Звездный небосвод

Дима бежит, бежит как можно дальше от уже родного дома, не обращает внимания на лужи от недавнего дождя и на до боли знакомые улочки. Бежать-бежать-бежать бьется набатом в голове, виски словно стягивает металлический обруч, а легкие выплюнуть хочется нахрен от боли и недостатка воздуха, но он не может остановиться. Нельзя. Просто нельзя. Дима сам не знает, от кого или зачем бежит, но продолжает нестись сломя голову куда глаза глядят. Ему бы как обычному человеку успокоиться да пойти нормально обо всем поговорить, только вот в мыслях сразу же всплывают голубые глаза полыхающие яростью, обидой и еще чем-то непонятным. Возможно, именно поэтому он пытается убраться как можно дальше от воспоминаний, от Саши, от Олега, от своего эгоизма, от себя самого и от своих мыслей. Как можно дальше, пожалуйста. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Тело ощущается не своим, чужим, непослушным, но все равно продолжает нестись вперед, игнорируя холодный бьющий в лицо ветер и разные препятствия для людей. Для людей. Дима резко замирает, чуть не падает от неожиданности для самого себя, но все же удерживается на ватных ногах каким-то чудом. Сквозь него только что промчалась машина и почему-то это заставило вспомнить. Он не человек, уже нет. Ему не место в людских жизнях. Дима проходится взглядом по людной улице, дышит глубоко и хрипло, отдышаться пытается и зло смаргивает слезы с глаз. Какого хрена. Разнылся без повода называется. Еще и убегал не пойми от кого. Только сердце все еще колотится как безумное, а сам он трясется весь. Пытается не упасть в какую-нибудь неудачно подвернувшуюся лужу из-за ощущения полной нереальности происходящего. Все же хорошо, что обычные люди его просто так не увидят. Хоть в чем-то плюс быть нечеловеком. Хотя, какой к черту плюс? Он с дороги отходит медленно, с полным ощущением нереальности всего мира. А впрочем, какая реальность, если его видели за двадцать лет три человека и все они его ненавидят? Олег и Саша ему правда дороги, очень. Он не побоится признаться — Дима любит их как своих (уже, видимо, бывших) друзей, хоть и не привык к людям привязываться, обычно быстро интерес ко всем теряет и уходит, но здесь… он правда любит двух братьев, которых сам же и воспитал. Поэтому расставание дается еще сложнее. К черту эту привязанность. К черту эту любовь. Просто к черту. И да, он прекрасно все понимает. Знает, что Саша не со зла. Сказал на эмоциях не подумав, да хоть марс был в таком положении, в конце-то концов! Оправданий можно найди много, даже слишком много, по его мнению. Слова конечно ранили. Дима не удивится, если как-нибудь у себя в сердце (у него вообще есть сердце?) найдет осколки стекла, потому что по ощущениям — они там точно затерялись, и вонзаются все сильнее и глубже в нежную ткань органа, с каждой секундой вдали от братьев. Вот только слова словами, но Саша то прав. Чертовски прав, мать вашу. И в этом проблема. Он, Дима, и впрямь поступил как чертов эгоист и продолжал так поступать больше двадцати лет. Двадцати лет. Да ему при жизни было немногим больше! И он все это время просто ломал чужую судьбу, изменял под себя и из-за чего? Потому что было любопытно, интересно и скучно. Конечно его называли эгоистом, ведь он таким и является! В голове проносится воспоминание о дыхании. Хотя зачем оно ему? Да и не важно как-то. Дышит не дышит, какая разница-то? Хоть кому-то до этого дело есть? Нет, всем все равно. Дима рвано выдыхает, за грудь хватается, вздрагивает, когда сквозь него проходит какой-то спешащий мужчина, разговаривающий по телефону. Все же желательно уйти с такой людной улицы, а то подобные случаи все еще ощущаются странно. Не удивительно, что Саша его ненавидит и, скорее всего, Олег тоже. Он же и ему жизнь подпортил знатно. И Люде тоже. Та, бедняжка, возможно и не стала бы колдовать, не встреть Диму. Почему-то именно сейчас, на этой улице с кучей куда-то спешащих людей он чувствует себя поистине одиноким, хотя и в себя пришел уже больше двадцати лет назад. И его накрывает безумное чувство вины. Удушающее, врезающееся в плоть и прожигающее нежную кожу, мышцы и нервные окончания, вплоть до костей. Какое вообще право он имел врываться в чужую жизнь и просто-напросто играться с ней как с игрушкой, которую можно выкинуть? Дима сворачивает в какую-то подворотню, все равно на возможную опасность. Хотя, погодите, какая, к черту, опасность? Он мёртв, через него буквально несколько минут назад проехала машина. Эти мысли вызывают нервный смех и вот он уже не может остановится, все смеется и смеется, хватается за живот и складывается пополам. Становится все равно и на слезы, бегущие по щекам, и на жгучую боль в самой душе и на будущее. Ему уже все равно на все. *** Прошел месяц с той роковой ссоры. Чертов месяц. А от Димы ни слова. Олег с легкой паникой в глазах смотрит на Сашу, проводящего ритуал на призыв. Уже в двадцать седьмой раз. К ним пришли уже все: и бабка соседки, и племянница тетки подруги матери и даже бездомная собака. Но не Дима. Если конечно он со злорадством не смотрит на них светлыми зелеными глазами этой самой племянницы тетки подруги Люды. И в этот раз пришел какой-то неизвестный старик. — Да чтоб тебя, — Саша устало смотрит на сборище из мертвых и очень даже сильно хочет вернуться в прошлое и заткнуть себя хоть чем-нибудь, ему все равно, главное не дать наговорить гадостей. Потому что без Димы невозможно жить. Он всегда был рядом с ним и с Олегом, а самое долгое их расставание составляло неделю. Ну, теперь уже месяц. А Саша уже хочет рвать на себе волосы и отправляться в преисподнюю на поиски небезызвестной Лилит, чтоб хоть та помогла. Что уж говорить про Олега, тот вообще с ума сходит. — У меня сил нет, попробую снова вечером, — непонятно кому обещает, толи брату, толи себе, толи самому Диме. Хотя, ему кажется не до них немного. Ну, как немного. Для того чтоб игнорировать достаточно сильного уровня призыв нужна хорошая такая причина. Или просто упрямство, которым Дима не обделен. Саша к Олегу подходит, обнимает, хоть как-то успокоить пытается. Он же старший. — Не волнуйся, все будет хорошо, — шепчет успокаивающе, отстраняется, по плечу ударяет несильно и на кухню плетётся чай заваривать. И для восстановления и для успокоения. Олег спустя пару минут за ним следом заходит, на стул ближайший садится и просто смотрит — Как думаешь, — голос срывается, прокашляться заставляя — Как думаешь, Саш, он вернется? — и на обернувшегося брата намеренно не смотрит. Саша молчит долгую минуту, губы поджимает и глаза печальные за челкой прячет. Сам не сдержался, наговорил всякой дряни на эмоциях. Того, о чем никогда не думал даже, не смел, а теперь ещё и Олег страдать должен, не говоря уже о Диме, который непонятно где вообще. — Да, Олеж, вернется, — к чайнику поворачивается, выключает и в травы кипяток заливает — Обязательно вернется. Олег кивает, глаза свои серые закрывает и вдохи считает. Он скучает, очень скучает и волнуется. А ещё себя винит за то, что не поддержал, что Саше позволил все это наговорить и что сам же добил своим извинением. Олегу стыдно брату в глаза смотреть, тот хоть что-то делает, а он что? А он ничего — даже года практики в сильных ритуалах и техниках нет, так что ему вообще не доверяют ничего по сути. Саша разливает зеленый чай по кружкам, сахар добавляет, меда немного и перед Олегом ставит кружку с забавными красными собаками, сам же напротив садится и буравит светлую жидкость взглядом, словно ждет, что Дима прямо из посудины выскочит и начнёт ухмыляться как довольный кот, сверкая своими черными глазами; простит все, даст извиниться и выслушает сбивчивые объяснения, а потом обнимет, по голове потрепает и простит. Они сидят в тишине, медленно пьют чай и до сих пор пытаются привыкнуть, что их всего двое в одной комнате. — Все правда будет хорошо? — Олег не удерживается от какого-то больно уж по-детски наивного вопроса, но по другому не может. Обязан спросить и услышать ответ. Саша это понимает, поэтому вздыхает тяжело, глаза закрывает — Конечно будет, Олеж, конечно будет. Вот только никто в это не верит. *** Дима шипит возмущенно, когда через него проходит очередной человек. Вот чего они по сторонам не смотрят то, а? Он решил уйти как можно дальше от братьев, от Люды и вообще от всего знакомого, поэтому сейчас ходит по светлым улицам какого-то неизвестного ему города. А вообще, он же вроде в Китай хотел, нет? Ну вот, идеальный шанс. Но перед этим… — Лилит, — зовет, тихо, надрывным шепотом. Не говорил черт знает сколько, но видимо долго, раз уж горло разрывает от одного только слова. По сторонам осматривается, смотрит, не пришла ли, но ответ в собственной голове все проясняет. Он прокашливается, из-за чего боль усиливается в разы, но все же произносит: — Ты можешь найти хоть что-то от моего тела? Она появляется перед ним, заставляя споткнуться о свою же ногу и покачнуться. Смотрит растерянно, так, словно впервые его видит и просит повторить вопрос. Дима только вздыхает, глаза за челкой прячет, но все же повторяет. — Ты, что? — она моргает несколько раз, брови хмурит и ладонь тыльной стороной к его голове прикладывает — Да вроде не заболел, — бурчит сама себе, но от этого спокойней не становится. Он ее руку легко отталкивает, зыркает раздраженно из-под темной челки — Да не болен я. Так можешь или нет? Лилит смотрит недоверчиво, губы кривит — Димочка, тебе стоит напоминать, когда ты умер? — милую улыбку тянет, которая уж точно с обеспокоенными глазами не сочетается. — Да помню я, помню, мне для ритуала нужно, — от беспокойства подруги отмахивается, объяснять не хочет что за ритуал такой. Да и сил на это нет, честно говоря, никаких. Лилит смотрит нечитаемо, тонкую бровь приподнимает и руки под грудью складывает. Всей своей позой вызывая продолжать, на что Дима только языком щелкает тихо и тянет хрипло — Это важно, — и свои такие грустные и растерянные черные глаза поднимает, смотрит во всех лучших традициях котят с надеждой, верой и наивностью. Такому противостоять не может никто. Поэтому она только вздыхает, уже чувствуя приближающуюся головную боль, но кивает покорно, соглашаясь. Она его ближе к себя тянет, обнимает легко, тихий неразборчивый шепот в собственное плечо улавливает и отпускает. Лилит прощается и с каким-то плохим предчувствием в груди уходит на поиски хоть чего-то, потому что тело-то после смерти сожгли сразу, да и несколько столетий уже прошло, как никак. У девушки под веками словно отпечатались такие родные глаза в которых виднеется целая тонна боли, разбавленная обидой и горечью, но она молчит. Ей никак не помочь своему другу, не в этой ситуации, хоть и хочется ужасно просто. Дима смотрит на уже пустое место, хмыкает негромко, на проходящих мимо людей внимание не обращает и идти продолжает. Старается не думать, потому что начнет сразу же волноваться за Олежу и Сашеньку, но этого ему делать точно нельзя. Нельзя волноваться, нельзя переживать, нельзя вспоминать. Нельзя никак мешаться в их жизнях и как обычно портить все. Но все равно в голове всплывают знакомые лица, то, что сказал бы каждый из них, узнай о его собственных мыслях. Олег по любому посмотрел бы грозно, разозлился не на шутку и половину улицы разнес, а потом бурчал о том, какой Дима все-таки дурак. Саша же на разговор потянул бы сразу, заставил раскрыть все мысли за чашкой зеленого чая, советом помог, да ещё и по голове потрепал бы обязательно, как любит. Дима останавливается, себя по щекам бьет до легкого звона и подрагивания ладоней. Не думай, не думай, не думай, не думай. Со временем станет легче, да? Все так почему-то говорят. А значит и мыслей будет меньше и он не будет вспоминать о братьях на каждом углу. Или хотя бы эти воспоминания не будут разрывать грудь своими массивными лапами. Дима губы кривит болезненно, знает, что чертово время не лечит ничуть, а только попривыкнуть дает к неописуемой боли. Хотя, разве к ней привыкнешь? Ну и ладно, он заслужил ее за свой эгоизм. Заслужил слова о ненависти и холодный взгляд голубых глаз. Заслужил просьбу о прощении, которая только хуже сделала, и даже, черт возьми, напряженную спину вместо родного лица. Дима заслужил всю эту боль за свои необдуманные поступки. Была б его воля — умножил бы ее в тысячи раз, чтобы хоть как-то попытаться искупить свой грех. И, конечно же, отогнать назойливые мысли, потому что вот чего чего, а думать о братьях он точно не заслужил. Что уж говорить о своих собственных мечтах в моменты отчаяния о том, что его ищут, что его ждут и хотят вернуть обратно, вернуть домой. После подобных мыслей Дима бьет себя по щекам, прокусывает губу и воет куда-то внутрь. Дайте ему нож и шанс умереть второй раз — он сразу же вскроется без сомнений. Или хотя бы просто дайте чертов нож. *** — Ты не представляешь, каких трудов мне стоило найти хоть что-то, — немного раздражённый голос Лилит врывается в нерадостные мысли так внезапно, что Дима спотыкается. Как-то зачастил он со своей задумчивостью и неумением на ногах держаться. А девушка продолжает, не обращая внимания на его легкий ступор — Смотри, тебе нужно в город под названием Тольятти, там твое тело как раз таки и сожгли, — она прерывается, угрожающе шипит на кого-то — тебе очень повезло, что осталось хоть что-то. И впрямь повезло. Теперь осталось каким-то чудом попасть в этот Тольятти, найти нужное место и откопать это самое «что то». Везения выше крыши. Дима вздыхает, благодарит за помощь и печально идет к поездам, там же должно быть расписание, да? *** — И, черт возьми, где? — себе под нос шипит недовольно, руки на груди складывает и оглядывает одинаковые дома. И что теперь? Дима приехал в, по идее, нужный город, а потом его стали игнорировать сразу все и сразу. Ну, вернее Лилит. Понятное дело, она в гребаной преисподней и с ним нянчится сейчас только лишь из-за того, что больше некому. И это безумно бесит. Раздражение и гнев на всю ситуацию даже перекрывают чёртову пустоту в груди. А вообще, пошли к черту все те бесы и демоны, которые спокойно себе сотрудничали с ним. Просто к черту. Потому что его партнеры как раз таки они, разбежавшиеся после смерти. Зато хоть покровитель и защитник остался, да-да, Лилит, которую он так часто не дергал примерно никогда. Ну значит и сейчас не надо, не маленький же, подумаешь, потерялся. С кем ни бывает, и не все же к демонам бегут сразу, да? А вообще, как найдет хоть что-то от физического тела — сразу пойдет заключать контракты с бесами, потому что достало. Повезет, если свои еще остались где-то поблизости, даже заморачиваться особо не нужно будет. Да и без знакомого скрежета в грудной клетке, без уже до боли родного постоянного чужого присутствия и вечных отголосках где-то в теле непривычно. Вообще, впору удивляться как он больше двадцати лет так прожил. Ну да ладно, совсем немного же осталось. Дима идет куда глаза глядят, оглядывается по сторонам, смотрит на разных людей, опускает глаза в землю и прикрывает голову руками. Все кажется сильно… нереальным что ли. Вот, пятьсот лет назад он точно так же ходил по этой земле, но тогда все было проще. Дима знал, что от него требуется, чего от него ожидают. У него была родная семья, милая мать, справедливый отец и упрямый брат, еще когда-то был дедушка, очень добрый и волевой человек, хоть и чернокнижник. Дима не чувствует себя мертвым, все никак не отличается от пребывания на земле, разве что его почти никто не видит, да и то, это изменить можно. Чисто теоретически. Он отнимает одну из рук от головы и начинает разглядывать ее словно впервые видит. Совсем не чувствует себя мертвым, равно так же, как и живым. Где же тот хваленный рай, устрашающий ад, знаменитый свет в конце туннеля и отдых после смерти? Где это все? Разве он не был достоин хотя бы смерти? Дима правда настолько ничтожен, что даже старуха с косой прошла мимо, лишь брезгливо скривившись? А сейчас, спустя несколько веков после своего суицида он идет и ищет собственное тело. Ну бред же. Его пробивает на нервный смешок. Все же не каждый день такое случается. Вся ситуация ощущается глупым сном, даже те двадцать лет, что он жил вместе с семьей Шепсов. Кажется, словно сейчас подскочит на мягких перинах, поправит свою ночную, мокрую от холодного пота рубашку, откинет с глаз взмокшую челку и пойдет попросит одну из слуг приготовить чай, а в столовой встретит Мишу, который собрался на охоту вместе с друзьями семьи. Вот только старинный особняк давно разрушен временем и бесчисленными войнами, а все его приближенные, друзья и даже семья — мертвы, как и сам Дима. Почему то именно сейчас, стоя посреди людной улицы с разъезжающими во все стороны машинами и шумными прохожими приходит осознание — он мертв. Окончательно и бесповоротно мертв. Да, чисто теоретически можно взять себе какую-нибудь физическую оболочку, пусть даже иллюзорную для обычных людей и камер, но… его настоящее тело уже даже в чертовой земле не гниет, прах рассеян по ветру, а кости разрушились и раскрошились. — До чего докатился, — шепчет сам для себя, потому что больше не с кем даже поговорить. А безумно хочется. Хочется подойти к любому прохожему и начать ему рассказывать обо всем подряд, а том, что накопилось в душе и о своих чувствах тоже. А в общем, что ему мешает? Он застывает на месте, нижнюю губу прокусывает до крови и начинает внимательнее присматриваться к спешащим людям. Вот только не все они такие. В глаза сразу же бросается девочка, лет четырнадцати может, ничем не выделяющаяся, кроме прогулочной походки и широкой улыбки на загоревшем лице. — Да нет, Дим, ты не настолько, — сам себя обрывает, потому что придумать можно лишь нелестные высказывания. как раз таки он то настолько, раз уж сам с собой уже разговаривает и к какой-то девочке идти собирается. А с другой стороны, почему бы и нет? Хуже от этого точно никому не станет. Он смотрит задумчиво на нее и ноги сами несут его через дорогу. — Ладно, привет, — здоровается чисто из вежливости, понимая, что ответа не дождется — Ну, в общем, я поговорю тут с тобой, хорошо? Это же лучше чем болтать сам с собой, да? *** — Саш, Сашенька, я тебе отвечаю, — Олег елозит на диване беспокойно, сглатывает чуть нервно — Его найти надо и как можно скорее. Саша на брата глаз не поднимает, все еще стыдится и жалеет о своем поступке — Не чувствую ничего плохого, — врет нагло, ведь с самого утра кошки на душе скребут, заставляя вздрагивать и оглядываться периодически. Олег смотрит недоверчиво, хмыкает, но все же уступает перед чужим опытом — Раз уж ты уверен, — тянет недовольно. Он то знает, что Дима на раз два приключения находит и вляпаться во все может. — Уверен я, уверен, — Саша все-таки решается, в глаза серые смотрит, кончик носа запястьем трет непроизвольно — Что с ним будет-то? Не умрет же. Олег улыбку сдержать не может, даже не пытается — А если все-таки умрет? Саша щурится довольно в ответ — Из-под земли достанем, — переглядываются и смеются одновременно. — Пошли приготовим чего? Мама вроде пирог хотела — и в сторону кухни идет, оставляя Олега часто моргать от резкой смены темы — Ай да! Давай, у кого вкуснее? — с дивана подрывается и за братом следует. — Конечно у меня, мелкий — Саша на чужое возмущением лишь отмахивается и начинает доставать нужные продукты из холодильника. Все у них будет хорошо, в этом он уверен.