кажется ценным, — происходит нечто неожиданное. — Он снова постучал тростью. — Этот вор стал самым верным другом, который у меня когда-либо был. Погиб, защищая нашу деревню, пять лет спустя.       — Трогательная история, — сказал принц, — но простить вора кажется проще, чем то, с чем я столкнулся сегодня.       Старик некоторое время молча смотрел на него. — Так ли это? И то, и другое требует доверия. И то, и другое требует веры в то, что то, что последует за этим, будет стоить того, что потеряно при рассказе. — Он переступил с ноги на ногу, сильнее опираясь на свой посох. — Мои сыновья, внуки, правнуки — все они ушли. Их унесли войны, сражения и просто жестокость времени. Каждая смерть была тайной, которую я хранил, болью, которую я переживал в одиночестве. Пока однажды я не понял, что меня топит сундук с золотом.       — Что ты сделал? — Спросил Эйнар.       — Я произносил их имена вслух. Я рассказывал их истории всем, кто соглашался слушать. Я разделял эту тяжесть. — Голос старика смягчился. — Боль не исчезла, но стала терпимой. Иногда то, о чем мы боимся говорить вслух, — это как раз то, что нужно высказать вслух.       Джон оглянулся на коридор, по которому шел, направляясь к своим безопасным покоям. Затем вернулся туда, откуда пришел, к Богороще, где его должен был ждать отец.       — Что, если он не поймет? — Тихо спросил Эйнар. — Что, если эта правда все изменит?       — Возможно, — признал старик. — Правда обладает такой силой. Но спросите себя: стало ли легче от того, что вы несли этот груз в одиночку в течение семнадцати лет? Или это просто стало настолько привычным, что вы забыли, каково это — сбросить его с плеч?       — Нас определяет не тяжесть, которую мы несем, принц Эйнар, а то, как мы решаем ее нести, — продолжил старик. — И иногда сложить ее с себя не значит отказаться от нее — просто позволить другим помочь взять ее на себя.       Джон стоял молча, взвешивая слова старика и свой страх. Коридор, казалось, тянулся бесконечно в обоих направлениях — одно вело к продолжительному одиночеству, другое — к неуверенности.       — Тебе следует написать в Винтерфелл, — неожиданно добавил старик. — Холодные ветры поднимаются раньше, чем следовало бы. Прошлой луной я проезжал через Белую Гавань, и с гор доносились странные рассказы. Сны тревожат детей. Он постучал тростью по полу. — Твоя кузина со своим драконьим яйцом страдает от ночных кошмаров, от которых просыпается весь замок.       Упоминание о Саре Старк заставило Эйнара нахмуриться. — Откуда ты знаешь о моей кузине?       Старик слегка пожал плечами. — Старики многое слышат в своих путешествиях. Говорят, Север помнит. Иногда это слишком много для успокоения. — Он слегка выпрямился, пристально глядя на принца из-под капюшона. — Что бы ты ни решил сегодня вечером, помни: немногие сожалеют о том, что говорят правду, но многие сожалеют о том, что хранят молчание.       С этими словами старик повернулся и медленно пошел по коридору. Эйнар смотрел ему вслед, испытывая знакомое чувство растерянного удивления, охватившее его, как всегда после их встреч.       Он простоял на перекрестке еще несколько мгновений, и путь перед ним внезапно освободился, несмотря на его давние страхи. Глубоко вздохнув, Джон повернулся и пошел обратно, направляясь к проходу, который должен был привести в Богорощу. Сундук с золотом стал слишком тяжелым, чтобы нести его в одиночку.       На ходу он дотронулся до серебряного кулона с изображением лютоволка, висевшего у него под туникой. Символ его двойного наследия: Севера, который сформировал Джона Сноу, и крови Таргариенов, давшей жизнь Эйнару. Возможно, пришло время признать обе половины, и не только ему, но и кому-то, кто имел для нас значение.       Прошлое — это груз, который мы все несем. Но некоторые тяготы становятся тяжелее, чем дольше мы несем их в одиночку.       Достаточно скоро он поймет, облегчит ли разделение этого бремени — или просто переложит его сокрушительную тяжесть на чьи-то плечи.       Джон Сноу       Богороща Красного Замка была совсем не похожа на ту, что была в Винтерфелле. Если на Севере священная роща простояла тысячи лет, дикая и неприрученная, то на юге она напоминала сад.       Сверчки замолкли, когда он проходил мимо, и возобновили свои ночные песни, когда он двинулся дальше.       Деймон стоял в ожидании. Высокая фигура его отца была неестественно неподвижна, он стоял спиной к нему, запрокинув голову, словно изучая звезды, видимые сквозь просветы в листве.       — Я подумал, что ты, возможно, передумал, — сказал Деймон, не оборачиваясь.       — Я почти так и сделал, — признался Эйнар, останавливаясь в нескольких шагах от него. Признание далось ему легче, чем ожидалось.       Теперь Деймон повернулся, его лицо было наполовину в тени, наполовину освещено пятнистым лунным светом. — Что же все-таки заставило тебя прийти?       — Старик, — просто ответил Джон.       Деймон кивнул, указывая на место рядом с собой. Принц шагнул вперед и присоединился к отцу, созерцавшему древний дуб. Несколько мгновений они стояли в тишине, слушая тихий шелест листьев, колеблемый легким ветерком.       — Твоя мать любила это место, — наконец сказал Деймон, и его голос был мягче, чем когда-либо слышал принц. — Лианна считала септу слишком замкнутой, слишком полной правил и ожиданий. Здесь, по ее словам, она могла дышать.       — Именно здесь она призналась мне в любви, — продолжил Деймон, протягивая руку, чтобы коснуться грубой коры дуба. — Она настояла, чтобы это произошло перед старыми богами, а не перед новыми. «Старые боги видят правду сердца», — сказала она. Их не волнуют клятвы и церемонии, их волнует только то, что скрывается за ними. — Легкая грустная улыбка тронула его губы. — Твоя мать понимала правду лучше, чем кто-либо из тех, кого я знал.       — Она заслуживала лучшего, — тихо сказал Джон.       Деймон резко повернул голову. — Лучше, чем что?       — Чем умереть при родах. Чем потерять дочь в один день. — Эйнар сглотнул. — Чем меня.       Удивление на лице его отца сменилось гневом и озабоченностью. — Почему ты так говоришь? Лианна любила тебя больше жизни. Она бы разорвала мир на части ради тебя, если бы потребовалось.       — Я знаю, — ответил Эйнар, и он так и сделал. В этой жизни Лианна Старк была такой, какой и должна быть мать — жестокой, защищающей, любящей. — Боль была вызвана осознанием того, что в другой жизни она умерла еще до того, как он смог ее узнать. — Вот почему все так сложно.       — Что сложно? — Деймон подошел ближе, изучая лицо сына, словно ища подсказки. — Что все это значит на самом деле, сынок? Кто такой Джон Сноу?       Момент настал. Эйнар почувствовал, как его сердце бешено колотится о ребра, а во рту внезапно пересохло, как дорнийский песок. Чудовищность того, в чем он собирался признаться, казалось, давила на него со всех сторон. Как можно объяснить реинкарнацию? Как он мог заставить своего отца понять, что его сын хранит воспоминания о другой жизни, о другом «я»?       — Отец, — начал он, и это слово все еще странно звучало на его языке в этот момент истины.       — Меня зовут Джон Сноу. Я сын Рейгара Таргариена и Лианны Старк.