Только между нами

***

— Дань Хэн. Келус давно принял одну простую вещь, которая стала для него вторым дыханием: настолько вошла в привычку, что даже стала им незамеченной. По правде говоря, это никогда не было оговорено между ними — не было сказано даже ни единого слова и не брошено ни одного холодного взгляда льдистых глаз, молчаливо приказывающих молчать. Дань Хэн не говорил: Ты не спрашиваешь о моем самочувствии. Ты не спрашиваешь о том, что я видел. Ты не говоришь об этом никому. И Келус молчал, позволяя себе лишь одно: — Дань Хэн, — шепот, сорвавшийся с его губ, потонул в чужом плече судорожным, мокрым выдохом, оставившем очередное влажное пятно на темной футболке. Дыхание тяжелело, вдохи и выдохи вырывались из его открытого рта, обжигая до появления на чужой коже сладостных мурашек, которые он слепо пытался ухватить губами, но лишь сильнее зарывался холодным кончиком носа в острые ключицы. Его задрожавшие пальцы вцепились во взмокший затылок, натягивая в кулак черные пряди волос у самых корней — резкий укус чуть ниже уха и рука, проникшая под нижнее белье, мгновенно обернулась сухостью мозолей прошедших битв вокруг члена, потирая уздечку большим пальцем, собирая с нее белесые следы. Теснее прижавшись ходящей ходуном грудью к другой, — Стелларон, мощными толчками перекачивающий золотую кровь в человеческом сосуде, уступал место перед силой всполошено стучащего сердца напротив — Келус качнул бедрами вперед и вжался болезненным возбуждением в чужой пока что скрытый под одеждой пах, прикусывая зубами ткань на плече. Челюсть свело болезненно прекрасной болью, — футболка под зубами громко затрещала, прерывая ночную тишину, но он сжал челюсть лишь сильнее — когда широкая ладонь, кольцом сжавшая основание чуть выше яиц, резко поднялась и опустилась вниз несколько раз подряд, вызывая легкое трепетное раздражение тонкой кожи ствола. Выделившаяся из головки смазка, которую рука распределяла по всему члену, казалось, лишь сильнее нагревала его до граничащей с болью чувствительности, но он уже давно знал все желания и пределы Келуса, которые сейчас далеко не были нарушены. Дань Хэн единственный знал, как довести его тело до взрыва сверхновой точно так же, как Келус один единственный знал о его самой ненавистной слабости. — Дань… — чуть приподнявшись на колени, стоило сладкой судороге особенно сильно пронзить его волной яркого возбуждения, Келус зашипел, когда рука обхватила его вокруг талии, не давая упасть, из-за чего он прижался стволом к твердому прессу и машинально потерся об него, чувствуя упирающуюся в штаны чужую головку. Зубы, оставившие медленно наливающийся краснотой след на бледной коже покрытой потом шеи, слегка прикусив его за подбородок, приподняли голову, вынудив запрокинуть ее назад и открыть взору острое адамово яблоко. Тихий стон Келуса утонул в мгле комнаты охранника звездного экспресса, чьи пассажиры давным-давно спали, видя самые сладкие сны. Сны, которые не были кошмарами. Сны, которые не хотелось забывать. Сны, где не существовало реальности, в которой один хотел спасти, а другой не хотел спасаться. — Тише, — прошептал Дань Хэн, губами коснувшись его кадыка и проведя сверху вниз по нему дорожку мелких поцелуев, оставляющих на коже фантомные касания ледяного пламени. Оттянув резинку трусов в сторону у костей таза, он медленно спустил их до самых колен — без слов понимая, Келус, оставшись в одной ночной футболке, отбросил их куда-то в сторону и тут же обхватил объятием из рук чужую шею, пачкая белесыми пятнами чужую ткань. Безгранично яркая тьма космоса за окнами звездного экспресса гудела, выла неизвестностью бездны, забирая за собой в бескрайние просторы ночные кошмары обещанной мести, не единожды услышанные Первопроходцем. Будучи тем, кто невольно открыл запретную тайну одного из пассажиров поезда, прорывающегося сквозь полотна вселенных, Келус в прошлом еще не имел понятия, что спустя множество времени холодных молчаний и оглушенного равнодушной тишиной «я знаю, что не имею право влезать в это, но разве я могу так просто оставить того, кто мне небезразличен?», станет для кого-то утешением. Поначалу перед ним без слов закрывали дверь, едва он открывал было рот при виде стоявшего Дань Хэна со взмокшими прядями челки и ставшим еще более пустым взглядом голубых глаз. После, видимо, в конец устав от постоянной попытки вторжения не только в свою комнату, но и в собственную жизнь, Дань Хэн, прикрыв глаза и вздохнув, просто отходил в сторону, пропуская в комнату, а сам ложился обратно в кровать, отворачиваясь спиной. Келус топтался у входа еще какое-то бесполезное время, прежде чем плюнуть на все и, зайдя, погрузиться в ночную тьму, захлопывая за собой дверь. И он не сдался, а шел до самого конца. Их встречи всегда были наполнены молчанием. Дань Хэн не говорил, а Келус не спрашивал — лишь приносил с молчаливого согласия с собой подушку и ложился на чужой диван, каждый раз желая спокойной ночи и нарочно игнорируя чужую приподнятую бровь. Первым словом, сказанным Дань Хэном после двух недель «я посплю тут у тебя, ты ведь не против?» и холодного взгляда «что угодно, но не смей что-либо спрашивать», было его имя. — Келус, — коснувшиеся покрасневшей мочки уха губы с ледяным выдохом вызвали толпу мурашек, осевших возбужденной тяжестью в члене, чья появляющаяся из уздечки смазка испачкала измятые простыни под Келусом, стоявшим на коленях с задранной футболкой и поднятыми кверху бедрами — его плавно выгнутая спина под силой легшей около основания позвоночника руки прогнулась еще ниже, из-за чего, припадая животом к кровати, Келус оставил на простыне очередное пятно высыхающей спермы. Несколько холодных, влажных пальцев с громким хлюпом проникли еще глубже, раздвигая в стороны горячие стенки, раскрывая его как можно шире. Умелые и ставшие привычными движения практически каждый раз, расширяя мышцы ануса, попадали по простате, с давлением потирая ее шершавыми подушечками и собирая обратно вовнутрь вытекающую по бедрам смазку. — Я почти… — не договорив с прерывистым вдохом, Келус больно прикусил нижнюю губу, когда основание члена сжали, не давая раньше времени кончить, но, словно желая молчаливо извиниться, губы с иррациональной осторожностью, практически неловкостью поцеловали мокрый от пота затылок. — Я знаю, — едва слышимо донеслось до уха, в котором бешено стучал сходящий с ума пульс. — Все в порядке. Когда пальцы внезапно с хлюпом исчезли, оставляя его странно пустым, он затаил дыхание, прежде чем ощутил, как головка члена Дань Хэна, растягивая дырочку, проталкивается внутрь короткими толчками, пока стенки жадно обхватывают пульсирующий ствол, казалось, чувствуя каждую выделяющуюся венку. — Звезды!. — не выдержав, тихо шипит он, и охает, когда одним толчком в него проникают до конца, в разгоряченной тишине слишком звонко ударившись яйцами об его бедра. Локти начинает сводить приятной болью от одного положения, а стенки мышц машинально сжиматься вокруг чужого возбуждения, вынуждая головку проехать чуть ниже прямо по сладостному месту. Если бросить затуманенный взгляд в сторону окна звездного экспресса, можно увидеть, как мгла вселенной, поглощенная зрелищем двух слившихся воедино тел, наливается тьмой и словно радостно хохочет. Накрыв его спину грудью, Дань Хэн, нависнув над ним, упирается руками по обеим сторонам от его головы — на его руках проступают натренированные мышцы и дорожки вен, а дыхание прерывистое, горячее, будто в легких было недостаточно воздуха. Как будто ему приснился кошмар. Но здесь была она — реальность — и запах секса, окутавший их тяжестью не озвученных чувств и признаний. Келус, резко подмяв под себя сбитые простыни, с силой прикусил ребро ладони, стараясь не издать ни звука — Дань Хэн, проведя кончиком носа невидимую линию от самого загривка до выемки у плеча, начинает размашисто двигаться, и практически каждый раз, раздвигая стенки, безошибочно попадает по простате. Келусу хочется уткнуться в простыни, выть во весь голос и спросить никогда не сказанное, такое простое и такое сложное «ты в порядке?», но он позволяет себе лишь глубоко и часто дышать, потонув в наслаждении и в человеке, который был больше, чем «небезразличен». Дань Хэну хочется говорить, произнести каждое «я никогда не буду в порядке после того, что сделал», но позволяет себе он лишь накрыть чужие руки своими собственными и проникнуть сквозь длинные пальцы, крепко прижимая к себе. Это были они — Первопроходец, сосуд с самым опасным и неизведанным оружием внутри, и охранник звездного экспресса — человек, чье прошлое преследует его по пятам и обещает убить. Это было только между ними. Первым словом, сказанным Дань Хэном после пробуждения от кошмаров, было одно единственное имя. А первое, что было Келусом отвечено, стало: — Я здесь.

***