собака бывает кусачей

Балу всё же уговорил сводить этого своего Князя (Миха упорно продолжал называть его Трубадуром) на репточку. Показывать левому чуваку святое место до боли не хотелось, от подскакивающих показателей вредности становилось уже просто дурно, и всё внутри бунтовало против присутствия этого раздражающего цыплёнка.  По дороге они снова успели сцепиться в словесной перепалке, но на полпути Балу так гаркнул на них, что Горшок просто в отместку зарёкся до места хоть слово говорить. Пускай идут, этого дебила расспрашивают, всё равно итог его Миша уже избрал. Санёк был так уверен, что ему понравится, что даже смешно становилось. Миха покажет, как ему реально нравится, всем покажет. Гаражная дверь по очереди впускает конторовцев внутрь. Горшенёв намеренно вперёд себя никого не пускает, первым, согнувшись едва ли не в пополам, запрыгивает внутрь; он никогда не понимал, нахера двери в гараж делают такими маленькими. Пока остальные заходят следом, показательно устраивается в самом центре, даже кресло своё не ленится от стены сдвинуть вперёд. Шуры на потрёпанный диван прыгают, а соломенная башка только-только внутрь заглядывает, когда все успевают рассесться. Миха настраивает гитару, на морду лица его внимание обращая исключительно из злорадного интереса. А тот рот открывает и замирает, полностью входя. Снова глазами хлопает, пока по сторонам озирается. Как будто увидел всю суть мироздания, не меньше. Такое удивление даже смешит, и Миша коротко хмыкает, вдруг ощущая гордость: «конечно, придурок, глазей-глазей, где же ещё такое увидишь?». Хотя эта чужая реакция и радует, признаваться в этом не хочется. Хочется теперь заставить этого щенка во всё это влюбиться, а потом пинком смачным за дверь отправить, чтоб знал: это — не его, и никогда его не станет.       — Ну, как тебе, Андрюх? — с улыбкой спрашивает Балу, из-за тёзки своего выглядывая.       — Бля, — с придыханием отвечают ему, — это просто «вау», ребят!  И зачем-то этот Князев начинает ходить. На стены, завешанные черновиками, текстами будущих песен и рисунками, смотрит, у каждого первого останавливается, разглядывает, вчитывается. На аппаратуру зырит, всё повторяет своё бестолковое «вау», «как круто», нос свой везде суёт. Даже, походу, забывается, когда взгляд свой на Мишкиной гитаре останавливает и просит:       — О, а можно мне? За наглость хочется прямо сейчас и выгнать.       — Ещё чё, а? — щерится Миха. — Тронешь — я тебе руки переломаю, понял, да? Князев показушно глаза закатывает и языком цокает, но всё-таки отходит. Дальше гляделки свои со всеми материалами и наработками продолжает, пока не садится рядом с Балу, который по месту около себя пригласительно хлопает. Наконец-то. Сейчас начнётся та самая публичная казнь, ради которой Миха даже язык свой в жопу засунул и молчал, не язвил больше необходимого.       — Ну? — выдаёт он, гитару на коленях укладывая, как самую любимую и нежную девчоночку. — Чё мне там посмотреть надо было, ё-моё? — даже видок скучающий на себя напускает — если играть, так до конца, до талого.       — Князь рисует классно, у него много всякого вообще есть, и пишет здорово, — отвечает за него Балу, потом его же в бок подпихивает. — Андро, давай, показывай! Тот не пасует, не тушуется, даже не говорит ничего о том, что может не так уж классно рисовать, не так уж здорово писать. Этот засранец только улыбается, плечами жмёт. Сразу видно: и сам знает, что у него получается, сам своими работами доволен, показать не постесняется. Эту лыбу хочется рукой смазать, как масляные краски, не успевшие на холсте застыть. От этого аж челюсти сводит.  Мишка сам не из застенчивых, сам знает свои таланты, свои навыки, свои способности, но вот эта якобы не самодовольная аура вокруг Князева бесит жутко. Хочется снова уколоть как-нибудь, но сейчас выдержка нужна, чтоб момент не смазать. Недоразумение протягивает свою задрипанную тетрадку, при виде которой Балу чуть ли не до потолка подпрыгивает, как будто она какая-то волшебная. Разорвать её, конечно же, хочется моментально, едва эта помятая бедная вещица в руки попадает, но Миха держится. Обещал-то ведь посмотреть, а не уничтожать. Уничтожать он планирует всё равно не тетрадку, а кое-чьё самомнение.       — Ну, ща проверим, насколько наша Трубадура гениальна, ё-моё, — хмыкает он, открывая тетрадь на первой странице. Со стороны Горшок слышит очередной имбецильный смешок, но уже не до этого становится. На развороте он видит что-то совсем на первый взгляд не реальное. Какая-то голова, выросшая из ствола дерева. Голова жуткая, улыбается совсем отталкивающе, но выглядит так по-особенному завораживающе, что оторваться невозможно. Но Миха себя заставляет. Карандашный набросок скрывается за перевёрнутой страницей, но и там ситуация не легче: тут же нарисованный, судя по клыкам и лохматости, оборотень, а рядом — стих. Миша быстро его прочитывает, отмечает лёгкость читаемости, интересный слог, и тут же ощущает какое-то неприятно колючее, скребущее чувство. «Сука, а в этом правда что-то есть». Осознание неприятно проникает в голову. Хочется по привычке на Балу посмотреть с лицом, полным восторга, как Мишка обычно делал, когда находил или узнавал что-то сногсшибательное, но сейчас он не мог себе этого позволить. Теперь рядом с Балу сидел человек, который, сука, прекрасно знал, что всё у него круто получается, и Саня это знал, и Саня знал, что Михе это точно понравится. Теперь заднюю давать точно нельзя.  Миха перелистывает страницу за страницей, впопыхах рассматривая каждую из действительно дельных, жутких, интересных зарисовок. Князев-то правда и пишет, и рисует здоровски, но признавать это не хочется до последнего, а это последнее ещё даже не близко, даже не на уровне горизонта. Когда тетрадка заканчивается, Миха её закрывает и поднимает задумчивый взгляд на Князева. Тот улыбается абсолютно непринуждённо, смотрит открыто, спокойно, словно они не собачились целый день. Лыбится и ждёт вердикта. Шурики рядом тоже улыбаются, в лицо заглядывают, пытаясь реакцию предугадать. Михе пиздец, как тяжело. Теперь самого себя разорвать хочется, но воспоминания как нельзя вовремя подкидывают каждую сцену сегодняшних выступлений этого Трубадура.  Горшок насмешливо лыбится, тетрадку небрежно хозяину отдаёт. Почти швыряет.       — А где гений-то обещанный, ёлки? — и назад, на кресло откидывается, с удовольствием разглядывая вытянувшиеся в удивлении морды. — Рисуешь сносно, пишешь сносно. Только я чё-то не понял, чё мне понравиться должно было. Балу в ахуе. Князев тоже. Поручик вместе с ними пялится в удивлении. Вот — это оно. То, чего Горшок с самого начала и добивался. Были бы у чувств звуки, он знал, у Князева сейчас бы что-то разбилось: тот глядел так ошарашенно, словно только из гипноза вышел. Это выражение лица стоило всего дня мучений, каждой потрёпанной нервинки, даже подбородка ноющего стоило. Миха улыбается ещё шире, и ему кажется, что этот Андро должен прямо сейчас его мысли читать: «ну чё, съел?». Но там и по морде лица, в принципе, понятно: всё-таки правда съел. Балунов уже по-настоящему подпрыгивает, с дивана слетает и снова тетрадку под нос суёт.       — Мих, ты прикололся?! Да это же то, чего нам так не хватало! Это — стиль! — почти что вопит он, тыкая в самый первый рисунок головы на дереве.       — Отвали! — Михе даже приходится его отпихнуть, чтоб угомонился. — С чего ты вообще взял, что нам чего-то не хватает?! — тоже почти что вопит, манеру с настроением сразу перенимает.       — Я взял?! Да ты же это сам говорил! — Балу хмурится, обратно на диван садится, тетрадку настрадавшуюся снова в хозяйские руки отдаёт.        — Когда я такое говорил, ты чё несёшь? — Миха зеркалит полностью: всё, лишь бы этого придурка не нахваливать. Вдруг посреди спора встревает второй Шура:       — Может, проголосуем?  Князев снова хмыкает. Миша смотрит на вновь улыбающееся лицо и чувствует, как кулаки с новой силой чесаться начинают. Всё вообще не по плану идёт.       — Я за, — кивает Балу.       — И я, — подхватывает Трубадур.       — Ты права не имеешь, ты здесь никто, — возникает Горшок, быстро затыкая гостя. — Голосует только «Контора».       — Вот и голосуем, — объявляет Пор. — Кто за то, чтобы Андрей не вступал в группу? Горшенёв незамедлительно поднимает руку.  Только он. Князев улыбается шире.       — А кто за то, чтобы Андрей вступил в группу? — и вверх тянутся две руки.  Михе кажется, что они все сошли с ума.