Не целуй в глаза

— Я, на самом деле, психологов всю жизнь боялся. Был один такой случай у меня… В девятом классе пошли мед осмотр проходить всей параллелью. Зима, утро, холодно. Спать хочу — с ума сойти можно. Да и врачей не переношу, сразу трястись начинаю, только белый халат увижу. Ну, приехали мы в поликлинику, народу тьма, все толкаются, орут. Классуха на нас тоже давай орать, мол, все побыстрее, потом еще на уроки возвращаться… Ну, разделились, девочки в одну сторону, пацаны в другую. Обошли окулиста, ЛОРа, кто там еще был, не вспомню уже. И вот, значит, кабинет психолога. Говорят, заходите по одному. Я захожу. А в голове — вата. Думаю, как бы побыстрее отсюда слинять да и домой завалиться спать. Ну, захожу. Она мне как лампу в лицо направит, говорит: «Садись». Я сел. Она смотрит, злющая, брови карандашом черным нарисованы, смотреть страшно. Начала вопросы задавать, как дела, как настроение, с кем живу, есть ли друзья… Ну, я киваю, отвечаю. И тут она выдает. Говорит мне, мол: «Ты к карме как относишься?» Я вот так на нее вылупился, думаю, дурная она, что ли? У меня со слухом-то проблем нет, меня вот только что проверили… Ну, я и отвечаю, мол, фигня это все, я в это не верю. У нее вот так вот брови наверх и полезли, представляете? Она ручку отбрасывает, орать начинает: «Да что это такое, что за парни пошли, что значит не веришь?!» А я подскочил, начал руками махать, кричу, что это ерунда недоказанная и людям только жить мешает. Она там совсем чуть в обморок не свалилась. Стала кричать, требовать классную мою. Ну, она прибежала, руки в боки, на меня смотрит так исподлобья, понятно было, что матери уже хотела звонить… Психологичка, значит, за сердце хватается, чуть не с пеной у рта кричит: «Вы посмотрите, кто у вас в классе учится! Изменник Родины! Он в армию не хочет!»       Тут уж я присел обратно. Спрашиваю, какая армия? О чем она? А, оказывается, эта дура спросила у меня, как я к армии отношусь! А я не расслышал! Мне там что-то в карточку написали, переглянулись они с классухой, а я стою, как дурак, уши от стыда красные, лепечу что-то… Галина Ивановна меня под локоть из кабинета вывела и как давай смеяться… У нее истерика началась, потом еще долго всем в учительской рассказывала, что Шастун, ну, то есть я, в армию идти не хочет, не верит он в нее, это все не доказано…       Под конец истории Антон уже смеялся вовсю, хлопая себя по коленям. Его смех был таким заразительным, что Арсений не удержался, и тоже прыснул. А к концу третьей истории просто уже готов был валяться от смеха, жаль, положение не позволяло. Кофе уже давно остыл, но еще приятно горчил на языке, а шутки нового знакомого взбодрили лучше кофеина. — Ну ты даешь! В армию не верю! — Арсений засмеялся, утирая слезы, — с ума сойти! — Ага, а я еще так важно, думаю, ну, нашли дурака, про карму спрашивать! Потом еще про карты спросят и знак зодиака, вот тебе и психолог!       Час пролетел незаметно. Антон сыпал историями и шутками, перекладывая стаканчик кофе из одной руки в другую. Он так обрадовался, когда Арсений вернулся на этаж, что не сразу нашел, что сказать. Пролепетал слова благодарности, хотел даже отдать деньги за кофе, но Арсений его остановил. Это был лучший час в его жизни за последние месяцы. Оказывается, он еще мог смеяться, сидя в мрачном коридоре в окружении грязно-синих стен, представлять себе долговязого школьника, который не верит в армию. — Если честно, почти десять лет прошло, а в армию я так и не поверил. Бегаю вот, на военный билет коплю. А Вы служили? — Да, служил, — кивнул Арсений, поворачиваясь к Антону, — но тоже не поверил.       Они на минуту замолчали. Арсений допил последний глоток кофе, слизывая с губы молочной привкус. Новый знакомый прищурился. — Признавайтесь, я Вас утомил. — Ни капельки! Теперь каждый раз, как услышу слово карма, буду вспоминать твою историю и умирать от смеха. — Я просто решил, что раз мы тут сидим вместе… Надо как-то скрасить время, — юноша почесал скулу, — меня иногда заносит. Вы останавливайте меня, а то знаете, у меня таких историй… Я как-то один раз… — Арс?       Арсений поднял голову и встретился глазами с Катей. Жена стояла в дверях кабинета и была явно недовольна. Она цокнула языком и быстро направилась к лестнице. — Катя, подожди, — Арсений подскочил, сминая стаканчик в руках, быстро обернулся на Антона, — мне пора, всего доброго, — и устремился за женой. — Какого хера ты тут делаешь? — Арсений поймал жену только на первом этаже, она на ходу пыталась попасть руками в рукава куртки, — я же сказала, что не надо меня ждать! — Я случайно. — И что за хрен с тобой? Вы там меня обсуждали? — Катя смотрела зло, руки у нее мелко подрагивали. Арсений попытался ее обнять, но Катя вывернулась. — Господи, нет, конечно, нет. Это просто парень, он ходит к психологу сразу после тебя. Мы разговорились и… — Знаю я твои разговоры, — Катя в раздражении махнула рукой, — теперь он решит, будто я сама не могу и шагу никуда ступить! — А тебя волнует, что он думает? — Арсений развел руками. Им пришлось посторониться, чтобы пропустить полную женщину к лестнице, и Катя так сильно закатила глаза, что Арсений испугался, что зрачки не вернутся обратно, — Катя, это глупо. Мы поговорили всего лишь час, и…       «Поговорили так, как разговаривали с тобой в самом начале отношений, когда мы оба были юны, неопытны и не знали, в какую разруху превратится наш брак. Я смеялся впервые за последние несколько месяцев, Катя. И ты тут совсем не причем» — Ладно. Отвези меня тогда в торговый центр. — Зачем? — У нашей дочери день рождения через месяц. Ты забыл? — Катя всхлипнула, картинно утерла нос. — Не забыл, — Арсений убрал руки в карманы, оглянулся на лестницу, будто кого-то там искал глазами, — поехали, но у нас немного времени, мне нужно на работу.       Катя ничего не сказала.

***

      Рабочая неделя снова пролетела незаметно. На курсовую к Арсению записалась Лиза, тихая, скромная студентка, которую он даже не замечал на своих парах, до того она была невзрачная. Маленького роста, худая, как девочка-подросток, с длинными светлыми волосами и огромными грустными глазами. В пятницу она подошла к Арсению после занятия и молча положила на стол книгу. — Что это? — Я хочу писать курсовую у Вас, Арсений Сергеевич. По «Тихому Дону».       Арсений тихо застонал. Вот уж принесла нелегкая! Из всех произведений классической литературы Арсений больше всех ненавидел Шолохова и его роман-эпопею. В школьные и студенческие годы он едва пробрался через это болото абьюзивных любовных отношений и описаний войны, неужели ему снова придется столкнуться с этим текстом? — Я сама все сделаю, — Лиза говорила так тихо, что Арсению приходилось напрягать слух, чтобы понять, что она говорит, — я бы хотела написать работу-опровержение. — Опровержение? — Арсений поправил очки на носу, полистал мягкий томик. — О том, что эта книга вовсе не о любви. Ни между Григорием и Натальей, ни между ним и Аксиньей никогда не было любви. И такие книги, такие истории — это пропаганда нездоровых отношений. Это все, что угодно, только не любовь. — Смело, — Арсений посмотрел на Лизу, девушка отвела глаза. Понятно, еще одна влюбленная студентка, решила удивить преподавателя нетипичным подходом к делу, — хорошо. Попробуем. К следующей неделе предоставь мне тогда план работы, как бы ты хотела видеть свою курсовую. И скинь мне на почту, — Арсений быстро написал на клочке бумаги адрес, протянул девушке. Она засияла, — но все будет зависеть от тебя. — Спасибо, спасибо Вам большое! Я Вас не подведу!       Арсений коротко кивнул, выбрался из-за стола и вышел из аудитории. Он чувствовал, как Лиза смотрела ему вслед.

***

      Все эти дни Арсений провел в делах. Собрания, совещания, конференции, лекции, пары… А возвращаясь домой, он готовил праздник для дочери, потому что у Кати хватило сил только купить подарки. — Я хочу, чтобы был аниматор. — Да какой аниматор! Чужого человека в дом звать? Это все шарлатаны! — кричала теща из кухни, пытаясь перекричать Андрея Малахова, — они такие деньги сдерут, мало не покажется! — Папа, папа, смотли, я иглаю в самолет!       В гостиную влетела Вася в оранжевом платье. Арсений не мог сдержать улыбки. Господи, почему улыбка и смех стали такими редкими вещами в его жизни? Он отложил рабочий блокнот, куда записывал все дела, связанные с предстоящим днем рождения и подхватил дочь на руки. — А вот самолет готовится взлетать… Три, два… — Ты дурак совсем? Поставь ребенка на пол! Ее же может стошнить! — Валентина Петровна подлетела к Арсению с горячим полотенцем в руках. — Ба, мы играем! Пап, ну поклути, поклути еще! — Вот стошнит ее, убирать ты будешь! — женщина погрозила пальцем Арсению, и он едва сдержался, чтобы не высказать все, что он думает о ее совковых методах воспитания. Он осторожно покрутил дочь, потом поставил обратно. Она обхватила его ногу. — Пап, пап, я соскутилась! — И я, милая моя. У кого-то ведь скоро день рождения, да? Кто станет совсем взрослой? — Я? — Вася ткнула в себя пальцем, — а сто ты мне подались? — Море подарков! — засмеялся Арсений, снова притягивая дочь к себе. Если бы не она, он бы уже собрал вещи, ушел из дома… И что бы он делал? Ну, допустим, пару дней бы он смог бы перекантоваться у Димки, было такое уже, проходили… Он в доме Позовых как родной, к нему можно прийти без слов и молча пробухать на кухне до утра. А Катю бы он все равно оставил не одну, а с матерью, ее бы Валентина Петровна быстро на ноги поставила, похлеще любого психолога. Может, все-таки…       Но дочка залезла на диван, пристроилась под боком Арсения, сладко засопела. У мужчины заныло сердце. Все, все, ради чего он терпит тещу дома, поведение Кати, все только ради этой малышки.       На кухне продолжал орать телевизор, Катя заперлась в ванной комнате, теща гремела кастрюлями и сковородами. Арсений чувствовал себя чужим у себя в квартире.       Всю жизнь он пытался заслужить одобрения. Сначала у родителей, потом у учителей, у педагогов в музыкальной школе, у друзей, у… У всех, в общем. Он для всех хотел быть хорошим, правильным, нужным, но никто не заботился о его чувствах по-настоящему. Да и кто бы это стал делать? Суровый отец военный, который держал весь дом в страхе? Бесхребетная мать, которая выдыхала только тогда, когда отец уезжал на охоту? Или, может быть, учительница музыки, которая ставила в угол за любую оплошность, за любую неправильно сыгранную ноту? Кому хоть когда-нибудь было дело до его чувств? Оглядываясь назад, Арсений понимал, что на самом деле его чувства волновали только одного человека, но его уже давно нет в его жизни, а есть только красивая картинка семейного благополучия и ужасная боль в груди, которая так и не прошла.