Звездный небосвод

Саша растеряно моргает. Он смотрит на окрашенное закатом небо и не понимает, где находится. Прохладный влажный ветерок с запахом соли треплет его волосы, босые маленькие ножки утопают в песке, словно в песочнице. Только вот почему она такая большая? Еще и какое-то гигантское озеро, — ярко синее такое — прямо перед ним. Маленькие волны разбиваются о берег и рассыпаются белоснежной пеной. Как там Дима говорил? Есть большие водоемы, они полностью соленые и в них рыба еще живет. Саша задумчиво хмурит брови, вспомнить пытается, как же они называются. Мале? Нет, не то, хотя он уверен, что «м» первая буква в этом слове. Может, море? Точно! Мальчик глаза распахивает от своей догадки и смотрит восхищенно на воду. Он о нем только в книжках читал и по телевизору видел всякие передачи. Саша вдыхает глубоко этот неповторимый запах, разворачивается, хочет родителей своих окликнуть, внимание привлечь. Еще Олегу показать нужно, тот тоже никогда этого чуда не видел. Вот только вместо крика воздух выдыхает, потому что не видит никого. Его же не могли оставить, да? Мама от себя далеко не отпускает никогда, а братишка младший, Олежа, так вообще не отходит, только к Диме если. Точно, Дима! Он-то точно всегда рядом! Саша по сторонам смотрит, силуэт родной увидеть пытается, по песку идет медленно, встретить надеется. — Дима! Мама! Папа! — не отозвался никто. он губы поджимает и слезы сдержать пытается, хоть и всхлипывает. В конце концов, нельзя сейчас плакать, это не поможет никак, да и какой пример подаст Олегу? Ракушку маленькую пинает рассерженно, на горизонт смотрит и видит. Дима совсем рядом в воде стоит, как только не заметил сначала? Саша радостно пищит, ну вот, чего испугался, спрашивается? Он уже не один, да и если его друг рядом — плохого ничего просто не случится ни за что. Это истина. Саша собой гордится за это выученное слово, — всего раз его слышал, — улыбается с облегчением и в море бежит, ближе к Диме, к безопасности. Противный холод до самой макушки окутывает от ледяной воды, да такой силы, что он уже ног по щиколотку не чувствует. Так это и есть море? Ему не нравится. Он к Диме подбегает, за руки хватает и понять не может, почему тот не реагирует никак на прикосновение. А потом замечает близко-близко какую-то бабушку, рядом с ней дедушку, неизвестного мужчину, маленькую девочку и много-много других людей. Они все в ледяной воде стоят, смотрят словно в пустоту и не двигаются, их глаза без каких-либо бликов не реагируют ни на что. Саша ежится зябко, сглатывает густую слюну и сам пошевелиться боится, жутко до безумия. Ему так страшно никогда не было, ни разу в жизни. — Дима? — прошептать решается, руки холодные отпускает и замечает, что своего тела уже наполовину не чувствует. А человек близкий, родной, не реагирует, игнорирует его. — Дима, мне страшно! Давай уйдем? — за подол пиджака хватается, на себя тянет, пытается из холодной воды вытащить, да от людей незнакомых увести подальше. Все люди на него моментально пустой взгляд переводят, смотрят несколько секунд, кажущимися часами, словно в саму душу. Все, кроме нужного. Он так и стоит, не двигается, не дышит даже, кажется. А неизвестные тем временем говорить начинают. Сначала шепчут, некоторые с явными акцентами, другие неразборчиво, третьи одними губами будто произносят, за ним имя Димино повторяют, а сам Дима исчезает с каждым таким повтором, прозрачней становится, сквозь него теперь незнакомых людей свору увидеть свободно, не напрягаясь можно, и в последние мгновенья теплый взгляд на него переводит, смотрит прямо в глаза, да вот только не верит словно. Не видит. Не помнит. Для Саши это похоже на смерть. Он оцепенение во всем своем маленьком теле чувствует, дышать боится. И понимает. Это — не Дима. Это существо не может быть родным, добрым, веселым, умным, преданным, веселым и любопытным Димой. Не может оно читать три книги за раз, не может кривиться на невкусный мамин чай, не может непонимающе поднимать тонкую бровь, при виде глупых вещичек. Не может, не может, не может. Это не Дима, поэтому хорошо, что оно ушло, а Саше же всего лишь нужно вернуться к своему Диме. Неизвестные люди говорить все разом начали, все на разные темы, но с ним, маленьким мальчиком, они из мыслей вырывают насильно, подходят очень-очень близко, окружают со всех сторон, трогают его всего. У него в груди сердце бьется сильно, словно как маленький воробушек улететь хочет. Он себя руками обнимает, на колени падает, отползти пытается, но волны — маленькие раньше — сейчас словно назло увеличились вместе с ветром. Саша зубами неудержимо стучит от холода, а люди вокруг все говорят, говорят, говорят, руки свои к нему тянут. Громче становятся, друг друга перекрикивать пытаются, но еще ближе не подходят почему-то. Саша вскрикивает, когда его за ноги под водой что-то хватает и вниз тянет. Звуки еле доходить начинают, из последних сил всплыть пробует, но волны сильные сносят, он уже даже различить не может, в верном направлении ли плывет. А у него сил всплыть нет, тело ледяное, непослушное, с тяжелой водой не совладает никак. Зрение плыть начинает, глаза от соли колет, легкие болят от невозможности вдохнуть столь нужный воздух. Саша пытается на помощь позвать, рот раскрывает и окончательно задыхается, сознание теряет. *** — Люд, не мельтеши, — Дима сидит на кровати, руку на голову ребенка положив и раздраженно на женщину смотрит. Он, конечно, все понимает, но если все так и продолжится — просто напросто помочь не сможет. — как я могу ничего не делать?! У моего сына припадок! — она посреди комнаты останавливается наконец, дыхание переводит и успокоиться пытается, тише быть, все же Олег еще спит, а им точно не нужно сейчас успокаивать почти полугодовалого ребенка. Дима только цокает недовольно, замечает очередное сокращение всех мышц в маленьком теле и себе забирает любое лишнее электрическое напряжение из нервных клеток. Он голову мальчика перекладывает немного, рот открывает и пенообразную слюну выплюнуть заставляет, смотрит внимательно, любые изменения подмечает и выдыхает. Только легкая дрожь осталась. Он еще немного рядом с ребенком сидит, удостовериться хочет, что все закончилось, параллельно целительной энергией закрепляет, чтоб уж наверняка. Вот вам и доброе утро. — Все закончилось, успокойся и иди принеси Олежу, а то один остался. — Дима устал, он переживает и сам свои подрагивающие руки успокоить не может. Это его первый раз, ему можно. Юмор — золото, не так ли? Усмехается сам себе, прекрасно понимает, что шутка дурацкая, но сейчас таковой не кажется вовсе. Нервы. — Лилит, можешь причину определить? — в слух шепчет, не может сейчас силы собрать и в себя уйти, сильно за Сашу боится, оставлять лишний раз не хочет. Девушка понимающе в глубине сознания отзывается, соглашается. Все сделает, лишь бы Диме помочь хоть немного. — Забирай. — Люда в комнату со спящим Олегом на руках заходит, смотрит на ребенка как-то сильно холодно, особенно для матери, кривится на пристальный Димин взгляд, но аккуратно передает ему маленький сверток. Сама же к Саше подсаживается, его волосы мягкие перебирает и шепчет сама для себя почти: — Что ж это за напасть-то такая, а, сынок? Дима глаз своих не сводит с женщины, Олега укачивает, чтоб не проснулся не дай бог. Он не доверяет Люде. Вот вообще. — Дим, — Лилит шепчет тихонько в подсознании, видно, что атмосферу напряженную даже так различает, но все равно продолжает: — Я определила. Приступ произошел из-за глубокого погружения в потусторонний мир, его души схватили и к себе затащить пытались. Неожиданно. А можно не надо? Дима брови приподнимает удивленно, на Сашу взгляд кидает и кривится слегка. Уже началось. Поразительно. Он верить до последнего не хочет, но знает, что Лилит ошибается примерно никогда, но ведь она может перепутать? Или воспринять легкие скачки как причину, да? — Может, врача вызвать? — Люда первая пытается напряжение между ними повисшее сгладить, с кровати встает и к двери направляется. — Нет. — Дима ничего более объяснять не хочет, но знает, что нужно — врачи здесь не помогут. А дальше пусть сама гадает. Да и на самом то деле — врачам в различную эзотерику вмешиваться противопоказано, а то еще разум бедного ребенка убьют в качестве «лечения». Да и что они сделать-то могут? Научат контролировать мертвых и ставить защиту на себя? Он очень сомневается. И так же не стоит забывать о возможности, что это обычный кошмар, а реакция тела — какая-нибудь неопасная болезнь, которая пройдет за пару дней без следа. Да, он до сих пор надеется. Люда на него нечитаемый взгляд кидает, но разворачивается и уходит в гостиную, зубы сжимает почти что до скрежета. Она не понимает, в какой момент все пошло наперекосяк, когда они с Димой почти в открытую враждовать начали, когда у нее времени для собственных детей хватать перестало и куда делась вся ее материнская любовь, почему переросла в обычные обязанности. Она знает, что это неправильно, что ей нужно вырастить своих двух младших и выпустить их на свободу, как и других детей. Вот только на Олега не хватает ни сил, ни времени, ни желания, ни, если быть откровенной самой с собой, любви. Все силы уходят на переживания о будущем, все же ужасные девяностые на дворе. Конечно, еще страх остатки сжигает буквально, ведь для него много причин есть: голод, возможная жизнь в нищете, да хоть те же наркоманы под окнами. Выгорание? Возможно. Люда вину чувствует — сама родила и сама же позаботиться не может, ладно Сашу еще более менее воспитала, но на Олега ее не хватает. Он еще и в отличии от других своих братьев сильно уж плох характером, сильно активный, да и вообще сильно… слишком для нее. Дима это все чувствует словно, хотя может и впрямь чувствует — его черт поймет, а Люда человек на все сто процентов, по крайней мере, утром была. Охладел, стал более недоверчивым и совсем воспитание Олега на себя взял, ее не подпускает к ребенку, а если все же это и случается — смотрит пронзительно, каждое движение отслеживает, не моргает, точно кот какой. Она не против, не подумайте, наоборот даже, рада очень. Хоть и знает, что говорить так нельзя ни при каких обстоятельствах, но правда есть правда, и от нее не сбежишь. Хоть и очень хочется. *** Дима только вздыхает, детей рядом друг с другом укладывает и сам недалеко садится, книгу свою недочитанную берет и нужную страницу найти пытается. Если его догадка окажется верной — с Сашей нужно что-то делать и как можно скорее, а иначе бедный каждый день так мучиться будет. Все же свою собственную магию не так-то и просто взять под контроль, тем более в столь малом возрасте. Обычно детей начинают подобному учить лет с шести, когда никаких барьеров нет, но и сознание более менее окрепло, как и магическая энергия, да душа прижиться успевает. Но что есть. — Дима? — он смотрит в яркие голубые глаза, кивает слегка ребенку, книгу в сторону откладывает и к нему подходит. — Как себя чувствуешь, Саш? — рядом останавливается и сразу же на объятия отвечает. — Мой… — мальчик бормочет Диме куда-то в живот с облегчением, понимает — закончился кошмар. — Твой, твой, — в ответ слышит, еще ближе прижимается, отпускать боится и на привычное поглаживание по голове не реагирует никак почти, разве что подставляется, вместо своих обычных «я не ребенок» и надутых губ — Расскажешь, что тебе снилось? И Саша говорит. Описывает все до мельчайших подробностей, свои страхи раскрывает, потому что знает — с Димой можно. Можно бояться, можно плакать, можно кричать, можно смеяться, можно шутить. Все можно. А сам Дима только волосы перебирает, с места своего не двигается, ребенка утешает, успокаивает и понимает. Понимает, что, к несчастью, Лилит была права. До последнего же надеялся, что это какой-нибудь обычный страшный сон, а она просто напросто забегалась и ошиблась. Как объяснить ребёнку, что он видит мёртвых людей из своей семьи? Жизнь его к подобному не готовила от слова совсем. Ладно, что-нибудь придумает. С Людой тоже нужно что-то делать, как минимум, нормально объяснить, что происходит с ее ребенком и как это все исправлять. Вот она обрадуется, конечно. *** — Я не хочу! — Саша кривит губы, брови хмурит и кулачки сжимает, но остаётся сидеть на месте, в определенной позе. — Это скучно, Дим! — Малыш, медитации нужны и ты это знаешь, — чернокнижник обходит ребенка, слегка исправляет до нужного результата положение маленьких ручек, разжимает чужие кулачки и смотрит устало. — И, пожалуйста, не разбуди Олежу. Двухлетний невыспавшийся ребенок — вот что страшно, а если вспомнить, что это Олег, ну, можно сразу писать завещание. Примерно всем, кроме Димы и Саши. Потому что Саша сильно любит своего младшенького братишку, получая такую же невинную любовь в ответ, а Дима это Дима. Ребенок притихает послушно, глаза закрывает и в транс проваливается. Саша этим занимается уже чуть больше года, ему скоро шесть исполняется, а он, вместо всяких избиений кустов палкой и разрезания луж ей же — общается со своими погибшими родственниками. Ну вот кто еще подобным похвастаться может? У него задача стоит — привыкнуть к глубине погружения, не дать душам чужим свое тело под контроль взять и, ну, собственно, научится контролировать способности. Он знает что случится, если он не будет практиковаться. Все же, приступы эпилепсии это не очень весело, поэтому особого выбора нет. Приходится. Дима смотрит на уже погрузившегося ребенка и чувствует очень приятное тепло в груди. Гордится. Безумно гордится. Саша в свои почти шесть достиг очень многого, хотя это все еще начало его пути. И, если честно, Дима уже начинает сомневаться, что сможет дать достаточный уровень как теоретических так и практических знаний, все же он чернокнижник, а не медиум и насколько ему известно, эти сферы во многом различаются. Примерно во всем. Нет, ну, если сильно надо будет — Дима что-нибудь и придумает, но сам по себе способен дать только основы да стабилизировать магическую энергию. И что такого в том, что «основы» для него это в большинстве своём секретные и чуть ли не святые практики, передающиеся поколениями? В конце-то концов это не его вина, что он знал многих сильных магов своего времени, а как известно — неизменные временем различные обряды, ритуалы и так далее по списку, часто лучше современных. Ну серьезно, для вызова мёртвого духа использовать листик с карандашами? Что? О, или еще практика — общаться с мертвыми через доску с буквами. Опять же, что? Больше походит на детские игры. *** — Научи меня! — Олег смотрит упрямо исподлобья Диме прямо в глаза, за штаны его хватает и отпускать не собирается — Ты Сашу учишь! Сам Дима подавляет страдальческий вдох. Это длится уже почти неделю. Если быть точнее, шесть дней. Шесть гребанных дней. Зачем вообще Олегу магические практики в его неполные четыре года? По стопам брата идти хочет, что ли? Дима уже устал говорить одно и тоже. Упрямству ребенка остается только завидовать и молиться, чтоб он передумал. Ну, а вдруг. Всегда нужно быть оптимистом. — Научи, Дим! Или нет. *** — Саша, глаза закрой хотя бы — Дима отпивает все такой же противный чай от Люды и уже даже не удивляется, как до такого докатился. Ну серьезно. — Олеж, мышцы расслабь, ты не драться будешь с духами, — тот слушается, в отличии от своего брата старается и правда хочет научиться. Нет нет, Саша любит эзотерику, жизни своей уже не предоставляет без всего паранормального, но наибольшая тяга передалась все же Олегу. Нередко Дима его с самим собой во времена жизни еще сравнивает, таким же жадным был, до различных знаний. Это уже скорее зависимость на самом то деле. Ну да ладно. Не ему судить. Поэтому он лишь хмыкает довольно, когда младший спокойно себе проваливается к своим родовым призракам. Нет, ну надо же, результат даже получше Саши. Все же, эти братья даже не золото, нет, они самые настоящие бриллианты. Дима смотрит на настенные часы, девять вечера. Скоро нужно будет детей спать укладывать, ведь завтра предстоит довольно-таки тяжелый день. Но это будет завтра, а сейчас… — Саш, мы не уйдем, пока ты не отдашь все лишнее волнение, — опять чай отпивает и кривится слегка, пока ребенок глаза зажмуривает резко, всем своим видом так и показывая «а я что? а я ничего». Шепсы, слава богу, наконец-то впадают в транс, (с разными задачами, но это и понятно) Дима расслабленно опирается о твердый диван спиной и отставляет кружку с холодным и почти допитым чаем куда подальше от себя. Так, сейчас ему нужно взять свою книгу чернокнижника и дописать парочку подслушанных для детей советов от родовых духов. — Дим? — Люда в комнату заходит, на сыновей своих смотрит и шепотом его зовет — Нам поговорить нужно. Понятно, книга откладывается. Ну и ладно, не очень то и хотелось. Он со своего, довольно-таки удобного на удивление места встает, шеей хрустит и за женщиной на кухню идет. Ну, с богом. — Ты помнишь, что Саша в первый класс идет завтра? — Люда начинает сразу же стоит ему переступить порог комнаты. — Конечно помню, — интересно, а такие сомнения в нем, как в друге не оскорбительны? А то что-то ему не очень нравится, что в нем в принципе сомневаются хоть где-то, хоть и понимает, что это скорее уточняющий вопрос. — Так вот, — женщина к раковине подходит, недавно помытую посуду расставлять аккуратно начинает. — Ты присмотришь за Олегом? И показательно так глаз на него своих не поднимает, губу нижнюю прикусывает чутка, но отступать не собирается. — Я могу считать это твоим отказом от него? — Дима смотрит пронзительно ей в спину, ему все равно на ее нервы и смущение, вот правда. Люда лишь кивает слегка, щурится и отвечает еле различимым шепотом: — Да… я не вывожу, Дим! Я так просто не могу больше, — воздуха в лёгкие набирает словно продолжить хочет, но вместо этого руками влажными лицо закрывает и локтями о столешницу опирается. Дима молчит. Он понимает или старается понять, но зачем было рожать ребенка, если не справляешься? Зачем вот это все? Олег не котёнок и не щенок — выкинуть по первому желанию не выйдет (хотя, вообще-то выйдет и не только выкинуть в их то время, но кто позволит-то? точно не он) Думать нужно было. — Я так не могу, понимаешь? — Люда в свои ладони шепчет, слезы с глаз смахивает пальцами и губы кривит. Тишину, воцарившуюся после ее слов, прерывают лишь редкие тихие всхлипывания, пока Дима показательно взгляд отводит. Ему противно. Противно, потому что раньше, в его времена, всех детей любили и ценили лишь потому, что они были живы. У родителей не было подобных заморочек, всегда было лишь одно понимание — нужно. Нужно продолжить свой род, нужно прокормить сыновей и дочерей, нужно дать образование, нужно научить манерам и еще много всяких других «нужно». Никто не отговаривался тем, что не может или не хочет. В дворянском обществе подобные высказывания приняли бы за слабость и сразу же, считай, всей семье пришел конец. — Я присмотрю за ним. — не может по-другому, просто напросто невозможно даже думать о противоположном ответе. Привязался, прикипел, полюбил как брата младшего, хоть и знает, что опасно. Ну, что сделано то сделано. Люда руки от лица убирает, щеки от слезы вытирает по-быстрому, поворачивается к Диме и смотрит благодарно. От этого взгляда стало еще омерзительней на душе, до стиснутых зубов, прикушенного кончика языка и сжатых, до побеления костяшек, пальцев. Олега правда как щенка какого-то словно другому хозяину передала собственная мать только что. — В первый день я вместе с Сашей пойду. — Дима говорит твердо, без варианта возражения, потому что у него два близких человека и как либо выделять любого из них он не намерен. Вот вообще. Люда лишь кивает, понимает, что лучше согласиться и не злить лишний раз, а то вдруг что. Никто из них не заметил маленького мальчика четырех лет скрывающегося во тьме коридора с разбитым сердцем и слезами на пухлых щеках. *** — Олеж, все нормально? — Дима внимательно на ребенка смотрит, тот сам не свой где-то последнюю неделю, как раз столько, сколько Саша в школу ходит. Может, просто с непривычки из-за долгого отсутствия старшего брата? — Я по Саше скучаю, — Олег от телевизора с каким-то непонятным мультиком отворачивается, губы свои вытягивает задумчиво — И мама на работе больше теперь. — Это плохо? Ребенок мычит, улыбается и головой машет — Не, не плохо. Дима продолжает внимательно смотреть на него, губы облизывает и предлагает пойти на улицу, пока дождь не начался. Олег соглашается, за руку его хватает и в комнату за одеждой утягивает. Собираются они быстро, по сути, ничего и брать с собой не нужно, только Диме у Лилит иллюзорный облик попросить, для обычных людей. — Ну, куда пойдём? — Дима дверь на ключ закрывает и на ребенка, прыгающего отчего-то на одной ноге оборачивается. — М, хочу на детскую площадку, где динозавр фиолетовый такой и деревьев много. — Ну, значит пошли к твоему динозавру — Дима посмеивается слегка, потому что этого неизвестного миру фиолетового коня с желтым шарфом вокруг короткой шеи динозавром назвать довольно сложно. Скорее уж жертва пьяного шизофреника под наркотой. Ну, это так. — А магия разрушается в двенадцать ночи? Поэтому нам с Сашей не разрешают не спать? — Олег внезапно дергает Диму за руку, шокируя вопросами. — Что? Нет, откуда ты это взял вообще? Самое время жалеть о вопросе, но Дима этого не делает. Ему в радость послушать даже о карете тыкве, говорящих мышах, туфельке и непонятной фее с ее «тибиди-бобиди-бум». Главное, что у Олежи пропала эта печальная тень с лица, а остальное и неважно. Неважно, потому что Дима волнуется за ребенка уже неделю и тут же ещё ситуация такая, что к той же Лилит пойти за советом нельзя — такого наговорит, что хуже будет. Неважно, потому что Люда окончательно бросила если не двух своих младших, то одного уж точно, если ее помощь Саше с математикой и чтением считается. Сейчас Олег идет рядом вприпрыжку, рассматривает какой-то куст с белыми цветами и улыбается так широко, как улыбался примерно две недели назад. — А можно мышей в лошадей превратить? О, или в динозавра, к которому мы сейчас идем! — Миру хватит и одного такого, Олеж.