Не целуй в глаза

      Квартира встретила Антона удушающей тишиной и спокойствием. Он уже давно привык к одиночеству, но почему-то именно после психолога оно начинало давить на него сильнее. Он бросил рюкзак на пол в прихожей, неспешно вымыл руки (методично и ровно семь раз), а потом прошел в комнату, где все было идеально убрано.       Он готовился. Он убирался.       В воздухе еще витал слабый запах моющего средства. Синтетический лимон, от которого приятно свербило в носу. Когда Антону становилось особенно плохо, он начинал убираться в квартире. Мыл окна, стирал шторы, драил ванную.       У Антона всегда была идеальная чистота.       Ему часто было плохо.       Не снимая уличной одежды, он подошел к окну и выглянул на улицу. Погода стояла отличная, светило осеннее солнце, красиво отражаясь в доме напротив. Он жил на пятом этаже, поэтому часто усаживался на подоконнике и смотрел вниз, на прохожих. На первом этаже дома была булочная, аптека и овощная лавка. Под его окнами ходило много людей, и Антону нравилось сидеть и смотреть за ними, придумывать им истории и новые жизни. Такие задания часто давали в театральных вузах.       Антон все еще тешил себя надеждой, что однажды сможет туда поступить.       Вот и сейчас он забрался на подоконник (прямо как в 2011, не хватало только футболки с надписью «ай лав нью-йорк», достал блокнот в обложке на пружинке и начал зарисовывать прохожих. Это задание развивало внимательность и наблюдательность.       А еще создавалось ощущение, что он не настолько одинок.       Раньше он снимал эту квартиру с одногруппником. Они жили душа в душу все четыре года, пока Антон нехотя учился (каждый май он садился на электричку и ехал в Москву, подавать документы в театральные университеты), но год назад Илья узнал правду и съехал. — Конченный, ебаный пидорас, — кричал Илья, собирая вещи, пока Антон пытался ему объяснить, что его ориентация никак не влияет на их совместное проживание. — Ага, не влияет! — Илья схватил чемодан, стал кидать туда джинсы и футболки, — я думал, ты нормальный парень! А ты… — А что я? — Да как я могу дальше жить с тобой? А если ты это… Ну, приставать ко мне начнешь? — Илья, широкоплечий спортсмен, одногруппник Антона в прошлом, встал в боевую стойку. — Если бы я хотел, я бы начал приставать раньше, — спокойно ответил Антон, но у самого все побелело перед глазами. Он думал, что подобные разговоры в прошлом. Что с возрастом от него все отстанут. Неужели нет? — То есть ты еще думал об этом?! Ебаный педик, даже не смей подходить ко мне, — закричал Илья, резко хватая чемодан. Он ни на секунду не поворачивался к Антону спиной, — да если бы я знал… — Мы же дружили, — тихо сказал Антон, делая робкий шаг к Илье, но он замахал руками, отодвигаясь к своей кровати, будто от прокаженного. — Я с такими как ты даже срать рядом не сяду! Ну Антоха, ебать колотить, как так? Столько баб кругом, вся группа бабская, а ты из этих? Ты че, сюда мужиков приводил трахаться, пока я на тренировках был?!       Антон молча пожал плечами и отошел к окну. Он уставился вниз, думая о том, как было бы забавно выпасть из окна, прямо на палатку с овощами. Прямо на огурцы, чтобы для комичности. — Ебануться, — сказал Илья.       И на следующий день съехал.       Снимать одному квартиру в центре города стало накладно, но Антон к ней привык. Ему нравилась уютная двухкомнатная квартира с тихими приветливыми соседями, нравилось, что рядом были все нужные магазины, остановка и до вокзала можно было добраться за десять минут. Пришлось, конечно, урезать свои расходы, но перебиваться Антон научился еще в детстве.       Тогда ему не хватало внимания, теперь еще и денег.       Через два дня Антон узнал, что Илья заблокировал его во всех соц сетях.       «Скажи спасибо, что рожу не набил, а то как бы ты с таким рылом в театральное поступал, не хватало тебе только сломанного носа. Итак вон уши торчат, как у Чебурашки, сломанный нос точно бы картину не улучшил», — думал Антон, по вечерам возвращаясь в опустевшую квартиру.       Он начал скучать по Илье.       Они никогда не были друзьями, но за четыре года совместной жизни стали близки. По вечерам они иногда вместе смотрели фильмы под пиво и чипсы, иногда могли сходить в бар или встретиться с другими знакомыми. Илья был культоргом их факультета, у него было много знакомых, с которыми он знакомил и Антона. А еще у Ильи было много девушек, которых он часто приводил к ним домой и, не стесняясь Антона, занимался с ними сексом.       Антон не возражал. Сам он никого не водил к себе.       У него были одни единственные отношения, которые длились два года, с первого по третий курс, и скрывать их от Ильи было сложно. А еще эти отношения послужили причиной всех его психологических проблем, вплоть до триггеров и мыслей о самоубийстве.       Ладно, это были просто мысли.       После этого Антон завязал с парнями, отношениями и сексом. Иногда он скачивал приложения для знакомств, листал пару анкет, получал несколько сообщений незамысловатого характера и фотографий членов, и удалял.       Ему хватило.       Сначала он пытался справиться своими силами. Бухал вместе с Ильей, прогуливал пары, ездил на прослушивания в Москву. Начал курить. Олин раз напился до алкогольной комы. Еще один раз — закинулся таблетками, но быстро выблевал все обратно, а Илье сказал, что отравился. Его сосед даже не догадывался, какая драма все это время разворачивалась в душе Антона. Антон и сам перестал понимать.       Потом он все же обратился к психологу. Стало легче, но не надолго. Потребовалось брать еще больше заказов на работе, чтобы денег хватало на сеансы. Жизнь превратилась в ужасную рутину. Все свободное время Антон работал, друзья и знакомые отдалились. Антон думал, что Илья мог приложить к этому руку.       Он не обижался. Он привык.       Иногда звонила мать. Спрашивала, как у него дела, а после быстро бросала трубку, когда слышала, что домой возвращался Саша. Отчим был тем еще мудаком, от одного только упоминания его имени Антона начинало трясти. Он залезал на подоконник, как в детстве, и представлял, что будет, если он покончит с собой.       На самом деле, он никогда не хотел покончить с собой по-настоящему. Словно в театре, он играл в эти мысли. Театр — единственное, что его еще спасало. Все свободные деньги он тратил на билеты. Когда была возможность, ездил в Москву и Питер, чтобы посмотреть новые постановки. Только в театре он мог быть сразу всем и никем, но самое главное, он там мог не быть собой.       Театр манил Антона с детства. Но мечта так и оставалась мечтой. С каждым годом надежда на поступление отходила все дальше и дальше. У него и изначально было немного шансов. «Не форматная внешность», «Слишком высокий», «И кого Вы сможете сыграть? Вы же понимаете, что с таким типажом Вам будет сложно?» «Извините, на этот курс требуются герои, а не комедийные персонажи». Возраст тоже уже становился проблемой, двадцать три — это вам не восемнадцать. Каждый год толпы школьников едут покорять столицу, чтобы в будущем стать вторым Безруковым.       У Антона никогда не было шансов, однако он старался.       Потому что это единственное, что еще оставалось у него в жизни.       Антон снова выглянул в окно. Из аптеки вышла девушка-подросток, что-то быстро пряча в синий рюкзак. Он перевернул страницу и записал:       «Девушка, хрупкая осанка, отросшие корни волос, большой рюкзак, будто горб, тянул ее вниз. Наверное, купила тест на беременность. Дома ее ждет скандал, потому что ее парень сбежит, как только узнает об этой новости».       Антон зажал колпачок от ручки зубами. Задумчиво полистал страницы. Все люди, записанные, законсервированные в буквы, показались разом одинаковыми и пресными.       И зачем он это делает?       Потому что только эти люди и были в его окружении.       Антон подставил лицо солнцу, прислушался к шуму машин, обрывкам разговоров людей под окнами. Он вспомнил мужчину из очереди в больнице, Арсения. За последние три понедельника они успели немного пообщаться. Даже с коллегами по работе Антон так легко не находил общего языка. Потому что там уже знали, что Антон — с придурью (слова директора), а перед новым человеком можно было надеть маску и притвориться, что у него все нормально. Кажется, Арсений даже в это поверил. Пусть хоть один человек будет считать Антона нормальным, пожалуйста, разве он так много просит?       Пожалуйста, почему я не могу стать нормальным, блять, пожалуйста, я больше не вывожу нахуй эту жизнь.       Антон начал приходить в больницу на час раньше, чтобы пообщаться с Арсением. Интересно, он уже понял, что Антон — ебанутый? Наверное да, потому что сам он нормальный. Взрослый, работает на нормальной работе, а не в сраной доставке, у него жена и он адекватный.       Конечно, это ведь не он ходит к психологу.       Антон открыл новую страницу в блокноте и жирно написал на ней:       «У него блядские синие глаза, которые я сразу приметил. Таких глаз у нормальных людей не бывает. Он щурится, хотя носит очки. Возможно, он не такой уж и хороший. Может быть, он ненавидит детей или животных. Может быть, он уже понял, что я тронутый и скоро даст мне в рожу.       Такие, как он, как раз бьют очень больно, это я уже уяснил».       После этого Антон бросил блокнот, переполз с подоконника на кровать и включил музыку на раздолбанном айфоне. В наушниках запел Макаревич.       «В душе я настоящий дед», — подумал Антон, глядя на тени на потолке.       Ему было очень тошно.       Ему не хватало Ильи.       Или хотя бы Арсения. Вот он уж точно не знает при кризис личности, про гребанное одиночество и ненормальность.       Макаревич продолжал петь. Каждая строчка била по Антону, оставляя синяки.       «Но верил я, не все еще пропало, Пока не меркнет свет, пока горит свеча»       Антон почувствовал, что плачет.       Типичный понедельник после психолога, ничего нового.