собака бывает кусачей

Когда он впервые увидел этого самого главного славянина из всех славян, ему хотелось заржать в голос да пальцем ещё потыкать — ну что это такое? Балу, чё, ёбнулся? Миха себя сдерживать не стал — не счёл нужным. Это самое русское лицо во всём необъятном Союзе только глазёнками своими хлопало, собой олицетворяло одну большую карикатуру на Ивана-дурака. Балу реально ёбнулся — кого привёл-то вообще? Алёшу Поповича? Трубадура? В придурочной фермерской рубашке, в брючках выглаженных, в туфлях коричневых. Чёрт-те что, и сбоку бантик — а ведь для полноты картины только бантика и не хватало. Где-то ещё осла, пса и кота с петухом по дороге потерял, не доглядел — вообще потеря потерь.       — Шур, — не в силах отсмеяться и сказать по-человечески, всё так же ржёт Миха, — это чё такое? Ты кого притащил? Он на балалайке с нами поиграет? Вот это вот «чё-то такое» в своей дебильной рубашке всё так же в недоумении пялится: то на Горшка, то на Балу. А вот Шура — исключительно на друга детства, и сразу видно — недоволен. Не нравится ему такая реакция, на морде лица прям написано, даже спрашивать не надо. Но Михе всё равно смешно, потому что это ведь полный абсурд. Это даже нонсенс. Такого быть не может. К ним, в «Контору», в панк-рок-группу — и его, этого мамкиного отличника.       — Мих, угомонись, а? — наконец начинает пояснение Балунов, пацана этого по плечу хлопает, — это Андрюха Князев. Мой одногруппник. Ты, вообще-то, даже не знаешь его. А он — гений самый настоящий! Он и пишет, и рисует, это полный класс! А Миха ещё пуще закатывается. Кто бы сомневался, ну конечно он ещё и пишет, и рисует. Ещё должен на баяне играть, наверное, и по воскресеньям в церковь с бабкой бегать, а по четвергам с мамкой ковры на турниках выбивать. Было бы куда лучше, если бы он на этих турниках хотя бы подтянуться смог раз семь — уже успех, тогда хоть было бы, за что уважать. А по ручонкам-то сразу видно, что, увы, едва ли раза два осилит. Какая белобрысая досада.       — Да-а? Кру-уто! — угорая без остановки, придуривается Горшенёв, рожи корчит удивлённые, кивает в знак уважения, и снова заливается, по коленкам себя хлопая. — А что рисует? Домашку за тебя?       — Блять, какой ты дебил, — закатывает глаза Балу, а потом к своему милейшему одногруппнику оборачивается и уже ему говорит: — Князь, извиняй, короче, внимания не обращай. Ща Поручик придёт, он адекватный. А Мишке кажется, что он сейчас живот от смеха надорвёт. С каждой секундой, с каждым словечком всё веселее и веселее. Вот этот вот цыплёнок — и «Князь»? Ляжки уже болят от постоянных хлопков, смех даже беззвучным, свистящим становится, воздуха на поржать не хватает, а он всё остановиться не может. Это же просто феноменально. Это настоящее восьмое чудо света, только свет, наверное, пока не в курсе. Ржач прекращается ровно в ту секунду, когда Миха слышит слова этого Чиполлино:       — Не ссы, Сань, — голос у него куда ниже, чем он ожидал, но главное не это. Главное — что этот облиза позволяет себе говорить: — без зубов говорить внятно, наверное, трудно, я половины не понял. Если Поручик с зубами — вопросов нет. Балу, скотина, ржёт. Фермер усмехается. Доволен собой, посмотрите. «Какая падла» — причём что первый, что второй. Второй, конечно же, в особенности. Бояться, значит, не умеет, зато пиздеть горазд. Сочетание — тупее некуда. Даже если Миха сам похлеще будет, этот тип — другое дело.       — Э, дружище, — подаёт совсем уже не смешливый голос Миха, ближе подходит, — мне щас не послышалось? Ты вякнул чё-то? Он ещё и ниже на голову. Со стороны каким-то мелким и не кажется, а вблизи — коротышка коротышкой. Миша снова портрет персонажа по частям собирает: одет, как дебил, выглядит, как дебил, стрижка, как у дебила, поведение, как у дебила, рост — абсолютно дебильный. Повод поддеть сам собой напрашивается, и Миха не сдерживается — не считает нужным:       — Сверху не слыхать, понимаешь, да? На мгновение ему кажется, что в довольных серых глазёнках искрится негодование, и это мгновение жадно хватается и попадает в плен колючих мыслей: вот и первый обнаруженный комплекс. Трубадур-то бесится, что ростом не вышел. Какая замечательная приколюха, ещё и всплыла как нельзя кстати. На место же эту тявкалку ставить всё-таки нужно, чтоб понимал, что тут к чему, и эта первая зацепка — то, что нужно. Но мгновение на то мгновение: заканчивается быстрее, чем началось. Коротышка снова лыбится.       — Ни зубов, ни слуха. Дружище, ты как в группу-то попал? Балу снова гогочет, по тощему плечу аж хлопает, козлина, чтоб все уж точно поняли, с кем дружбу теперь водит предатель-Шурик. А ведь шутка даже не смешная, ржать не над чем. Из-за угла появляется Щиголевская морда, и Миха решает, что это весомый повод пока что — пока что — продолжение умопомрачительного диалога с не менее умопомрачительным собеседником в лице персонажа Союзмультфильма отложить. Только ржущего Балунова локтём пихает, бросает ему едкое:       — Смотри — не обоссысь, — и отворачивается, сигарету в рот засовывая. Эта исконно русская морда, сошедшая со страниц сказок про Ивана-дурака, даже не то чтобы не понравилась — оттолкнула моментально. Горшок думал, что все они в «Конторе» понимали, чем будут заниматься и что для этого нужно. Панк-рок — это протест, это свобода, это отсутствие правил в конце концов. А то, что к ним сегодня вместе с Шуриком пришло, собой олицетворяло исключительно повиновение всем существующим правилам, с ног до головы сплошное приличие, только вместо рта — помойка. С первой секунды Миша знал — ему здесь не место. Второй Сашка быстро настигает троицу, видимо, очень радушно приветствует новое лицо — смешки Миха слышит только добрые, почти что дружественные. Сигарета за раз почти до середины скуривается — лучше дымом подавиться, чем это видеть, он смотреть на этот цирк точно не планирует, ему с лихвой хватило. Было бы лучше, если бы дальше смотреть не нужно было никогда.       — Мих, здорóво, — прыгает к нему Щиголев, руку жмёт, — чё, идти можем? — И уже ко всем разом обращается. Ступор. В смысле «можем»? Они должны сейчас пойти в гараж, репетировать, песни сочинять, музыку слушать, развиваться, ёлки-палки. Втроём. «Контора». Без посторонних. Как это было всегда. Они же не хотят сказать, что новая подружка Балунова пойдёт с ними?.. Сука, да ни за что. Горшенёв оборачивается, когда слышит два согласных мычания.       — А Трубадур куда намылился, я не понял? — это уже даже злит. Пошутили и хватит, ну действительно, заканчивать вовремя тоже надо уметь. Балу снова в раздражение впадает. Ещё бы за руку своего дружка схватил, чтоб неприкосновенность его подчеркнуть, и тогда точно картина была бы маслом.       — Горшок, блять, — говорит он, — баста. Все идут, понял? А вот это уже совершенно лишнее. Миха даже усмехается — не туда сударь ступил, не на ту территорию, не на ней ему командовать. Это — компетенция Мишки, и об этом знают все. Это в характере должно быть заложено, лидировать надо с рождения уметь, и Миха всегда это умел. Пришла пора отыграться. Сейчас всё уладится, рубаху-парня домой отправят, обратно под мамино крылышко, из-под которого чудом выбрался на белый свет, и они втроём спокойно пойдут репать. Вот так — просто идеально — всё должно было быть с самого начала. Сейчас это поймёт и Княжна, и Балу с Пором.       — И кто разрешил этому, — небрежно кивает на найдёныша, даже по имени не называя. Шибко уж брезгует, — с нами идти?       — А кто запрещает? — Гад в рубашке снова голос подаёт, даже Балу обходит, чтоб лицом к лицу стоять. Миха фыркает — не получится, в таком возрасте уже не дорастёт, тут без шансов. — Хочу и пойду, понял? «Борзый, мелкий, белобрысый придурок».       — И что ты делать там будешь, Трубадур? Принцессы там нет, — кулаки чесаться начинают.       — Зубы тебе оставшиеся выбивать, — о, сам напросился. Мелочь неплохо отхватила: даже костяшки заболели, врезавшись в ярко выраженную румяную скулу. Соломенная башка в бок дёрнулась: Миха и сам знал, что кулаки у него тяжёлые. Проверять их в деле было совершенно не обязательно, но Трубадур действительно напросился. Было даже удивительно, что с ног от такого не свалился. Почти даже уважительно — почти, но не совсем.       — Сперва допрыгни, — усмехается Горшенёв, рукой потряхивая. Шурики практически успевают рядом оказаться, когда Миша ловит подбородком чужой удар. Оставшиеся верхние зубы о нижние щёлкают, голова запрокидывается, но он стоит, не падает. По ощущениям Горшок понимает: а этот хлюпик, оказывается, и не хлюпик совсем, потому что у него рука тоже не из лёгких. Правда, и не из слишком-то тяжёлых, потому что только масла в огонь подливает, а не устрашает. Когда руки Балунова назад тянут, от места происшествия пытаясь оттащить, взбесившийся Миха слышит чужое и наглое:       — Уже допрыгнул! Этого прыгуна точно так же назад тащит Поручик. Сплёвывая в сторону и отмахиваясь от чужих рук, Миха уже понимает: сегодня не будет ни нормального сбора, ни нормального настроения. Мелкий козёл за пять минут умудрился испортить весь план, да что там план — целый чёртов день. Настоящий человек с говном вместо характера, такие всегда портят всё, к чему прикасаются. Миха из рук выворачивается — всё же он проворнее становится, когда на взводе — и снова к мелкому подлетает. Если бы не Балу, точно бы ещё раз вдарил, но друг снова схватить и оттащить успевает.       — Всё, блять! — кричит Саня. — Расход! Михе очень хотелось что-то напоследок эдакое да поострее гавкнуть, но его уже за шкирку за собой вели. Уходя с Балу за угол, он точно знал, он был уверен: Трубадур ещё своё получит, не закончили они ещё. Было бы просто прекрасно, если бы Поручик сейчас объяснил ему, что не вариант одувану с ними оставаться, не будет ему тут жизни, Миха ведь об этом позаботится. Тем более после такого феерического шоу — это просто так точно никто не оставит. Балу отпускает Миху у самой скамейки, через пару метров от места встречи. Пока тот усаживается, успевает даже сигарету потребовать; всё же на всех легендарное знакомство сказалось, все понервничали. Получив желаемое, продолжает стоять, показательно не садится. Значит, сейчас будет психовать. Вот к этому Миха уже готов, это для него не проблема, это почти что ритуал: набарагозить и выслушивать. От Санька получать никогда не было чем-то страшным или противным, скорее наоборот, иногда Михе было даже весело: раз собственной совести нет, Шура отлично заменял её своим присутствием. Получалось у него, конечно, хреново, но всё-таки совесть рядышком иметь — абсолютно занимательная вещь.       — Ты понимаешь, что это ты сейчас устроил полную хуйню? — начинает речь Балу. Возмутительно. Миха решает бодаться.       — Я?! — взмахивает руками, но с лавки не встаёт. — Я хуйню устроил? Это ты её устроил, — злится, пальцем тычет, — это ты этого придурка притащил. Даже не спросил у нас с Пором, — чисто из вредности напоминает, мол «какой из меня эгоист, если это ты ни у кого ничего не спросил и за всех порешал?».       — Да ты даже не познакомился с ним, сразу говном закидывать начал, Миха! — тот тоже руками машет, пепел на чужое колено роняет. Сейчас не до этого. — Я же не просто так привёл какого-то левого чувака, ты об этом не подумал? — пыхтит, из стороны в сторону ходить начинает. Ой, как злится.       — Ёпт, а я не знаю, зачем ты привёл этого обсоска, если там на лице написано: «Союз нерушимый республик свободных», — фильтр нещадно жуётся клыками. — Мы — панки, Балу, мы не ансамбль, ё-моё! Ты приводишь к нам, блять, вот это вот русское народное, ёлки; мне как реагировать? Похвалить тебя? Иногда Миша даже не замечал, что Балу действует на него как-то успокаивающе. Пара фраз — и вот, желание рвать и метать как-то само собой на нет сходит. Хочется просто спросить: «ну вот нахуя? ну просто ради чего?».       — Выслушать Андрюху, например? — правда, сам-то Балу не особенно успокаивается, — я поглядел, что он рисует, что пишет. Там такая тема! — рядом усаживается, в плечо пихает, — я, вообще-то, думал, что именно ты это и оценишь. Ну, всё, что он делает. Только поэтому и привёл. Признание даже как-то оглушает. Миха косится на курящего друга — доказательств лжи не замечает. На миг становится и правда интересно, что же там такое делает этот Трубадур, чем он так Сашку поразил, что тот аж сразу всем захотел этого найдёныша показать, как невероятно крутую новую пластинку. Но миг на то и миг, чтоб вспыхнуть и тут же угаснуть. Вспоминая непростительную дерзость, внешний видок, всю эту гадость, связанную с Шуриным одногруппником, Миха снова фыркает и отворачивается. Какой там может быть гений, если этот себя даже ведёт по-идиотски?       — Ты должен посмотреть, Миха! — Балу снова в плечо пихает, но уже сильнее, чтобы точно, наверное, дошло. — А потом уже хоть заобзывайся. Я бы просто так его не привёл, слышишь? Конечно, Миха услышал, Миха понял, сам тоже не дурак. Дело не в этом. Дело, как обычно, совсем в другом, и думать об этом не хочется. Да и сигарета знаменательно заканчивается — значит, и болтать пора прекращать.       — Слышу, — напоследок затягиваясь остатками, говорит Горшенёв. Потом окурок выкидывает. Всё ещё вредничает.       — И ты посмотришь? — с нажимом уточняет Сашка.       — Да посмотрю я, ёлки! Только отстань! О, Миха посмотрит. При всех смотреть будет. И вот тогда этому Андрею точно пиздец.