Спаси меня, убей меня

— Ну же, кричи. Ругайся! Чего молчишь? — Арсения разрывало. Арсения раздражала тишина. Арсений наконец-то сорвался, дав волю своим чувствам. — Мои игрушки всегда следуют моему желанию, котёнок. Антон ненавидел эту самоуверенность. Антон хотел ударить, врезать так, чтобы оставить синяк, чтобы губы покрылись кровавыми разводами, чтобы Арсений понял, что он не принадлежит ему. Но разве это так? — Ты можешь молчать, сколько твоей душе угодно, но я с тебя больше глаз не спущу, — и Антону хотелось спросить, почему? Почему он? Почему из всех людей Дьявол выбрал его? Но он молчал, лишь сильнее сжав челюсть, выражая полное отвращение — он мог позвонить в полицию. Мог даже засудить мужчину за подобные выходки, только вот он сам был виноват в случившемся — он не обозначил границы, когда того требовала ситуация. Не стоило давать какую-либо надежду бешенному зверю, ведь, выбрав себе жертву, его инстинкты берут над ним верх, делая его неуязвимым. Наручники больно впивались в кожу на запястье, и парень зашипел, не смея отворачиваться от мужчины. Он был пойман в капкан надежды, связан нитями обещания — его воля была подавлена. Такая мерзкая воля к одиночеству. Мужчина напротив имел власть, за его плечом стоял сам Сатана, хищно улыбаясь, насмехаясь над простыми смертными. Арсений не знал поражения. Арсений никогда не был фигуркой в этой игре — он создатель этой шахматной доски, знающий все шаги врага наперёд. Создателя не победить. Арсений никогда не боялся игры. Но чего-то он боялся. Что-то его пугало настолько, что он оскалил клыки, грозно сверкая яростью. Ради чего-то он был готов пожертвовать всеми фигурками. Что-то пугало его так сильно, что он поддался безумию, следуя за собственной властью — этот танец был на пламени огня, который он сам и разжёг. Рука на талии Антона сильнее сжалась, притягивая ещё ближе и заставляя парня свободной рукой упереться в грудь Арсения, сохраняя хоть какую-то иллюзию пространства. Мужчину это забавляло. Смешило до глубины души. Никто не смел сбегать от хищника. Антон порывисто выдохнул, сглатывая слюну и сильнее сжимая губы. Большими глазами он смотрел на адвоката, ощущая себя мелочным перед ним. Никчёмным. Мусором. — Какой пугливый котёнок, однако, — прозвучало надменно. Тяжёлый взгляд скользнул по оголённой шее шатена, и Арсений добавил. — Может, всё-таки купить тебе ошейник? Сигарета выскользнула из скованной руки, и младший недовольно покосился вниз, куда упал окурок. Арсений кровожадно улыбнулся, его настроение в миг поднялось, и в голове Антона пробежала мысль, что Питер сегодня сгорит. Потому что никто не смеет дразнить Дьявола, когда у того в руках есть то, за что он готов умереть. Антон хотел понять, за что так цеплялся Арсений. Но также он не желал оставаться, когда пламя огня будет поглощать этот город. Антон мог уехать. Мог покинуть подземелье Дьявола, но единственное место, куда он мог направиться — это пустота. Он не вернётся туда. Никогда. — И ещё, Антон, — пальцы рук мужчины подцепили его подбородок, доминируя, не позволяя вырваться из этой клетки безумства. — Мои игрушки принадлежат лишь мне. У тебя только один хозяин — запомни это. Антон никогда бы не посмел забыть об этом.

***

Сидя на диване рядом с Арсением, Антон то и дело ловил на себе насмешливый взгляд Паши. Парень был уверен, что как только они зайдут в кабинет адвоката, он тут же снимет наручники, не желая вызывать смущение у друга, только вот единственный, кого смущала эта ситуация, это Антон. Павел и глазом не повёл, пряча понимающую улыбку. Похоже, они действительно были близкими друзьями, раз эта ситуация не вызывала никаких вопросов. Антону было скучно. Он внимательно следил за работой адвоката, не пытаясь вникнуть в суть перебираемых бумаг. Порой они с Пашей перекидывались парой слов, из которых шатен так ничего и не понял, и, больше не пытаясь уловить суть их работы, устало улёгся на диване, голову положив на свободные колени Арсения, лицом упираясь ему в живот, и закрывая глаза. Шорох бумаг мгновенно стих, и мужчины с удивлением уставились на младшего. Ни Павел, ни Арсений не ожидали, что Антон так просто ослабит свою бдительность, и если прокурор делал выводы, следуя портрету шатена, который он создал с их встречи, то адвокат застыл в изумлении и непонятных чувствах, понимая, что Антон смирился с ситуацией после всех его слов. Это раздражало. Антон боялся. Боялся так сильно, что без лишних вопросов отдался ему в руки. Он нашёл комфорт в этом поводке, что окутывал его шею. Антон был зависим от других, но прятался за одиночеством. Арсений желал собственноручно порвать этот ошейник, разорвав всё то, к чему привык парень. — Он вымотан. Что ты с ним сделал, Арс? — и в голосе друга был слышен упрёк, заставляющий Арсения нахмуриться, сжав губы в тонкую линию. Он был виновен — он не отрицал. Но и предвидеть подобное он не мог. — Всего лишь оберегаю, — он действительно в это верил, но скептический взгляд Паши дал понять, что только он и верил в свои же слова. — Тогда дай ему знать об этом. — Я уже говорил, что этому не бывать, — резко отдёрнул его Арсений, свободной рукой пройдясь по кудрявым волосам младшего, слушая его тихое сопение. — Я не могу… Не могу его потерять, Паш. Он настоящий. Понимаешь? Павел понимал. Понимал и не смел больше что-либо сказать, потому что Арсений боялся. — Просто убедись, что ты не сделаешь ему больно, пытаясь уберечь от себя самого, — прошептал Павел, не зная о том, что Арсений уже облажался. Окружающие видели в нём хладнокровного адвоката, упивающегося своей властью, готового идти по головам ради своей цели, и это не было фальшью, но и всей правдой нельзя было назвать. Арсений был такой же человек, как и все. Просто ему пришлось создавать себя самому, переступая через нормы морали, ведь сломать тех, у кого есть власть, можно только лишившись человечности. Арсений не был героем. Арсений не был злодеем. Арсений выбрал самопожертвование как принцип. — Я обещал ему, — прошептал, смотря прямо в карие глаза напротив и видя там долю сожаления. Последний раз, когда Арсений дал обещание, он оказался в луже крови, опустошённо смотря на человека, чьё имя больше никогда не прозвучит среди живых.

***

— Что же, обувь можешь оставить тут. Ванная в твоём распоряжении, одежду я тебе одолжу, — будним тоном произнёс Арсений, вешая пальто, что всю дорогу держал в руках, на вешалку. Антон же проводил его движения недоверчивым взглядом, и как только мужчина повернулся к нему лицом, поднял запястье с наручниками, показательно ими трясся и с любопытством спрашивая: — Вы хотите пойти в душ со мной? Арсений на миг застыл, пытаясь осознать только что услышанные слова: это звучало как предложение или издёвка? Взгляд парня не выдавал ничего, кроме интереса, будто действительно ожидая, что мужчина согласится. — Что? — сипло произнёс, чувствуя, как душа уходит в пятки. Мысли не достигали процесса, оставляя Арсения в собственных сомнениях. Рабочий день был долгим. Тяжёлым. Им удалось собрать нужную информацию, найдя новый компромат на «Виас Групп». Дело двигалось, вызывая у мужчины всё больше страха, и он вовсе позабыл о парне, к которому до сих пор был прикован наручниками. — Что? — саркастично повторил шатен, скрестив руки на груди. Он сломал своё молчание, а Арсений даже этого не осознал, смотря на него как на восьмое чудо света. Эта сторона адвоката ему нравилась — она была более человечной, позволяла проникнуться сочувствием, ведь, в конце дня, каждый человек засыпает, встречаясь с собственными страхами во сне, как бы ему не удавалось избегать их в жизни. Арсений понимал, что потерял связь с реальностью, когда Антон сделал шаг вперёд, кладя ладонь ему на плечо и, без тени страха вглядываясь в голубые глаза, произнёс: — Если Вы ещё не поняли, я не особо могу передвигаться без Вашего… ведома. И, если Вы только не хотите совместно принять ванну, наручники никак не позволят мне избавиться от Вашего присутствия. Зрачки мужчины сузились в опасном блеске, и Антон мгновенно отскочил от него, не решаясь испытывать судьбу. Арсений перевёл взгляд на запястье, борясь с сомнениями и неуверенностью. Он не хотел отпускать парня. Ему казалось, что стоит упустить того из виду, и он сразу же исчезнет. Арсений глубоко вдохнул, прислушиваясь к разуму — Антон находился в его квартире, и ничто ему не угрожало. — Я уже стал волноваться, куда пропала твоя наглость, — трепет был спрятан за оскалом, опасения — за сарказмом. Точно, он всё ещё носил маску адвоката. — Я отпущу тебя… На сегодня. Антон не спрашивал, что будет завтра. Он выдохнул с облегчением, когда тяжесть с запястья спала, и он наконец-то мог отойти от мужчины, потирая красные полосы на руке и глядя на старшего исподлобья, за чёлкой пряча презрение к чужим словам. — Ванная прямо и налево. Одежду я принесу через пару минут. Там висят чистые полотенца — можешь выбрать любое, — махнул рукой адвокат, разворачиваясь на пятках и направляясь лишь в ему ведомое место. Антон не стал ждать чего-то ещё, взглядом ища указанную дверь, мечтая смыть с себя весь этот безумный день. Арсений не дал ему выбора, сказав, что он привык держать игрушки под рукой. Арсений отнял его свободу, сказав, что игрушки всегда обязаны иметь хозяина. Невидимое клеймо было выжжено на рёбрах, и Антону казалось, что он был не в состоянии сделать вдох без разрешения мужчины. Антона это бесило. Сильно. Он ненавидел это чувство безысходности. Он презирал Арсения за его слова. Он, как щенок, последовал за ним, боясь вновь окунуться в эту пустоту. Потому что в следующий раз он мог не проснуться — Арсений заставлял его смотреть на себя, и в глубинах океана он видел собственное отражение. Он тонул, но Арсений протянул ему свою руку. Сняв свитер и уставившись в зеркало, Антон скривился от отвращения, желая спросить у мужчины, чем его так зацепил этот пустой, до ужаса тусклый взгляд. Даже у покойников цвет радужки ярче, а Антон был жив. Жив в оболочке слизняка, который ждёт, когда его растопчут. Возможно, он надеялся, что этим человеком станет Арсений. Возможно, Антону уже попросту было всё равно. Сколько бы он ни убегал, как далеко он бы не переезжал, ему никогда не избавиться от этого ошейника. Он обречен быть вечным рабом, служащим одиночеству в самом пекле Ада. — Я не умею жить, — исповедь, от которой сердце обливалось кровью. Его не учили, что значит быть человеком — он знал лишь приказы и обязанности. Правила, правила, правила. Стоило совершить ошибку, и за ним следовало наказание. Антон никогда не был ребёнком. — Потому что ты не позволяешь себе этого, — послышалось со стороны, и, резко подняв голову, шатен уставился на тихо зашедшего адвоката, в руках которого была сменная одежда. Аккуратно сложив её на шкаф, мужчина вальяжно бедром опёрся о него, внимательно оглядывая худую талию младшего, болезненно морщась от виднеющихся сквозь кожу рёбер. Его брови сползли вниз, придавая строгости, но Антон вновь ушёл в свои мысли, не ощущая ничего, кроме пустоты. Резкая смена эмоций должна была привести в панику, заставив ощутить волнение от собственного безразличия, исход которого мог стать гибелью. Но голос парня был холодным, окутан мраком и некой обречённостью. — С чего Вы взяли, господин Попов? — презрение. Отвращение. К горлу подкатывала тошнота, но взгляд был холодным. Пустым. — Чувства для слабых! — кричал отец. Он презирал лишь себя. — Иначе ты бы никогда не согласился стать моей зверушкой, — всего несколько слов из уст мужчины, и мыло, лежащее у раковины, полетело прямо в грудь старшего, оставив на его рубашке мокрый след. За ним полетело полотенце, потом второе. Антон захлёбывался в невыплаканных слезах, что сжимали грудную клетку. — Так хотите сделать из меня свою куклу? Ну так вперёд! Ну же! Чего стоите! — духи и крема, стоявшие на тумбочке у зеркала, одним движением полетели на пол, закатываясь по углам. Антон был напуган. Антон запутался. Антон не мог вырваться из этого колеса мыслей, идя по кругу, так и не видя никакого выхода. — Ну же! Где Ваш ошейник? Почему позволяете гулять на свободе? Почему, а?! Почему, блять! Взгляд Антона зацепился за дорогие баночки шампуня, и он потянулся рукой в их сторону, но Арсений в мгновении ока сократил их расстояние, схватив его запястья. Толкнув парня к холодной стене, Арсений навис над ним, сжав его руки над головой. Антон вырывался, пытался пнуть, ногтями зацепиться за чужую кожу. Он кричал, слова сливались в всхлипе, после которого по щекам потекли горячие слёзы. Тихие рыдания превратились в громкий рёв, и Арсений уже не знал, что делать, растерянно удерживая младшего и шепча, казалось, такие бесполезные слова: — Всё хорошо, Антон. Всё будет хорошо. Такая прекрасная ложь, и Антон хотел поверить в неё, но… — Я не хочу больше жить, Арс. Я не хочу чувствовать это всё. Они оба сняли свои маски, но их пугали лица, что смотрели на них в отражении зеркала. Голова Антона упала на плечо мужчины, и парень повис на нём всем своим весом, чувствуя, как последние силы покинули его тело. Арсений медленно отпустил его запястья из захвата, позволив младшему соскользнуть на пол, и, сев напротив, аккуратно обхватил его обеими руками, притягивая в свои объятия. Антон больше не сопротивлялся. Арсений больше не желал подчинить. Всхлипы утихали, но слёзы не прекращались литься по щекам, с подбородка капая на одежду мужчины. — Пошли спать, Антон, — прошептал Арсений после долгой тишины. В таком состоянии парень не был способен ни на что. Утро для него будет тяжелым лишь потому, что он поймёт, каким уязвимым он был перед своим врагом. Враг? Не враг. Друг? Нет. Между ними не было ничего общего. — Сон для слабых, — послышалось в ответ. Ткань рубашки была сжата между пальцами шатена, и Арсению было не жалко — парень цеплялся за него, как за последнее, что держало его на грани этой реальности, и Арсений был готов его удерживать, сколько придётся. — Тогда что для сильных? — Для сильных одиночество, — но как долго человек мог быть один, боясь любого взгляда в его душу? — Тогда почему ты так его боишься? — Арсению нужен был ответ. Нужен до дрожи в костях. Его руки сильнее обвили худую фигуру, заставляя шатена удивлённо взвизгнуть, когда горячие ладони перешли на его шею, обволакивая спину тёплой наволочкой. Антон не мог соображать — Арсений отнял у него эту возможность, и всё, что он мог, это печально улыбнуться, устало прикрыв веки, после чего тихо произнёс, надеясь, что мужчина его услышит: — Я не говорил, что я сильный. Горячие губы коснулись его лба, и в голове у Антона промелькнуло некое чувство дежавю, но оно исчезло в темноте, окутавшей последние отголоски сознания. — Пора бы тебе прекращать вот так засыпать…

***

Раздражающий звук звонка над ухом заставил парня недовольно простонать в подушку, вытягивая руку из-под одеяла и забирая телефон, лежащий неподалеку на тумбочке. — Чего? — голос хриплый ото сна, глаза липкие от слёз, и резкое осознание прошедшего вечера заставило подпрыгнуть на месте, садясь на двухместной кровати и озираясь по сторонам. Остатки сна сразу же покинули его рассудок, оставляя место осознанию того, что он находился не у себя дома. Он спал в чужой кровати, не помня, как в ней оказался. — Как грубо, Тоша. Мог бы быть хоть чуточку приветливее со своей девушкой, — знакомый голос заставил шатена вытянуть лицо в недовольстве, рукой прикрывая глаза, будто это могло спрятать от назойливости собеседника. — Я думал, мы уже выяснили, что я больше не хочу иметь с тобой ничего общего, — сухо, не давая надежды на эмоции. Ирина умела играть, она была хорошей королевой на шахматной доске. Прекрасное, изысканное оружие. Но королева всегда защищает короля. — Ты же не забыл, что твой отец скоро приезжает в Москву? Он попросил позаботиться о том, чтобы ты выглядел прилично, не заставляя его сгорать со стыда, — с каждым словом девушки настроение Антона улетучивалось, оставляя место гневу. Как же низко его отец готов пасть, чтобы вернуть свою власть над ним. — И с чего ты решила, что я соглашусь на это? — Потому что у тебя нет выбора, Тоша. И ты прекрасно это знаешь. Антон понимал, что в этой игре все фигурки становились на свои места, но единственное, чего он не осознавал, так это то, где его место. Где стоял Арсений? Арсений… У него была власть. Была, но… У отца она тоже есть. И Антон не был уверен, кто выживет в этой игре титанов: почему-то он не хотел видеть, как Арсений терял свою власть. — Когда? — всё, что он мог выдавить из себя. — Я тебе напишу через пару дней, — голос Ирины звучал бодро, даже весело. Будто вся ситуация её вообще не волновала. А, может, так оно и было. — И, Тоша, надеюсь, ты наигрался в детские игры, потому что я собираюсь вернуть тебя себе.