Звездный небосвод

Дима открывает дверь. Просто берет холодную металлическую ручку и тянет на себя. Он в курсе, что призрак, — не напоминайте. Просто ну кто виноват, что души после смерти живут по другим законам? Точно не он. Пожилая женщина с маленьким ростом и пожилым лицом оглядывается на дверь и поправляет рукой съехавшие с носа круглые очки. Вот и познакомились с новым сожителем. Ну что ж, это все хорошо, но ему нужны книги — вот и новое испытание. Он по привычке вежливо кивает женщине, зная, что та этого не увидит, но ничего не может сделать с собой, все же дворянское воспитание за один день никуда не денется. Дима неспеша проходит до больших книжных стендов в попытке сориентироваться. Главное слово здесь «в попытке», потому что ею она и остается, к великому сожалению. Перед ним масса книг со странными названиями, там есть и «как легко перенести беременность» так и «подборка советов для зависимых том 1» Куда он попал, боже милостливый. *** Спустя час бессмысленных похождений по книжным просторам (аду) — он находит раздел лексики, грамматики и произношения. Ну слава Богу, родной родненький язык. Интересно, а как отреагирует эта самая старушка библиотекарша на летающие книги? В его времена за такие фокусы сожгли бы все здание, вплоть до фасада, если, конечно, разговор не о церкви идет. Ну вот и проверим насколько все изменилось. А вообще, если он постарается, то велика вероятность, что эта самая старушка и не заметит ничего… немного скучно, но ладно, сойдет за план на первое время. Дима окидывает взглядом весь высокий шкаф, пытаясь взглядом зацепиться за какие-нибудь знакомые символы, и узнает великую «А», кажется эта буква не измениться и через миллион лет. Теперь осталось найти «Б» и все будет замечательно… эта книженция с буквами, произношением и написанием ведь букварь называется, да? Понадеемся, что так, иначе он застрял еще на неопределённое количество времени, а этого хотелось бы избежать, все же нелюбовь тратить свое время впустую осталась с ним и после смерти. На глаза попалась заветная довольно-таки тонкая книга, и впрямь, букварь, с выведенными на нем первыми тремя буквами алфавита, как оригинально. Чтоб достать до него пришлось вставать на ближайший стул и стараться не упасть, одновременно хватая книжку и быстро возвращаясь на деревянный пол. А вообще — он в восхищении от обложки, она такая… твердая и мягкая одновременно, очень отличается от кожи и дерева, к которым руки уже привыкли. Произношение во время своего знакомства с Людой он более менее освоил, осталось только совместить его и буквы по его говору. Все же языковые руны — одно из лучших его решений, что ни делается то к лучшему, не правда ли? Нужно найти лист бумаги и перо с чернилами. Дима, конечно, не очень то и переживает за свою каллиграфию, — особенно, ну знаете, сейчас, как минимум, — но удобнее запоминать буквы когда их пишешь и произносишь вслух, задействовав зрительную, мышечную и вербальную память. Дима поворачивает голову в разные стороны выискивая различные принадлежности для письма, словно ожидая, что они появятся вместо гигантских деревянных шкафов… чего в принципе не происходит, как неожиданно. Он мученически выдыхает, морщится и решает — а стоит ли оно того. Ответ оказывается положительным, поэтому, еще раз вздохнув, оставляет книгу спокойно себе лежать на деревянном столе и идет бродить по библиотеке, в надежде наткнуться на искомые вещи. *** Давайте признаем — удача это не его. Не то чтобы он когда-нибудь думал по другому, все же какой уважающий себя чернокнижник будет полагаться на какую-то непонятную мутную тему, на которую надеяться недалекие барышни на балах? Ладно, придется искать дальше. Или можно посмотреть у той самой старушки, все же новые сожители как никак, привыкать друг к другу стоит. А что делают сожители? Правильно, просят соль и одалживают нужные вещи, если они есть конечно. Теперь осталось вспомнить путь к столу этой самой старушки, а это, знаете ли, дело не из простых. По ощущениям он обошел все здание уже раз двадцать, хотя на деле чуть больше половины и без малейшего понятия где находится в данный момент. Ну что же, терпение в руки и вперед на обследование новой территории. Где-то кто-то говорил, кажется в Римской империи, что если нужно найти выход — всегда нужно идти направо, ну вот сейчас и проверим как раз. Он пару раз свернул, прошел мимо многочисленных книжных стеллажей и наткнулся на читальный зал с тремя гигантскими, из темного дерева, лаком покрытыми тяжелыми столами, рядом стояли выглядящие дорогими стулья и парочка кресел с разных сторон пространства. Дима прикинул, что что-то похожее было и у него в родном особняке, в библиотеке всего их рода, — правда, книг там было гораздо меньше, — так же стоял только один стол, зато с удобным диванчиком рядом, значит особо принятое ранее расположение не изменилось. Если это так — он должен быть рядом со входом, который и искал. Проходя мимо одного из столов он, не сдержавшись, невесомо провел своими тонкими пальцами по вырезанным искусными мастерами различным узорам, впечатляющими своей аккуратностью и некой сдержанностью. Дима отошел к ближайшему книжному стенду, заинтересованно заглядывая за него и видя искомую старушку. Видимо, все не так уж и плохо, теперь осталось дождаться пока она уйдет и оставит его в одиночестве среди океана знаний и открытий. Она посмотрела на настольные часы и стала медленно своими трясущимися тонкими руками собирать немногочисленные пожитки, поправила немного взлохмаченные редкие белесые волосы, зацепившаяся за стул юбка вызвала у нее раздраженное шипение и бурчание себе под нос, пока переставляла ножку и аккуратно доставала плотную ткань, отряхивая ее от невидимой пыли. Женщина резким движением схватила свою сумочку, накинула на тонкие плечи старое пальто и дернула ручку двери, выходя на улицу, после чего закрыла библиотеку на три замка. Ну здравствуй, родное одиночество, Дима так скучал. Он прождал несколько дополнительных минут, просто чтоб убедиться в отсутствии всех живых в этом здании; и впрямь никого, даже крыс или насекомых нет. Ну что же, экспедиция по поиску чернил, пера и пергамента объявляется открытой. Дима подошел к на вид пустому столу, если не считать маленьких часов, и открыл первый ящик сверху. Это очень невежливо и обычно он бы никогда так не поступил, но… определенные обстоятельства того требуют, скажем так. В ящике ничего по сути не оказалось, только пакетик с заваркой чая и непонятная темно-зеленая лента, скорее всего для волос. Второй же ящик оказался более интересным. В нем нашлись непонятные листы, больно уж напоминающие пергамент, только мягче гораздо, и странная полупрозрачная конструкция с немного заостренным наконечником. Он достал эти два предмета, взял в левую руку вторую находку и прислонил кончиком к листку. На его удивление на совершенно чистой ранее поверхности образовалось синее маленькое пятнышко. Дабы удостоверится в своей догадке, он резко проводит немного кривую линию и замирает. Дима знает что мертв, он не чувствует своей жизненной силы, его не могут видеть люди и он не помнит пять столетий. Весь нынешний мир больше смахивает на какой-то бредовый нереальный сон, от которого хочется проснуться, вот только не выходит, он не отпускает, да и не от чего просыпаться здесь. Все реально. Ре-аль-но. Существует сейчас и в данный момент, именно в этой вселенной. Ничего не изменить, не исправить и, главное, от этого не сбежать, как бы он ни старался. Всегда, даже при отуманенном алкоголем сознании — будет понимание. Понимание, растерянность, страх и ощущение чуждости происходящего, потому что сознание просто отвергает саму идею того, что ты можешь быть мертв, того, что это не твое время вовсе. Так уж устроены люди. Людское сознание всегда будет возвращаться к тому, к чему привыкло, что считает правильным. Он слышал о многих людях, что после потери какой-либо конечности испытывают фантомную боль, так здесь все хуже. Сначала боль от перерезанных вен, туман перед глазами от недостатка крови и мозг, что пытается подстроить новый мир под рамки старого, и если от первого можно избавиться — со временем, но можно — то от второго так просто не сбежать. И все это бьет. Бьет так сильно, что в горле ком сворачивается из мерзких, отвратительных мыслей, образов прошлого, из всех неудач, потерь и жалости к тем, кто вынужден был поплатиться за его глупость и эгоистичность. Дима знает, что его род был убит, знает как, кем и в какой день, даже время назвать сможет, если сильно нужно будет. Он мог это предотвратить, но ничего не сделал, ничегошеньки. Не подошел к Мише и не сказал что-то вроде:"братец мой, не доверяй близким нашим, никому, кроме крови своей, особенно остерегайся раннего утра третьего мая, брат». И все, и тогда были б живы все из рода его, счастливые балы устраивали, да вспоминали словом добрым, а главное дышали. Пытается ком в горле сглотнуть, тряску рук остановить, да воздуха вдохнуть, но не может, — они же не дышат, — мертвы уже несколько веков, а он, прекрасно зная то, что будет, пустил на самотек. Не сберег ни братца своего, ни мать родную, ни отца, а ведь обещал, и сейчас это обещание на плечи неподъемным камнем обрушивается, горбиться заставляя, губы тонкие кусать от напряжения, за грудную клетку хвататься, да вот только горящие легкие от этого столь необходимый воздух получить не могут. Глаза слезящиеся распахивает и трясётся весь, словно на лютом морозе стоит. Обещание, собственная смерть, подъем и вот мы здесь. Великий чернокнижник которого все бесы, демоны и дьяволы до сих пор бояться да уважают так, как только могут, не может заставить себя воздуха вдохнуть, дожили. Слезы сами собой начинают течь из глаз черных-черных, ночь словно, отражают свет заходящего солнца, и звезды с этого ночного неба падают уже, одна за другой, а сам Дима не удерживается на слабых ногах, падает прямо там и себя руками обхватывает, дрожать не переставая. Не может, он просто не может. Боги, как тяжело, он мертв, вся его семья мертва и его вообще не должно здесь быть. Первый всхлип вырывается, заставляя его испугаться и сжаться в плотный комочек еще сильнее, только потом поняв, что звук этот издал он, только вот легче от осознания этого не стало, наоборот даже, захотелось провалиться под землю еще больше. Его вообще не должно здесь быть. Он лишний, непрошеный гость, безбилетник, называйте как хотите, суть то не изменится. Ему самое место гореть в аду и чертей своими криками боли развлекать, а не лежать на жестком грязном полу калачиком. Он закрывает глаза и пытается успокоиться, ему нужно вдохнуть. Ему нужно вдохнуть. Так просто и так тяжело одновременно. Начинает считать про себя, медленно, размеренно, как обычно раньше делал, когда подготавливал себя к какому либо испытанию очередному. Десять. Мог бы — вскрылся прямо в эту секунду, прямо там, на том месте. Только вот уже мертвым второй раз умирать не положено. Нервно усмехается, выдыхая скопившейся в напряженных легких воздух. Девять. Вина съедает все живое, что осталось. Слышит, как наяву, крики. Крик Миши, матери и отца. слышит, глаза их испуганные, широко-широко распахнутые видит, да ничего сделать не в силах, не сейчас. Восемь. Ненависть к самому себе мерзко движется в груди, смотрит своими мелкими глазенками и смеется. Искренне так, заливисто, остановится не может только, все продолжает и продолжает взглядом пронзать и смеяться. Он бы тоже это делал, обязательно, только вот пошевелиться не в силах. Семь. Неуверенность оплетает все мысли своей белой дымкой. Что делать? Как дальше… существовать? А зачем вообще это делать? Что-либо делать? Он свой долг выполнил еще при жизни — себя убил, секрет страшный в загробный мир унося, так может хватит? Шесть. Усталость затуманивает глаза лучше любых слез, конечности деревенеют, — теперь точно не оторвать друг от друга, — но все продолжают трястись словно заведенная машина. Дима устал. Устал что-то делать, думать, предпринимать, в принципе устал жить. Где же это ваше «в той жизни отдохнешь», а? Ему бы не помешало. Пять. Возможно ли принять полностью то, что ты мертв? А осознать? Зачастую многие призраки не принимают этого, просто не хотят, не успевают и уже отправляются на реинкарнацию, ведь полностью мертвым быть невозможно, все равно после каждого останется определенная история, энергетика и сила, чтобы ни произошло. Четыре. Волнение покалывает кончики пальцев, словно мелкими иголками впиваясь в нежную кожу. Как-то больно даже, неприятно, неестественно. Три. Страх, собранный гигантским комком в низу живота не дает даже выплеснуть свои переживания вместе со слезами. Когда дима перерезал вены было страшно, до ужаса, до разноцветных пятен перед глазами и холодной испарены на гладком лбу, — умирать страшно всем, даже тем, кто работает с мертвыми, особенно им. Этот страх от, казалось бы, только только совершенного самоубийства перенесся вместе с его сознанием и памятью. Два. Паника, самая настоящая и чистейшая паника не дает сделать столь необходимый вдох, мысли в голове лихорадочно перебегают с одной на другую так, что не получается уловить даже отдельные слова, что уж о смысле говорить, это просто невозможно. Хочется остаться так, лежать плотным комочком на холодном полу еще вечность, может тогда станет лучше и этот чертов пол заберет себе его чувства. Или просто он провалиться когда-нибудь под землю, тоже вариант. Один. Надежда. Какое необычное слово, оно словно олицетворение высказывания «усидеть на двух стульях», она может как принимать победу так и убийственное поражение, — да такое, что смерть покажется лучшим исходом. Надежда не ощущается. По крайней мере, не Димой, нет ее физического ощущения, но это не меняет факт того, что он надеется. Надеется на лучшее, на спокойную загробную жизнь, на светлое небо, на себя в конце то концов. Всегда надеялся, всю жизнь, и сейчас не изменяет самому себе. Вдох. Сухие губы резко хватают воздух, столь необходимый легким и резко выдыхают его же. Хриплое дыхание и быстро быстро поднимающаяся и опускающаяся грудь являются единственными доказательствами его жизни…или все же смерти. Из Димы вырывается тихий смешок, потому что не смеяться здесь невозможно. Его только что довели до истерики чернила и непонятное перо, но почему то осознание всего происходящего настигло именно тогда, когда сделать ничего невозможно, все, что он сейчас может — это лежать и дышать. Несколько минут проходят вместе с его успокаивающимся дыханием, слезы перестают течь, а всхлипы вырываться из груди. Единственным показателем всей этой неприятной ситуации является заметный яркий румянец на острых скулах, да слегка покрасневшие глаза. Он медленно расслабляет озябшие конечности и ложиться на спину, смотрит на высокий потолок, на пыль, кружащуюся при свете заходящего солнца, наблюдает за различными узорами на дереве потолка над ним и ни о чем не думает, но в то же время обо всем, мысли похожи на водопад, бегут, резво разбиваясь о скалы вымышленные, но в тоже время и текут плавно, расслабленно так, не спеша, кажется, отвлечешься на секунду — и пропадут окончательно, раз и навсегда. Дима резко поднимает ослабленные руки и быстрым движением бьет себя по щекам, в норму сознание привести пытается, что и выходит спустя несколько секунд. Нельзя ему поддаваться апатии и сдаваться в самом начале, он упрямый, проигрывать хоть и привык, но никогда не оставит что-то незавершенное, пусть и сейчас это самое незавершённое — он сам. Выдыхает словно мысли все и сомнения, опирается об пол и поднимается мучительно потерянно, смотрит на лист бумаги в течение минуты, встряхивает своей взлохмаченной головой и быстро хватает ручку, боясь передумать. Пишет на французском то, что в голову идет, единственная строчка, от которой не отделаешься как бы ни пытался «я осознал, что хочу остаться живым» и смотрит на истину, ведь правда это, не хотел умирать он тогда, не хочет умереть и сейчас, не изменилось это за пятьсот лет, что в небытие пробыл. Руки к лицу подносит, слезы соленные вытирает, пока не высохли и не стянули кожу противной пленкой, хватает чистые листы и ручку, закрывает два ящика, да отбегает от стола, словно тот и стал причиной смерти Димкиной. Не любит он слабость свою показывать, даже самому себе признаваться не хочет, что сдаться думал, нельзя ему даже заикаться об этом, иначе точно род свой подведет весь. Идет к читательскому залу, кидает на ближайший стол немногочисленные вещи и пытается вспомнить где оставил книжку с буквами, вроде недалеко было это. Боже, ему нужна карта этого места, а то еще несколько часов потратить на поиски он желанием не горит. Ну ладно, это потом все. Идет по той же технике только наоборот, теперь налево, ну, потому что, а если получится? И впрямь получается ведь, спустя пять пройденных книжных стеллажей он натыкается на оставленную ранее книгу, берет ее в руки и возвращается к выбранному столу, где открывает на первой же странице и принимается за работу, перед этим взяв немного своей накопленной магической силы и превратив ее в маленький тускло светящийся шарик тепло-желтого цвета. Нужен же ему свет, не так ли? Пишет сначала то, как знает, сравнивает произношение, находит нужные буквы, записывает то, что нужно, сверяется с книгой, зачеркивает, пишет новую версию и так со всем алфавитом, очень нудно, муторно, долго и вообще он не советует, занятие так себе. Зато теперь у него на руках есть весь алфавит с более менее понятным произношением, значит пять часов потрачены не зря, уже радует. Еще довольно много времени уходит на запоминание, а Дима радуется, что знает как работать с новыми для него языками, с его должностью по другому нельзя, не получится просто. Когда все более менее в голове усвоилось и не грозит превратиться в кашу, он поднимается со своего не совсем удобного места, закрывает глаза и потягивается. Спина неприятно хрустит в нескольких местах от неудобного сидения в течении долго времени, перед глазами пляшут черные пятна от резких движений. Устало выдыхает, опирается руками об угол стола и пытается привести в порядок уставший разум. Нужно спать, ох уж эта его привычка считать, что сон — лишняя часть для нормальной жизни… в общем то тоже самое и с едой. Забирает все вещи со стола и подходит к замеченной ранее расшатаной паловнице у книжного шкафа, в углу самом, поднимает ее и аккуратно складывает все туда, после чего возвращает на свои места, а сам идет к одному из кресел, садится на него, откидывается на спинку и закрывает глаза, расслабляясь. *** Просыпается Дима от того, что на него садится какой-то ребенок. Вернее, этот мальчик просто залезает на кресло, на котором раньше спал он, и проходит сквозь. Очень мило. Его что, личному пространству родители не научили? Ну, факт фактом — он проснулся и, зная себя, не уснет еще день, назревает вопрос: а что, собственно, делать? Для начала отойти подальше от ребенка, а потом уже можно и импровизировать. Звучит как план. Дима отбегает от мальчика и, потирая уставшие глаза вечно холодными пальцами, идет в сторону книжных стеллажей с историей. Нужно же знать, что он пропустил за время своего пребывания в небытие. Выбирает сначала свой родной шестнадцатый век, дабы сравнить насколько точно сохранилась информация. Как говорится, ну с Богом. *** Ну что же, в принципе неплохо, но в некоторых местах он хватался за голову, пытаясь забыть то, что прочитал, или наоборот, за живот и падал навзничь от непрекращающегося смеха, повезло, что на полу сидел. Ну, если вспомнить сколько лет прошло — очень даже недурно. Остается надеяться только на такую же или хотя бы примерно такую же точность в других веках. Дима поднимает голову, слыша странный звук, оглядывается по сторонам и понимает, что старушка уходит уже, дожидается закрытия двери и быстро идет к своему тайнику, достает все необходимое и опять начинает погружаться в мир русского языка. Это интересно, захватывающе, от изучения нового, непонятного пока еще, но в некотором роде и пугающе, ведь одна лишняя капля и вчерашняя истерика повторится вновь, только уже без уверенности в хорошем исходе. Ему всегда нравились языки, давались они легко, да и выбора не было, все дворяне должны были знать тот же французский как родной свой, только вот Дима не остановился на этом, он пошел дальше, выучил китайский и латинский, хотел еще несколько выучить, понять, запомнить, да не успел только, времени не хватило ни на что. А вообще он учиться любит, узнавать что-то новое, то, о чем даже не догадывался раньше, запоминать, углубляться еще больше в тему, перестраивать весь свой мир под новые открытия разных людей. Впрочем это желание и стало причиной его смерти, пусть и косвенной. *** За книгами пролетело три месяца, по крайней мере если верить Зинаиде Петровне, той самой старушке, его вынужденной сожительнице. Не то чтобы она была плохой, но уж очень часто начинала говорить вслух, заваривала противный чай и раздражающе мерзко хлюпала носом, поправляя свои огромные очки. За это время Дима узнал, что библиотека работает с восьми утра до семи вечера, что у старушки есть пятеро внуков, которые иногда приходят проведать ее, что сейчас страна называется СССР и это только то, о чем говорила эта самая Зинаида Петровна. Из книг он приобрёл знания поглобальнее, вот вы знали, что акулы впадают в кому, если переворачиваются верх ногами? А что курица это ближайший живой родственник тираннозавра? Он, допустим, не знал, но как говорится, лишним не будет. Конечно же это не все накопленные знания в течении трех месяцев, Дима узнал многое, начиная с истории Франции и заканчивая внешним и внутренним строением бабочек, развил до совершенства свой навык чтения, разговорную речь и каллиграфию, самостоятельно изучил математику и другие точные науки, даже астрономию прочел и дотошно запомнил всех красавиц звезд, которых любил еще в свое время всей душой. А теперь ему скучно. Да, так просто. Этот постоянный день сурка начал выводить еще месяца два назад, но любопытство и новые знания с лихвой это, если не окупали, то временно скрывали точно, но теперь… все книги изучены, тем новых не осталось, да и особой рутины у него тоже нет, хотя, вот уже несколько дней как, в голове сидит одна мысль… опасная, рисковая, адреналин в крови поднимающая, если эта самая кровь есть конечно. Дима давно уже хотел проверить сохранились ли его силы, сделки и договора с различными сущностями. Еще в самом начале было понятно, что магия какая-никакая, но осталась, его родненькая книга тоже в целости и сохранности, однако, что насчет иерархии среди чернокнижников? Среди демонов? Раньше он был на первом месте и в верных союзниках, заступниках и защитниках держал саму Лилит, высшего демона, по совместительству первую женщину в мире, все же должность сильнейшего чернокнижника должна подтверждаться, да и не за красивые глазки его различная нечисть избегает как чумы. Хотя, безусловно, берут эти дьявольские черти, по сравнению с обычной бесовщиной, вдвое больше энергии, но ранг обязывает, да и не все так плохо, как показаться может. Пользовался то он раньше, чаще всего, только их именами, потому как сложно найти что-то стоящее, подходящее по уровню, а обычных демонов у него немало, так что не жалуемся. По крайней мере было раньше было именно так. Ему точно нужно разузнать изменилось ли что-нибудь, потому что это попросту невозможно. Невозможно слышать постоянный голос в самом углу сознания, говорящий, что никого не осталось, что та, с кем он делит свою душу предала, не дождалась, не поверила в него. У чернокнижников с демонами отношения разные. Некоторые боятся потусторонних существ, злятся на них, обвиняют во всех грехах, но это не меняет одного — демон, привязанный к чернокнижнику — зависит от него целиком и полностью. Существует в их мире на получаемой энергии, на эмоциональной отдаче, искренних эмоциях. Чем выше демонический ранг, тем меньше нужно всего этого, вот в чем заключается основная сложность привязки. Однако привязывают к себе только тех, кто сам согласен на это, ведь связь между чернокнижником и демоном строится исключительно на доверии, на вере и преданности. Не все люди могут решиться на подобное, далеко не всем согласны доверять демоны, однако это выгодно для двух сторон в то время как люди получают могущественного союзника, друга, демон обретает свободу и бессмертие. Поэтому и так тяжело думать о том, что Лилит могла предать, оставить, забыть. Омерзительно становится от самого себя за то, что сомневается, пусть и очень маленькой частью себя, так и хочется окреститься отвратительной тварью, что не верит в своего верного друга, но по другому просто не может, понимает, что если заранее не подготовится — не вынесет. Дима дышит медленно, под внутренний счет выдыхая каждые три секунды, пытается в порядок привести сознание, все равно легче не станет, так чего себя накручивать раньше времени? Зажмуривает глаза, встряхивает головой и с решительным видом опускается на пол, садиться удобно, устраиваясь, и начинает давным-давно заученную наизусть практику — погружение в себя. Не просто погружение, а до самой души, до потаенных углов сознания, откуда должен вырываться знакомый голос. На это уходит время. Раньше он проделывал подобное за четыре часа, но тогда хотя бы была уверенность в том, что это возможно, сейчас же нет и этого, зато времени навалом. Очищает голову от всех мыслей, без исключения, плавно погружается глубже, в медленно бегущую реку воспоминаний, проходит и через них, не задерживаясь, оставляет себе пометку пробежаться по различным эзотерическим вещам и опять отключает все мысли, а затем и сознание, сосредоточившись на своем собственном дыхании. Погружается еще глубже, в самую пропасть. Оглядывается по сторонам, пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь, увидеть любую выбивающуюся из общего мрака деталь, смотрит в разных направлениях долго-долго, так, что глаза начинают слезиться от попыток разглядеть что-нибудь в этой кромешной тьме, а чувство потерянности только нарастает, как и отчаяние. Когда он уже готов сдаться, руки опустить, смириться с тем, что мертвым магия не подвластна и вынырнуть на поверхность, сосредоточившись на своем сердцебиении, его плеча касается чужая ладонь, заставляя надежду загореться в самом сердце и резко обернуться, боясь упустить, возможно, свой единственный шанс. Он видит. Видит ее, свою дорогую Лилит, что все так же прекрасна, по прошествии стольких лет. У нее человеческий облик, черные волосы, загорелая кожа и неестественно яркие глаза. У нее облегчение и радость выведены на тонких чертах лица, взгляд пылающий преданностью и мягкая улыбка в самых уголках тонких губ. Он смотрит и не может пошевелиться, боится верить, надеяться, мечтать. Боится, что это игры его глупого подсознания, вот только теплая чужая рука с плеча никуда не девается, а проницательные глаза хватаются за любую изменившуюся вещь в нем. Он надеется. Он верит. Он поддается к ней на встречу, обнимая, со всей силы к себе прижимая старую подругу, а та и не против, наоборот даже, сама обхватывает его голову руками, прижимается ближе, так, чтоб бьение сердца не слышать — чувствовать. Знать, что справился, не предал, как и обещал, что не зря верила все это время, преданно выжидая активацию привязки. Это странно, так зависеть от демона, многие за это больным назовут и убить попытаются, вот только Диме все равно. Здесь, прямо перед ним, его близкая подруга, родственная душа, ничуть не изменившаяся за все это время, а на поганые стереотипы про всех существ в мире ему все равно, многие люди хуже демонов будут, не им судить что правильно, а что нет. Они стоят так долго, не проронив ни слова, пытаются принять реальность, осмыслить, казалось бы, невозможное, не отпускают друг друга и внезапно заходятся в хохоте, закрывая глаза, но зная, теперь уж точно, не уйдет, не оставит, а значит и нагнетать смысла нет, две родные души все-таки, куда они друг без друга? Лилит отстраняется первая, хватается руками своими горячими за лицо парня, отмечая, что не изменился он совсем-совсем, можно было б ожидать от смерти другого. — Я так и знала, что ты таким же бледным после смерти будешь! — восклицает, хихикая, ребенок словно, а Дима лишь головой качает, уставший от подобных шуток еще при жизни. Да сам оторваться от нее не хочет, не может. В голове назревает сразу тысяча вопросов, как все это время была, как только еще верила в него, как не предала, что нового, но несмотря на обилие вопросов — правильным не кажется ничего, и, пока по телу проходит нега оцепенения и лихорадочного облегчения, с губ само собой срывается: — А я думал, что хоть в мире посмертном ты красива будешь, но, как видно, не так это, — и улыбается такой широкой искренней улыбкой, что сердце растопит каждому. Лилит же просто ухмыляется в ответ, чувствуя, словно скалу с плеч сняла, как только друга своего увидела. У них, демонов высших, дополнительное условие есть — дается одна единственная человеческая душа, которая примет, бессмертием и всевластием обеспечит, но давить на нее нельзя, как нельзя и вмешиваться без согласия в жизнь. В общем быть высшим демоном такая морока… она никому не советует, ведь при смерти своего человека все забирается вместе с его душой, а куда уже, так никто не знает. Обычно душа идет или в рай на реинкарнацию, реже в ад, где становится одним из низших чертей по обычаю, только вот Дима даже здесь удивить смог, никуда не отправился, а остался словно на земле, без оболочки физической правда. Она берет его за руку, тянет с немым призывом, и опускается на пол, потому что стоя разговоры не ведутся. Дима сразу же подчиняется, усаживается напротив и смотрит выжидающе, знает, сама начнет, расскажет все, что только нужно, а вопросы разозлят только. А ей только в радость самой начать и закончить, в удобном привычном для себя темпе — Без тебя скучно было. У нас, в аду, не поменялось ничего, только низших стало чуть больше, представляешь? Казалось бы куда уж больше, — устало качает головой, ведь ей же разбираться со всем, а для себя пожить так то тоже хочется. — А, точно, чуть не забыла! Меня стали почитать что ли, вот совсем недавно — она счастливо улыбается и не знает кого благодарить за свою спокойную жизнь…а хотя нет, прекрасно знает — Дим, — сжимает его холодные белые ладони в своих, полностью противоположных, более массивных, теплых и загоревших, смотрит благодарно, с затаенными в самых уголках бордовых глаз слезами — Спасибо тебе…спасибо, что освободил от этого кошмара. Она правда благодарна, всей душой своей, за то, что освободил, помог, пытку прекратил в последние минуты жизни своей. Лилит была проклята ангелами, за непослушание свое, за стремление к свободе, собственному выбору и счастливой жизни. Проклятье это заключалось в том, что она вынуждена была сношаться со многими демонами без согласия своего, да каждый божий день наблюдать за смертью детей своих. Самая худшая пытка, ужаснейшая просто, ее сердце разбито было, кровью обливалось, а перед глазами стояли все лица давно мертвых, но все равно любимых, как бы ни выглядели, детей. Она всех помнит, пусть и имена давать отказалась даже одному, первому. Ей жаль, что с Димой познакомилась во время одного из ужаснейших срывов своих, а еще вопросы накрывают постоянно, как вытерпел только? Как не прогнал, не отказался, а принял с распростертыми объятьями, глаза закрыл на многие, многие неудачи, подставы и предательства поначалу. А ведь он пострадал, физически и морально, год целый отходил от всего, а к огню подойти боялся еще года три. Она недостойна его в качестве друга, родственной души, чист уж больно для нее, так еще и проклятье ангельское снял, за попытку убийства, какой добрый, аж на нервный смех пробивает. Он смотрит, в глазах черных понимание таит и улыбается так ласково, ребенка увидел словно. Знает, падла этакая, о чем она думает, неодобрение в немного хмурых бровях таит, потому что не для самобичевания проклятье снимал, могла бы и другую реакцию придумать. Улыбается, в очередной раз прощая все грехи и произносит мягко: — Ты моя подруга, как я еще мог поступить? И молчат, в их случае тишина — лучший помощник, ведь слова не нужны им, чтоб друг друга понять. — Твои мелкие разбежались, знаешь? — Лилит взгляд свой прячет пристыженно, словно вина ее, а она то и впрямь считает, что виновата, не углядела, вовремя не отреагировала и вот результат, у Димы только один демон остался, а она ничем помочь не в силах. Он кивает задумчиво, проводит своей рукой по ее плечу, от мыслей отвлекая, отгораживая, барьер ставит словно — Теперь знаю, ничего, и не с таким справлялись, все нормально будет. Лилит подрывается резко, свою демоническую сущность пробуждает неосознанно, слушает одного из своих подчиненных, быстрым, но мягким движением притягивает парня к себе, обнимает и кидает напоследок — У нас все как обычно, не меняется ничего, нужна я. Прости, что так резко ухожу, — он движением руки прогоняет ее, уходить по делам велит, а сам в одиночестве остается. Дима думает. Думает обо всем на свете, пытается от потрясения отойти, унять неконтролируемую дрожь в руках. Вспоминает, кажется, все, связанное с Лилит. Как впервые призвал ее, с каким придыханием и страхом читал заклятье на поиск своего верного спутника демонического, как увидел глаза ее, где ничего кроме боли не было, как сам себе поклялся помочь, терпел ее выходки, резкие, бьющие в самое сердце слова. Терпел и ужасную ошибку, что стоила ему нескольких шрамов от ожогов и полных гари легких, что уж говорить про панический страх огня некоторое время. Терпел, прощал и понимал. Сочувствовал и обнимал каждый божий раз после пытки ужасной, боль себе забирал. Вспоминает как в последние годы его жизни они подружились, Лилит сняла с себя этот болезненный барьер и совсем другой оказалась, доброй, справедливой, шумной, за свободой идущей куда бы то ни было. Он сам из того же теста сделан, что людям обычным странным кажется, иногда больным даже. Вот только эти самые люди и есть больные, самые настоящие демоны, психопаты, лгуны. Все настолько плохо, что с нечестью боится связываться лишний раз, избегает многих, что в пору вопросом задаться: а где, простите, ад? Где зло обитает, в кишащем жизнью другом пространстве или же на тусклой, горькой и больной человечеством, земле? Дима считает, что и там и там, зло есть везде, правда, в аду оно контролируется, невинные и добрые души не страдают там, в отличие от их мира. Отбросив мысли куда-то на потом, он собирается выходить из своего транса, сосредоточив все сознание на собственном сердцебиении, медленном и спокойном, плавно поднимается вверх, все выше и выше, задерживается немного на самом краю, дабы не испытать негативные симптомы. Ждет пару минут и медленно открывает глаза, моргает несколько раз, туманную дымку убирая, зрение проясняет и смотрит в кромешную темноту, разобрать пытается, сколько его не было. А это сложно, тела то у него нет физического, и особых потребностей тоже, да и внутренние часы постоянно сбиваются с непривычки. Поэтому идет в сторону входа, ко столу Зинаиды Петровны, смотрит на старые часы, отмечая, что сейчас раннее утро, пять часов всего, открывает самый нижний ящик, где старушка хранит газеты ежедневные и сверяется с последней. Двадцать четвертое октября. Значит уже сегодня двадцать пятое. Как долго однако длилось погружение, даже в самом начале его пути как чернокнижника на это уходило значительно меньше времени, пять дней впервые. Это осознание заставляет скривиться, зажмуриться и тянуть себя за волосы, в надежде, что противное чувство уйдет. Таким слабым он себя давно не ощущал, честное слово. Диме нужна его книга, для уверенности в самом себе, для закрепления связи с Лилит. Она осталась в доме Люды и того маленького медиума, к слову, по датам если смотреть ребенок или уже родился, или через пару дней это сделает, как раз и проверит. Дима подходит к высоким закрытым дверям библиотеки, отключает все магические силы, которые и позволяют ему взаимодействовать с физическими вещами и спокойно проходит сквозь толстое дерево, да, потребовалось не мало практики для того, чтоб убирать из души своей, по сути, ее же свойства, но оно того стоило. Теперь он может проходить сквозь предметы, в стиле разных ужастиков. Осталось добавить полупрозрачную оболочку да голубую обводку вокруг, и все — вылитый киношный призрак обеспечен. Выходит на кишащую людьми улицу, чего вот точно не ожидал и теряется. Настигает осознание того, что находится он здесь, в этом городе, всего второй раз, а впервые видел все несколько месяцев назад, оглядывался, подмечал странные вещи, но сознание было занято попытками отсрочить неизбежную паническую атаку, поэтому и путь нормально не запомнил. Можно, конечно, позвать Лилит в надежде, что поможет, но она немного не поисковик, как и сам он в принципе. Дима угрюмо выдыхает, вскидывает ранее опущенную голову и смотрит, пытается сравнить со своими воспоминаниями почти четырехмесячной давности и получает в ответ целое ничего из размытых образов и затуманенных эмоциями, впечатлений. Хорошо, план Б. Решает настроиться на свою собственную магическую энергию, исходящую от книги. На самом-то деле, идея не сказать что хорошая, ведь сбить его сейчас может абсолютно все, что обладает хоть каким-то потенциалом в эзотерике и это он различных сущностей не считает, отличит же даже в таком состоянии. Собственная энергия отзывается на кончиках пальцев и болезненно гулко бьется в висках, заставляя массировать голову легкими движениями, в надежде облегчить все эти «сладкие» ощущения. Выявляет общую сторону и идет в том направлении. Чем ближе подходит, тем сильнее чувствует несдержанные магические выбросы. Значит, идет точно туда, куда нужно. Останавливается перед самым подъездом и ждет. Ждет непонятно чего, но отказывается признавать, что понятия не имеет куда дальше деваться. А это, собственно, признать придется, потому что в доме пять этажей, по три квартире на каждом, если он правильно помнит, конечно. То есть в сумме у нас пятнадцать квартир, ладно, срежем три, первый этаж, потому что они с Людой точно спускались, осталось немного… а что? Он может себя утешать, полное право имеет. Вздыхает, проходит все степени горя вплоть до принятия за минуту, и уверено проходит сквозь подъездную дверь, поднимается по шаткой лестнице на второй этаж и выбирает какую первую обитель ему проверить. Можно было б конечно избежать таких грубых методов (нет, нельзя, в данный момент это невозможно, будь по-другому, он бы не страдал так сейчас), но энергетика ребенка сильно неустойчивая, и выявить его точное местоположение попросту невозможно, как бы ни было печально это признавать. А по чужим аурам…очень просто можно отнести и нужное пространство к лишним, ведь при встрече с Людой его сознание было не в лучшем состоянии, поэтому и этот вариант откидываем. Остается только наглядно проверять все. Дима выбирает самую дальнюю от себя дверь, проходит насквозь и оглядывает чужую квартиру, пытаясь вспомнить что ему нужно искать. Видит в одной из комнат незнакомую девушку и со спокойной душой, не чувствуя больше никого живого в ограниченном пространстве, выходит обратно в подъезд. Со второй квартирой уже не так везет, ведь встречает его полуголая женщина в засосах и полностью голый мужчина, что навязчиво прижимается к ней сзади. Остается только один вопрос: как удалить память? Дима кричит про себя, сначала бледнеет, потом краснеет, а под конец вообще зеленеет, мигом удаляясь обратно в подъезд. Так проверке подвергается еще несколько квартир (с большим количеством молитв правда), вплоть до четвертого этажа, где и находится Люда. Он уверен, что она будет очень рада его присутствию. Очень рада, а как же. Она еще не родила, однако это произойдёт со дня на день, чувствуется по усилившейся жизненной энергии ребенка, так же магический потенциал перестал из него вытекать и вливаться в женщину, что облегчает ему задачу, ведь не видит никто, а значит в ужасе пытаться стать стеной тоже никто не будет, это радует до глубины души. Дима планирует забрать книгу, возможно пару дней побыть у них и отправиться в Китай, ведь еще в молодости он довольно долгое время практиковался именно там. Из-за очень сильной энергетики самой земли проще погрузиться в транс, да и у него там один знакомый род был, специализирующийся на различных амулетах и других подобных изделиях. Один из них даже помогал чертить руны защиты и усиления рецепторов не только на физическом теле, но еще и на самой душе. Так что примерный план у него есть. Дима пытается найти свою книгу, не двигая никакие посторонние предметы, а это, знаете ли, очень сложно, ведь лишние звуки привлекут внимание Люды и она понять может, что он здесь, а потом, не дай бог, изгонять начнет, на нервной почве, так сказать. Он смотрит на жизнь этой семьи, на то, как они счастливы, ждут четвертого ребенка, как дети постарше помогают друг другу с уроками и дополнительными заданиями и вспоминает себя и своих родных, но не испытывает никаких негативных эмоций, наоборот, чистую радость от счастья этих людей. Однако вечером, ближе к ночи, кое-что выбивается из обычной размеренной жизни, а именно — крик Люды о том, что ей в больницу нужно, рожает она. Мужчина срывается с места, хватает ключи от машины, оставляет самого старшего ребенка за главного и выбегает из квартиры, придерживая жену на лестнице. Женщина же успела схватить собранную ранее сумку с едой, одеждой, пеленками и прочей мелочью, быстро накидывает пальто и чуть ли не бежит впереди мужа. Дима сам не знает зачем, но пошел за ними, стараясь не отстать. Так сказала его интуиция, а она очень даже важна при его работе, он привык верить ей безоговорочно, не перечить и просто напросто делать так, как кажется, ведь чаще всего это и есть наилучший вариант. Он запрыгивает на заднее сиденье некой машины, наблюдает за тем, как мужчина заводит мотор, отпускает ручник и давит на газ, двигаясь в сторону больницы, пока Люда сидит бледная, в живот вцепившись своими немного подрагивающими пальцами. Они на месте оказываются буквально через десять минут, быстро идут к регистратуре, а Дима просто пытается за ними поспеть и не потеряться, кто ж знал, что когда ты мертв — быстрее устаешь от различных упражнений. Или это он просто так давно не занимался спортом и не разминал собственное тело, что его способна вывести из равновесия одна лишь только маленькая пробежка по лестницам. Люду быстро забирает какая-то девушка, мужчине вручают сумку и оставляют бежать следом за удаляющейся парой, а Дима устало вздыхает, поднимает глаза к потолку, привычным образом складывает ладони в молитвенном жесте, подпирая кончиками больших пальцев подбородок, и двигается в сторону за, уже поднимающимися людьми. Зачем он вообще это делает? Интуиция. А интуицию слушать нужно, даже если она говорит гнаться за бедной беременной женщиной. Он медленно, уже не спеша идет следом, по привычке избегая идущих навстречу людей, ёжится, когда сквозь него проходит какой-то виляющий мужчина, видно не умеющий ходить прямо. Останавливается напротив палаты, рядом с которой сидит нервничающий муж Люды, серьезно, как в первый раз. Чувствует, что что-то тянет туда, ближе, непонятно зачем правда, но это и не важно в магии, такая уж она штука, надо значит надо, а вопросы всякие желательно оставить при себе. Устало выдыхает, но понимает — пойдет. Пойдет, потому что любопытно, потому что интересно, волнующе. Проходит сквозь дверь, вздрагивает от неприятных ощущений и смотрит на лежащую на кровати женщину, вокруг которой бегает уже знакомая, как оказалось, медсестра. Смотрит и пока начинаются первые схватки, смотрит пока отходит вода и пока люди говорят тужиться изо всех сил. Смотрит за пришедшей акушеркой, за непонятной дыхательной трубкой, за призывами к спокойному и ровному дыханию, подходит ближе, когда ребенок начинает виднеться, Дима дышать нормально не может, почему то нервничает и ощущает себя явно не в своей тарелке, хотя и роды видит не впервой, но почему то этот малыш заставляет чувствовать себя… странно, большего сказать не может, сейчас не время для самоанализа. Дима стоит уже совсем напротив кровати, видит, как акушерка аккуратно берет на руки бледного ребенка и совсем забывает как дышать, когда немного мутные чужие глаза впервые открываются и смотрят прямо на него. Взгляд хоть и сонный, но полный уверенности и доброты, спокойствия и размеренности. Это почему то сильно влияет. До ужаса сильно. Дима сглатывает скопившуюся слюну, облизывает пересохшие тонкие губы, а ребёнок почему-то все смотрит и смотрит, не моргает, глаза в глаза и никто из них отвести взгляд не может. Люда начинает шептать что-то, Диме приходится сосредоточиться на чужом уставшем голосе. Это имя. Он улыбается немного нервно, все так же не отводя от ребенка глаз и говорит, еле слышно, одними губами словно: — Ну здравствуй, Александр. И понимает, что всё, никакого Китая не будет, по крайней мере не в ближайшее время. Понимает, что просто не может оставить этого мальчика, а все его нутро так и говорит, — кричит даже, — о правильности. Может все не так уж и плохо, как могло бы быть.