Говорят, мы бяки-буки

Свеча горела на столе И ливень бил по крышам, Но вышел воин на крыльцо, Вдруг чей-то крик услышав. На сердце гадко, меркнул день, В десятке метров неподвижно Стояла молча чья-то тень На мостовой булыжной.

— Шур, пустишь? — они возникли на пороге Балунова как-то стихийно. Шура посмотрел на них без удивления, но, судя по лицу, сразу заметил, что случилась какая-то бяка. Если он, действительно, подумал именно это, то оказался абсолютно прав. Не то чтобы для них странные ситуации были чем-то новым и непривычным, но Князев и сам понимал, что выглядят они с Горшеневым не фонтан как здорово. У Михи, вон, в глазах вообще читалась скорбь всего еврейского народа, да и сам Андрей испытывал непривычную растерянность. Где-то внутри себя он пытался разобрать это чувство, как если бы мог покрутить его в руках и пожмякать, разобрать на составные части. Понять, в конце концов, из чего оно сделано. Какое оно вообще. Такое странное, чужеродное. Будто бы немного не его. Из училища Андрей с Мишей ушли раньше и какое-то время бесцельно болтались по дворам, потом как-то добрались до Невского и бродили бы так еще долго, но ноги сами привели их на Ржевку. «Андрюх, как ты понял-то? Угадал?» — все никак не мог успокоиться Миха. Андрей лишь жал плечами. Он пытался находить слова, но слова не находились. Когда они подходили к Шуриному дому, Горшенев с каким-то раздражением и, кажется, обидой кинул взгляд на здание напротив, сплюнул и потянул на себя тяжелую дверь, едва на ней не повиснув. Та поддалась, и они ввалились в парадную. «Вызывайте скорую!» Едва Лиза упала, Андрей ломанулся вперед. Ему помогли ее перевернуть и подложить под голову чью-то сумку. Преподаватель куда-то делся — видно, пошел бить тревогу. Вокруг начался хаос: кто-то побежал искать в кабинете теоретическую аптечку, кто-то испуганно что-то шептал, кто-то пытался привести Лизу в чувство — ее несильно тряхнули за плечо, хлопнули по щекам. Какое-то время под советы окружающих Князев пытался нащупать у нее сердцебиение. Как там мама учила? Шея, запястье, сгиб локтя. Для сравнения он зажал себе артерию на шее, в обычное время она так прикольно билась под пальцами, сейчас у него у самого пульс подскочил и разогнался. Но у Лизы его не было. «Пульса нет», — проговорил он. По спине пробежал холодок. Хотелось отдернуть руки, но что-то словно сковало. Она ж бледная была. Даже сейчас не такая бледная, как тогда. Ему привиделось, что ли? Но ведь она прямо после этого взяла и рухнула. «Может, просто медленный? — уточнил кто-то рядом. Дельфин очнулся. Тот самый! Ну, привет. — Дай я.» «Какой медленный? Пару ударов в час??» — огрызнулся Князев, но подвинулся. Происходил какой-то бред, и они снова оказались в центре его событий. Андрей с Михой же говорили с ней от силы минут сорок назад, Лиза до последнего была в порядке. «И правда, нет», — прошептал недоверчивый дельфин, подержав ее за руку и потрогав за шею. «Убедился?» — Князева ситуация почему-то очень бесила. Паренек посмотрел на него взглядом побитой собаки, и Андрея слегка отпустило. «Андрюх, ты че, — Горшенев очнулся и оттащил его за локоть в сторону. Потянул, как дед репку, от чего оба они едва не завалились между партами. Он смотрел испуганно и напряженно. — Спокойно.» Одна из девочек достала зеркальце: «Поднесите к губам, посмотрим, запотеет ли, — когда на нее взглянули, она смутилась. Я в книжке о таком читала…» В кабинет ворвалось несколько человек — взрослые. Всех любопытных отогнали и выдворили в коридор. Андрей с затихшим Мишей похватали сумки и вышли следом за остальными. Из соседних классов к аудитории стали стекаться люди, и за дверями кабинета стоял гомон. Тихий такой фоновый шум. Никто не говорил в голос, все что-то бормотали — едва слышно переговаривались, и это превращалось в низкий вибрирующий гул. Андрей схватил беспомощно приоткрывшего рот Горшенева за руку и буквально выволок из образовавшейся в коридоре плотной толпы. Шура их сбивчивый рассказ слушал молча. Они сидели на кухне и пили чай с преступно сухими пряниками. Над низким холодильником на леске развешаны какие-то рубашки и одинокие неизвестно какими усилиями добытые вареные джинсы, явно Шурины. Кто-то заботливо зашил на коленке дыру, и, Князев догадывался, Шура был этому не то чтобы сильно рад, ибо они с Поручиком на вдохновении порвали их специально после того как насмотрелись на рокеров на концерте «Нюанса». А этому в свою очередь уже оказалась не рада его мать. За бельем на гвоздиках висели длиннорукие кастрюльки и ковшики, между которыми кто-то налепил наклейку с неуместно довольным зайцем и морковкой. Видимо, для украшения. — Так вы знаете, чем история закончилась? — Балунов почесал шею и подлил Мише заварки и кипятка, потому что первую свою кружку тот выпил залпом и, как показалось Андрею, в один глоток. Так обычно стопарь водки заглатывают. Горшенев продолжал поражать его в самое сердце. — Ее вынесли на носилках, — Миша, глянул на заполнившуюся кружку, но продолжил расковыривать ноготь. — Под покрывалом, понимаешь? Умерла она. Так только покойников выносят. Андрей, вон, выходит, минут пять труп сидел щупал. — Ой, Мих, хорош, — Князев прикрыл лицо ладонью. — У нее еще… глаза открыты были. Она смотрела так странно. И будто холодная была, хотя не должна была быть еще. Может, показалось? — много ж ему всего в последнее время кажется. Он попытался разгрызть пряник, но после пары секунд неравной борьбы решил, что зубы ему еще пригодятся, поэтому сдался и макнул его в чай. — У нас до этого разговор с ней кончился так глупо, что ли. Это Лиза, кстати, тогда Мишку взбеленила. Помнишь, он ходил голосил? Про родственные души. Мы с ней сегодня в коридоре до урока на ту же тему говорили, но я Миху притушил слегка, а то он опять вскидываться начал. В общем, рассказала она побольше со своей колокольни, потом заявила, мол, все равно мы не поймем, и ушла в кабинет. — Шур, — встрял Горшенев, облокотился о стол рукой и качнулся корпусом в сторону Балунова, указав раскрытой ладонью на Князева. — Андрюха перед всем этим говорил мне, что она бледная и ей плохо. Вот как ты это объяснишь? Не была она бледной, не была! Я беззубый, но не слепой. — Может, она — того? — Шура изобразил жестом втыкание шприца в локтевой изгиб. — И сердце не выдержало. — Передоз? — Миша аж весь скукожился. — Да не похоже же. Дюш, че думаешь? — Не-не, Шур. Исключено, — Андрей устало откинулся на спинку стула и приподнял бровь, когда они встретились с Горшеневым взглядами. Чего тебе? — Может, сердце чего-то и не выдержало, но наркота тут не при чем, я уверен. Просто странно так… упала, и все. В секунду. Все трое дружно дернулись от грохота за окном. — Гроза, чтоб ее, — Балунов встал и захлопнул окно. Оперся о подоконник ладонями, он закатил глаза и с досадой протянул: — А такой хороший день был… — Выключи свет, а то пробки выбьет, — влез с советом Миша. — Хочешь сидеть в темноте после таких историй? — крайне загадочно уточнил Шура. — Хочешь потом неделю без света сидеть? — передразнил его Горшенев, и сам саданул по выключателю. За окном стремительно темнело, поэтому кухня потонула во мраке. На улице начал накрапывать дождь. — Давайте хоть свечку зажжем, что ли, — Андрей поежился, кто-то суеверный внутри него требовал хоть какого-нибудь источника света. Шура кивнул и принялся копаться в навесных шкафчиках над газовой плитой. Пару секунд они молчали. — Шур, твои-то когда будут? — в голосе Миши засквозила неуверенность, он немного незнакомым застенчевым жестом зажал ладони между коленями и уткнулся взглядом в стол. — А то мы тут… это… — Вам повезло, — Балунов пошарился на верхних полках. — В понедельник. Но, думаю, мама бы не была против. Она бы вас еще и покормила нормально, — он отряхнул руки и повернулся. А вот и свечка. — А то у меня шаром покати. Нужно будет что-нибудь сготовить. — А есть из чего? — подхватил новую тему Андрей. Думать о мертвой Лизе стало совсем невыносимо. — Не ел с утра. Да и утром тоже как-то не до того было, — он закинул ноги на свободную табуретку и заложил руки за голову. — Если макароны есть, могу сварить. Я, кстати, научился! Прикиньте. — Сиди, герой-любовник, — Шура торжественно вручил ему толстую свечу, и Князеву пришлось сесть не так удобно, как до этого. Коробок спичек, до этого сиротливо лежавший на столе, вдруг показался не таким бесполезным как до этого. Под звяканье посуды, Андрей принялся за дело: зажег спичку, подплавил низ свечки, воткнул ее в блюдце и поджег фитилек. — Доволен? — Более чем, — удовлетворенно кивнул Князев. — А чего любовник-то? — Не знаю, — Балунов поставил кастрюлю на плиту и подпер стену плечом. — Само как-то сказалось. Иногда бывает. — Нет, ну не дает мне покоя вся эта хрень! — внезапно повысил голос до этого молчавший Миша. — Понятное дело, испугались мы, но как-то в голове не укладывается. — Да дай дожить до понедельника, Мих, — внимание Андрея привлек маленький ползущий по клеенке на столе паучок. И надо ж ему куда-то сейчас ползти в такой момент. Цель у него своя — паучья, — наверное, есть. — Кто-нибудь точно новости принесет. Видел в каком все шарахе были? Хоть какой-то повод в училище прийти, не так скучно будет там торчать. — Первый прибежишь и у каждого встречного спрашивать будешь? — сыронизировал Горшенев, но с какой-то надеждой, что ли, и Князев понял, что в понедельник они всех задолбают. От одного отбиться можно — один в поле не воин. То ли дело ездить по мозгам коллективно. Надо будет еще кого-нибудь подключить к расследованию. Балунов и сам, видно, заразился их любопытством. Стоял улыбался и щурился: — Расскажете потом, — он щелкнул пальцами, вдруг что-то вспомнив: — К слову! Пока мы тут совсем не ударились в лирику. Мих, у меня тут кое-что любопытное зародилось утром, — Шура преисполненно вдарил по струнам воображаемой гитары. — Господа, только сегодня и только сейчас я готов продемонстрировать вам великое, чего вам никогда в жизни слышать не доводилось- — А чего молчал-то?! — аж подпрыгнул Миша и возмущенно развернулся. — Тащи!