Звёздные плюшевые лоскуты и угольные зонты, за которыми прячутся стеклянные мальчики.

      Рики отчего-то сегодня совсем не спится. Несмотря на выпитые таблетки и витамины, ему совершенно не хочется спать — даже лишний раз заглянуть за плотную материю штор не хочется.       А там чудеса — Рики это знает.       Но они так не привлекают. Ему хочется увидеть чего-нибудь иное, что точно сможет отвлечь его от сна до самого рассвета — до него ещё долго-долго, будто до луны пешком. Нишимура никогда не следит за временем, но чувствует, когда солнце поднимается: в запястьях тревожно бьётся сердце — если приложить к ним пальцы, — когда наступает пора рассветного холста.       Кровать недовольно скрипит, когда юноша сбрасывает ноги с неё и вскидывает плечами из-за ледяного пола. Он не только холодный, но и колючий — в этом виноваты занозы. Рики привык обследовать свои ступни на наличие деревянных щепок, поэтому совсем не обращает на это внимание. Узнает, сколько заноз подцепил, чуть позже. Ступает к тумбе, которую умудряется найти на ощупь. Гулкое эхо от скрипа ящика наверняка доходит до первой кровати, где спит самый-самый старший. Юноше совсем не хочется будить чуткого Хисына, ведь ему приходится принимать чуть больше лекарств для сна, чем остальным.       Последующая доза за одну ночь ни к чему хорошему точно не приведёт.       И вновь всё вслепую: Рики старается отыскать свечу — или хотя бы крошечный кусочек с фитилем от неё — и блюдце, обычно имитирующее подставку. Серебристая каёмка ощущается под пальцами удивительно легко, поэтому юноша ухватывает посудину без особого труда. Но для поиска воскового трупа, еле дожившего до этой поры, требуется больше времени.       Рики умудряется пройтись острием пергамента по коже, оставляя клубнично-алую полосу, а на ней — варенье. Рики не любит варенье, поэтому все бутерброды, подаваемые за завтраками по субботам, с ним он отдаёт Сону-хёну. Варенье ведь клубничное — хён у него тоже клубничный. Честно, он и не вспомнит, когда Кима покрасили в такой цвет, но вспомнит, как тот был рад увидеть обновку на его голове.       Наконец добравшись до свечи, юноша забирает всё необходимое и крепко-накрепко прижимает к груди в надежде на то, что фарфоровые блики не упадут на закрытые веки спящих. А ещё в надежде на то, что эти вещи не вывалятся из рук и не разобьются о деревянный пол. Мало того, что сломаются, так ещё и разбудят всех хёнов.       Добраться до двери совсем не сложно: мелкими шажочками идёт, изредка приподнимается на носочки, когда пол скрипит громче обычного. Пока шагает, считает спящие носы хёнов: Джеюн, Чонсон, Сонхун, Чонвон, пустая кровать и Хисын. Рики вздрагивает, когда в мыслях вновь мелькает «пустая кровать», и лишь тогда он понимает, что кое-кого, кому положено спать больше остальных, здесь нет.       Сону-хёна.       Он всегда ложится раньше из-за слабого иммунитета, а также из-за количества препаратов — они не позволяют быть бодрым так долго. Наверное, иногда из-за этих же причин Сону поднимается рано и убегает куда-нибудь — куда они позволят.       Совсем немного поглядев на стоящую в одиночестве кровать с идеально разглаженным покрывалом, Рики выходит за пределы общей спальни, буквально проскальзывая сквозь чуть открытую дверь, словно тень в снежной пижаме.       Свечку он зажигает о те восковые цилиндры, которые вывешены в коридоре, — они такие грозные, возвышающиеся над всем, кто здесь ходит-бродит, а подсвечники у них хилые, уже не такие надежные, как прежде. Совсем скоро их нужно будет отнести на восковое кладбище, куда попадают все закончившиеся свечи в доме. Это задумка Чонсона, явно собой гордого, раз спасает всех, некогда здесь живущих. Опалив дно воскового основания, Рики прикрепляет всю конструкцию к блюдцу. Всё очень даже хорошо держится, ведь способ проверенный временем и старшими ребятами.       Коридоры пугают, пусть и присутствует слабое освещение, ласкающее щёки грушевыми полосами. Становится в особенности страшно именно ночью, когда в углах сидят наказанные тени, дуют щёки и с колкой завистью глядят на юношу, ушедшего из спальни совсем не по правилам. А они, между прочим, прописаны прямо на двери их комнаты!

Первое правило: «запрещено покидать комнату с десяти вечера до семи утра».

      А Рики это первостепенное правило нарушает, ведь на часах порядком… больше полуночи точно. Но ему совсем не страшно, ведь ночное время перестаёт его пугать благодаря свечи, медленно тающей из-за тепла и воском стекающей, будто бы мороженое на палочке.       Юноша знает, что чуть ближе к столовой обитают чернильные бестии. Они кусаются, словно волки из той самой сказки, — прямо за бока, — кусают больно, до клубничного варенья на снежной пижаме. А Рики ведь не любит варенье, потому не любит бестий — они разок предлагают познакомиться, но он им руки не пожимает, предпочитая быстро сбежать.       Рики отчего-то уверен, что Сону сидит за столом и что-то читает, как любит делать в свободное от процедур время. Но, как только светлая макушка проникает в дверной проём, столовая встречает юношу пустотой. Единственный доброжелатель, сидящий за столом, — это плюшевый медведь. Недавно Джеюн (по случайности, конечно, ведь плюшевым друзьям он никогда не вредит) оторвал ему голову, оставив ватные внутренности на чердаке. Но они залатали, приделав пару цветастых лоскутов у шеи, и пообещали вручить второго, точно такого же, — кажется, Сону забрал его себе, выиграв разок в камень-ножницы-бумага. Рики не помнит, с кем он играл, но знает, что клубничный хён очень хорош в этом. Оказавшись под мышкой, медведь свешивает лапы и теперь пребывает в стопроцентной готовности к путешествию от столовой до чердака. Сону там обитает чаще всего: иногда кричит, как помнится Рики, заставляя окна трещать по швам, но чаще всего, конечно, просто сидит на личном троне — на кресле-качалке.       Лестница здесь тоже скрипит, но юноша давно привык, поэтому лишь чуть-чуть кривит губы, стараясь ступать тише, мягче переваливаясь с носочков на пятки. Лестницы здесь никогда не бывают довольны — они только возмущаются и ругаются, стараясь выдать нарушителей.       — Хён? — Нишимура, уже приоткрыв дверцу над головой, суёт светлую макушку, чем пугает Сону. Старший, конечно, чуть вздрагивает, отвлекаясь от чтения книги. Рики никогда не спрашивал, что любит читать хён, но это наверняка что-то интересное и захватывающее.       — Поднимайся-поднимайся, я здесь. — Сону откладывает своё чтение либо на утренний приём пищи, когда будет позволено подняться из-за стола, либо на вечер, когда будет возможность мыслить здраво до выпитых лекарств. — Чего не спишь? Меня потерял или что-то случилось? Почитать тебе на ночь?       — Нет-нет, всё в полном порядке. Просто… — замявшись, младший окончательно забирается на чердак и, усаживаясь на небольшой ковёр перед столом, отставляет блюдце с воском в сторону, — сегодня я не заглядывал за шторы. Побоялся разбудить Хисына и остальных хёнов… И мне бы хотелось, чтобы ты… — Рики знает о том, что Сону не очень любит это делать (и старается избегать как можно чаще), но всё равно просит, наверное, в надежде на то, что он не откажет и поможет.       — Говори, Лютик, всё хорошо.       — Нарисуй мне звёздное небо. Пожалуйста. — И младший видит этот безмолвный, в какой-то мере обречённый вздох, видит отведённый шоколадный (на деле же абсолютно клубничный, точно-точно!) взгляд.       — Давай листочек и карандаш. Или ручку. Какие звезды тебе нарисовать?       — Нет, я бы хотел… нарисованные на запястьях звёзды! Мне бы хотелось любоваться ими, пока они не исчезли.       Рики, поднявшись с места, усаживается на тумбу рядом со столом и, закатав рукав кокосовой рубашки, укладывает кисть ладонью вверх. Сапфировых чернил под рукой не оказывается, но он уверен, что на кимовом чердаке найдётся даже потрепанный, уже просроченный билет в театр. Конечно, в настоящем театре они никогда не были (разок слышали от них и читали в газете, которую они позволили взять с полки), но Нишимура уверен, что старший сумел откопать на лужайке и такое сокровище.       Отыскав черничную ручку, Сону расписывает её на пергаментном кусочке и обхватывает чужое запястье, принимаясь рисовать. Делает аккуратные линии, стараясь не давить на бледную кожу. Но за черничными звёздами всё равно остаются крошечные подписи клубникой. Рики знает — и даже уверен, — что будет хранить этот рисунок целую вечность.       Или, быть может, привычную четвертинку от неё.       Спустя пару сонных мгновений, шедших довольно долго, на запястье появляется звёздное небо, нарисованное с особым трепетом в юношеском сердце. Небо там такое, какое хотелось бы видеть Рики за шторами, но за окном всё по-другому — всё очень-очень реалистично, но не всегда интересно.       Настоящие чудеса хороши, но в меру.       Но сейчас Рики не знает, что нарисовано на коже, ведь засыпает, уткнувшись виском в стопку книг, непрочитанных и покрывшихся легкой сединой пыли. Под мышкой пригревается плюшевый друг, охотно разделяющий сновидения, на ступнях — свежие деревянные щепки, оставшиеся до появления на коже пятен из какао — на деле же это пятна обычного йода, которым прижигают все-все болячки. Оказывается, средство практичное и даже полезное, пусть порой и колкое.       Восковой труп догорает где-то на полу, рядом с тумбой, звёздное небо плотнее засиживается на запястье, а на виске младшего остаётся мягкий клубничный след.       Сону мягко целует, утирает этот краткий след горячеватыми пальцами и чуть улыбается, облизывая суховатые губы. И впервые он рад, что нарисовал что-то для Рики. Рад, что черничное творение останется на коже дольше, нежели поток серебристых стразов на ночном небосводе.

***

      По утру Рики оказывается на своей кровати — наверное, они отнесли, — возле которой уже и шторы распахнули, и стул с вещами приготовили. Там всё то же, что и вчера: белая рубашка с цветастыми заплатками на локтях (оттого они там, что Нишимура часто валится с ног и бьётся обо всё, что умудряется руками зацепить), выглаженные шорты с глубокими карманами, пепельные гольфы и начищенные туфли — они всегда пахнут химозно: лавандой, настоящие цветы которой не веют таким ядрёным ароматом. Рики уж точно знает, ведь та изредка на их лужайке появляется.       В спальне довольно шумно: все просыпаются, одеваются, шурша тканью и постукивая подошвой туфель о пол. Хисын помогает Чонсону расправиться с пуговицами, подцепляя их пальцами и в петельку закидывая; Джеюн мягко ластится к Сонхуну, пытающемуся завязать непослушные шнурки: не желает оставаться один на один со своей кроватью; Чонвон же в гордом одиночестве заправляет постель, накидывая прохладное, накрахмаленное покрывало на простыни.       А Сону в спальне нет.       Наверное, он так и не уснул, поэтому они не стали его тревожить и лишний раз пихать таблетки для сна. Сону всегда спит достаточное количество часов, которых ему хватает для того, чтобы бодрствовать положенное время. И активностью он не отличается от остальных: бегает, прыгает, думает.       Как и все.       Застегнув пуговицу у шеи, Рики довольно поправляет воротник рубашки, а после замечает на открытом запястье (он там ещё пуговицы не успевает застегнуть, поэтмоу его и видно) черничные звёзды, нарисованные уже сегодня, поодаль от полуночи. Лёгкий румянец кроет юношеские щеки, а висок начинает неестественно гореть, будто кто-то к нему долго-долго прикасался.       Верно, к нему прикасались, но мимолетно, практически невесомо и всего один раз.       Мгновенно спрятав свою и кимову тайну, Рики застёгивает пуговицу на рукаве и краснеет гуще прежнего, когда за спиной появляется Чонвон, любопытно укладывая острый подбородок на нишимурово плечо.       — Чего ты там прячешь, м? Покажешь? — Но Рики мотает головой, мол, ни за что на свете, и руки вниз тянет, лишь бы за них никто не схватился. — Ну покажи, пожалуйста… — еле уловимо шепчет Ян, ладошкой скользя по светлому затылку. Наверное, надеется, что младший просто так сдастся, раз Ян так мягко ластится, словно котёнок.       — Это что-то невероятно волшебное, но я не могу показать тебе сейчас: на это смотрят только ночью. — Рики любит делиться секретами (даже если нельзя этого делать) лишь с одним человеком, который невероятно близок к нему по возрасту. Конечно, Чонвон его всегда понимает и поддерживает, даже если хёны против какой-либо задумки.       — Но ты ведь покажешь?       И Рики согласно кивает, скрывая невинную улыбку и оборачиваясь, как только мальчишек подзывает Хисын, головой тычущий в сторону двери, мол, пора идти.       Парням дают тридцать пять минут на одевание, умывание и принятие необходимых лекарств, которые действительно нужно выпить до приёма пищи. И у каждого свой рацион цветастых пилюль: у Хисына, например, в баночке всего одна таблетка прячется, помогающая сохранить разум в целости; у Чонсона в кармане спрятаны две мягкие капсулы со стеклянно-гранатовыми боками, один крошечный кругляш белой таблетки и мятная постилка от кашля; у Джеюна две пары лунных, ядрёно-синих таблеток в одном кармане, а в другом — солнечная капсула с забавными бусинками внутри; у Сонхуна все таблетки белые, только формой друг от друга отличаются, да и вкус у них разный (какие-то кислые, какие-то до приторности сладкие, какие-то привычно горькие); у Сону кругляши зефирно-розовые, Нишимура, конечно никогда их не считал, но уверен, что их точно больше трёх; у Чонвона не только таблетки, но и обязательная к принятию, заполненная янтарным сахарным сиропом от хрипоты алюминиевая ложка; у Рики же перед завтраком нет ни одной пилюли. Поэтому он и оказывается по утрам в столовой раньше остальных.       Поэтому и Сону он пока ещё не замечает, чтобы поблагодарить его за то, что смог сотворить.       Рики забегает в общую ванную. Даже не закатав рукава, наспех окатывает лицо прохладной водой и усиленно трёт глаза до приятных покалываний и серебристых блёсток-звёзд. Когда кулаки опираются о керамическую поверхность раковины, парнишка её с особым интересом оглядывает. Она гладкая такая, перед глазами расплывается и плывет далеко-далеко — Рики не успевает её поймать, дернув головой. Забавный эффект пропадает, а трезвость ума возвращается обратно, дав понять, что с белой челки у Рики вода капает: под воротник закатывается, мелкими каплями на коже оседая, остаётся на воротнике мокрой амёбой, а на рукавах — мокрыми полосами. Взгляд, отчего-то потерянный и несосредоточенный, обращается на своё отражение в зеркале, и Рики шепотом, почти боязливо произносит:       — Файтин, Ники.       Ванную он покидает в разы медленнее, повернув голову в сторону и высматривая то, как его отражение за ним молча следует, из зеркала в зеркало перебегает, а после прячется в гладкой стене, покрытой кокосовой плиткой.       Чернильных бестий возле столовой не наблюдается (парень с опаской, конечно, всё равно оглядывается и щурится, боясь взглядом зацепить чёрный хвост), ведь они только по вечерам и ночам тут высиживают, карауля самого младшего. Может быть, Рики самый вкусный среди семи парнишек, ведь варенье у молодых отчего-то всегда слаще. Светлая макушка, а затем и бледные щёки, оказываются в столовой — там пусто. Хёны наверняка разбираются с лекарствами, ждут один другого и придут с минуты на минуту, просто нужно подождать и занять пустое время чем-то дурацким. Рики всегда так делает, когда ждёт кого-нибудь, с кем можно поболтать или вдоволь наобниматься. Усевшись на своё давно законное место, пригретое и уютное оттого, что Хисын-хён по левую руку сидит, а клубничный Сону — по правую, парнишка коленками пинает свисающую низко скатерть, на ощупь напоминающую те отрезы, из которых мягкие платочки для носа шьют, и разглядывает, как тёплые коленные чашечки ныряют в белые волны — так забавно. Кожа, объятая мягкой тканью, не воспринимает ничего боле, как и Рики, задумавшийся о чём-то ином, — он практически теряется между кокосовых волн, будто тонет, оказываясь глубоко-глубоко, но всплывает на поверхность, когда слышатся аккуратные шаги позади.       Хёны.       Каждый усаживается на своё место — абсолютно безмолвно, стараясь и вовсе не нарушать тишины, мгновенно обеспокоенной скрежетом стульев о деревянный пол. Усаживаются так, как и полагается: Хисын — по левую руку, Сону — по правую. Остальные хёны напротив садятся, оставляя фантомное расстояние для просмотра на другие столы (неизвестно для кого приготовленные и поставленные) и шторы — они лёгким шлейфом приятного, свежего уличного аромата питают столовую, соскальзывая кольцами по металлической гардине. Повернув голову в правую сторону, Рики наконец видит того хёна, которого дважды потерял за сегодняшний день — ему он улыбается, пытаясь этой улыбкой повернуть розовый лоб к себе. Срабатывает — Сону улыбается в ответ, но от этого младшему ставится неловко. Теперь у Рики щёки клубничные: мягкие мазки румянца ложатся на кожу и чуть покалывают возле уголков губ.       Чистые столовые приборы всегда лежат на столах — даже на тех, где никто никогда не кушает. Ложки разных размеров неярко лоснятся при дневном свете, и больше на скатертях ничего нет (вилки и ножки — вещи опасные, не созданные для детских ладошек и забав). Тарелки расхаживают по комнате, плывут по воздуху и мягко садятся на стол; приятный ягодный запах щекочет нос, и Рики прикрывает ладонью рот, стараясь не чихать, пока они здесь — вдруг наругают? В тарелках — необходимая порция творога, осыпанная горсткой свежих ягод (Рики сумел различить малину и чернику на вид, а остальное затерялось в алой жиже от потёкших ягод) и ложкой сахарного песка. Отдельно подают пару варёных яиц на каждого. Из напитков — зелёный чай, а если захочется, всегда можешь бросить кубик прессованного (эти кубики быстро-быстро меж пальцев рассыпаются, стоит только с кожей соприкоснуться) сахара. В общем, завтрак привычно правильный и здоровый.       Парнишки, прежде чем приняться за еду, закидывают уголок тканевой салфетки за ворот рубашки и поправляют так, чтобы одежду не запачкать; ложки забавно отстукивают ритм, говорящий о вкусноте завтрака, а тарелки заметно пустеют. Чонвон облизывает серебристую каемку мисочки, желая ощутить ягодный привкус вновь; Джейк пальцем смазывает оставшийся на стенках посудины творог и на язык себе кладёт, довольствуясь любимой едой, — Рики за хёном повторяет незамедлительно, палец укладывая за щёку, будто жжёные леденцы. Когда часы звонко, не очень приятно для ушей бьют половину девятого, салфетки отлетают к посуде, стулья вновь шумно проскальзывают ножками по полу и отодвигаются дальше от стола, позволяя мальчикам окончательно покинуть столовую.       Наверное, у Сону есть такая привычка, которой он сам себя обучил: поднявшись из-за стола, он хватает свою посуду и несёт до тумбы, стоящей в углу комнаты — она, казалось бы, абсолютно не заметная, но всегда блестит грязными тарелками, — Ким, конечно, это заметил и начал за собой самостоятельно убирать. Рики редко, с малой охотой, но периодически подрывается с места с посудой в руках и с грязной (если она успевает таковой стать) салфеткой, подобая одному из старших. Но сегодня ноги еле-еле поднимают хиленькое тело с места и несут в сторону выхода из столовой — Нишимура сегодня ленится и повторять за хёном совсем не хочет.       Обождав, когда все старшие из комнаты перейдут в гостиную, Рики хватается за рукав кимовой рубашки и совсем легонько на себя тянет, мельком привлекая внимание. Сону, конечно, обеспокоенно, как ему и подобает, поворачивается и одним лишь взглядом спрашивает, что случилось у младшего и не нужна ли ему с этим помощь.       — Спасибо, хён, — еле различимо (после завтрака становится звонко, гулко, оттого и шёпот различить трудно) благодарит Рики и снова тянет уголки губ наверх, неловко потирая ткань меж пальцев. Сону же отмахивается, мол, благодарностей это совсем не стоит, Лютик, и взглядом теряется меж лёгких волн штор, парящих на гардине.

***

      Резкой смене времени дня удивляться не стоит, ведь эти сутки прожиты у мальчишек ровно так же, как и миллионы предыдущих: после завтрака следуют занятия, отчего-то совсем не запомнившиеся, обед, дневной сон, куча свободного времени, проведённого во всём поместье, прогулка (погода сегодня хорошая, поэтому ребята выходят на улицу), а далее — подготовка ко сну и сам сон.       Ночь наступает довольно быстро, и Рики того даже не замечает, хмуря брови и натягивая пижамные штаны (хмурит он брови оттого, что путается, где какая штанина и куда ему нужно вдеть ноги, вечно цепляющиеся за ткань). Он даже успевает позабыть обо всём, что произошло, ведь в голове крутится мысль о ночном небе, а на руке покалывают звёзды, которые были всего разок омыты проточной водой. Рики честно-честно ими дорожит, поэтому старался не смыть рисунок с кожи — даже во время принятия душа он поднимал руку так, чтобы случайно не задеть звёзды.       Вдев руки в рукава мягкой, почти плюшевой рубашки, Нишимура усаживается на край своей кровати и последний раз заглядывает в окно, увидев там лишь сапфировую гладь неба, — ни одной звёздочки, ни месяца не наблюдается. Шторы тут же скользят кольцами по карнизу, закрывают весь унылый вид, а позади становится тепло-тепло, будто кто-то к спине нагретый мешочек с крупами прикладывает — на самом же деле, это Чонвон усаживается позади и в своей привычной манере кладёт подбородок на плечо. Наверное, выжидает и не торопит, греясь самостоятельно и согревая Рики. Когда в комнате свет окончательно выключают, а струящиеся фитили ярко вспыхивают, Чонвон усаживается рядом, свесив ноги к полу так же, как и младший.       Нишимура так благодарен за то, что хёны детскими глупостями не интересуются, поэтому и не подходят позади, не мешают радоваться самым младшим.       Задрав рукав пижамы, Рики поворачивает запястье к Яну и совсем немного крутит, чтобы каждая черничная звёздочка обмазалась тёплым грушевым светом от стоящей на деревянной тумбе свечки. Чонвон, будто не веря собственным глазам, хватается за пальцы Рики и поближе подносит руку, высматривая красивые следы от простой ручки.       — Какая красота!.. — уже вслух, но шёпотом вторит свою реакцию Чонвон, подушечками пальцев оглаживая тёплую кожу, покрытую не только черничными звёздами, но и тоненькими васильковыми лентами вен, забегающих под рубашку. — А кто это нарисовал?       — А я не могу сказать, — отвечает Нишимура и улыбается шире прежнего, когда чужие пальцы аккуратно выводят очертания, идентично повторяя звёздный контур. — Это наш с хёном секрет.       Если бы всё было так просто.       Только вот у Рики целых шесть хёнов, ни один из которых не отказал бы в такой, казалось бы, странной просьбе. Единственное, что знает Вон, так это то, что не он прикасался к чужому запястью до этого момента и в руки не брал ручки для того, чтобы что-то нарисовать, — рисует он обычно простым карандашом, который кожу расцарапал бы, а вредить младшему совсем не хочется.