собака бывает кусачей

Саше кажется, что ему это мерещится. Он даже трёт опухшие от вчерашней попойки глаза: вдруг и правда привиделось? Поручик рядом издаёт дебильный смешок, который не значит ничего иного, кроме «это просто пиздец, и я очень хотел бы сдержаться, но задачу не осилил». Это они вдвоём в курсе, какого масштаба событие сейчас происходит у них на глазах, а третий Санёк, Яшка и Маша — нет. Троица только улыбается, даже не подозревая, что перед ними разворачивается кое-что покруче северного сияния или египетских пирамид. Чудо (или всё-таки чудовище) света.       — Чего-чего? — тупо вопрошает Балу.  Горшок мнётся, хмурится, нос супит да на Князя рядом взгляд косит. Как маленький. Как будто мамка заставляет на Новый Год перед всей роднёй-оравой на табуретку встать и стих длиною в сутки рассказать. Из беззубого рта еле слышно «Андрей, блять», а улыбающееся, румяное, довольное-довольное лицо Князя ему отвечает: «давай-давай». Шпала вредно ведёт плечом, фыркает и  обречённо обводит своим недовольным, но решительным взглядом всех присутствующих. Особое внимание уделяется Балунову и Щиголеву, и первый, в целом, эту логику улавливает. Всё же только они с Пором сейчас видят то, что не могли себе даже вообразить.       — Короче, ё-моё, — начинает таки Горшок, и Андрейка возле него победно скалится, — кто щас заржёт — того ёбну, понятно? Поручик снова хмыкает, практически хрюкает, но кивает согласно, покорно. Он готов внимать, и Балу просто по инерции повторяет за ним: положительно болтает головой, пока Миха испепеляет взглядом несдержавшегося барабанщика. Наверное, ещё один такой смешок, и Саня на пинках полетает, но Шурику некогда вставать на защиту тёзки. Сейчас ведь, кажется, вселенная возьмёт и схлопнется.       — Ты не отвлекайся, не отвлекайся, — издевается над Горшком светящийся Андрей.       — А ты не пизди под руку, — огрызается тот.       — А ты слово своё держи и говори, — Князь меняет тон на пожелезней, и Миха (чё, блять? Это реальность?) вдруг делает шаг вперёд. С решимостью, с готовностью. То есть не продолжает с Князевым спорить. Не тыкает бессмысленными доёбами. Не язвит, не козлит. Просто делает шаг вперёд, взгляд тупит и выдаёт на одном дыхании:       — Я был не прав. С самого начала я был вообще не прав.  Поручик закатывается в голос, так и не выдержав, а Балу кажется, что у него онемели все лицевые мышцы: он не контролирует и совсем не замечает, как в удивлении, в натуральном ахуе открывается его рот. Горшок бросает в Щиголева какой-то хернёй — ключами, что ли, — Пор ойкает, уворачиваясь, и руками закрывает свою слишком шумную нижнюю часть лица.  Что ж, у всех ведь разная реакция на стресс, на шок. Кто-то замирает, кто-то, наоборот, энергией плещет, кто-то ржать начинает, как Щиголев, например. Миха, вот, обычно взрывается в такие моменты.       — Пизда тебе, Саня, — злостно цедит раскрасневшийся Горшок.       — Да ты говори, не останавливайся. Вот прям всё, что мне сказал, — опять напоминает довольный, счастливый голос Князя.       — А ты — язва гадская, — гавкает уже на него Миха.       — Да, я очень гадская язва, — кажется, Князь расцветает пуще прежнего. И это так странно. Шурик сам себе кажется неандертальцем, которому впервые показали, как разводится огонь: он не верит, он просто не верит в происходящее. Не нужно быть гением, чтобы понимать, к чему ведёт Горшенёв и чему радуется Князев, но разве это может быть правдой? Даже после всего, что было? После всех этих лет? Да и вообще, вместо того, чтобы на Князя броситься, чтобы привычным способом слить всю свою негативщину и подраться или на крайний случай проораться, Горшок стоит на месте. Сдерживается? Больше не хочет вести себя так, как вёл себя всегда? Нонсенс. Феномéн.       — Я был не прав, — прочистив горло, продолжает Миха, — я зря гнобил Андрюху. Мне с самого начала очень понравились его текста и работы. Это пиздато. Это и сейчас пиздато, и тогда было пиздато, — лицо его, обычно бледное, сейчас похоже на идеал яркого оттенка красного цвета. — Я просто хотел, чтобы он знал, что он не гений. А он гений. А я придурок, я делал всё назло.  Лохматая башка разворачивается к уже рвущемуся в лице от улыбки Андрею, и тот как-то меняется в лице. Балу не может рассмотреть Михин взгляд, хотя очень хочется его увидеть и понять, чё это между ними произошло, что они так сильно поменялись. Теперь Князь улыбается скорее одобрительно, спокойно, даже кивает, и кивок этот отдаёт благодарностью и самым настоящим счастьем. Он всё ещё доволен, очень доволен, но теперь не смеётся, не злорадствует — хотя это было бы ожидаемо! Это было бы по заслугам! Это было бы справедливо, хотя и не очень-то положительно с точки зрения всяких там моральных принципов. Но о каких принципах вообще может идти речь, если Горшок, например, их стабильно и упёрто игнорировал уже который год?       — Доволен? — голос Михин звучит вредно, слишком тихо для него, но лица он всё ещё не показывает никому, кроме Андрея.       — Да, — отвечают ему. И Балу понимает: нихера он не понимает. То есть сейчас Горшок, который все эти годы вёл себя по-гадски, абсолютно отвратительно, который только и делал, что глумился над Князевым и издевался над ним, взял и перед всеми признал свою вину? Признал, что был не прав? Да, до этого он уже пару раз говорил, что Князь гений, хвалил его работы, тетрадку забирал, чтоб первым в неё нос сунуть, ладно, это, в принципе, было ожидаемо, ведь Андрей и правда с самого начала делал всё очень-очень круто. Но ведь это происходило так, чисто вскользь, между делом. А вот так прямо, открыто взять и назвать себя придурком, покорно сдаться и признать неправоту — это шок, да. Самый настоящий шок. Разрыв шаблона.       — Стоп-стоп-стоп, — бормочет Балу, не выдержав тяжести собственного потрясения. — Это чё такое сейчас было?       — Ты глухой или просто тупым прикидываешься? — вот, вот это уже больше похоже на реальность: Миха огрызается, щерится, и все его эмоции моментально, без каких-либо препятствий и задержек вырисовываются на злом лице. А потом — опять. Опять нечто странное:       — Ты чё? Не бычься. Сдурел, что ли? — возмущённо вклинивается Андрей. И Горшок затихает. С пару секунд бурчит что-то невнятное, но крайне недовольное, взглядом вредным, словно тряпкой, протирает пол под ногами, а после выпаливает:       — Да, лишку дал. Прости, Шур, я это, ё-моё, не со зла.  Балу в удивлении переглядывается с Щиголевым; тому наконец-то стало не до смеха — видимо, волна шока прошла, и всякие «хи-хи» и «ха-ха» оставили его. Потом двое смотрят на Горшка с Князем. Потом на троицу, которая слегка сконфуженно улыбается в стиле «мы не знаем, как реагировать, так что будем просто доброжелательными». Ситуация напоминает какую-то совершенно идиотскую комедию, которая больше соотносится с абсурдом, чем с юмором. Всё такое странное.  Балу только жмёт плечами, отказывая себе в мысли устраивать расспросы прямо сейчас. Бросает только «да ладно, я понимаю», и на том начинается репетиция. Такая же странная, как и представление перед ней. Но Шурик знает: вот закончатся их музыкальные часы, и тогда, да, да-да-да, тогда он так подсядет на уши этим двум героям — не отвертятся. Знает и ждёт. Репетиция, как назло, тянется нестерпимо долго, взгляд никак не может отстать от Горшка с Князем, и Балу смотрит, наблюдает. Миха всё ещё типа вредничает; «типа», потому что сразу ведь видно, когда он по-настоящему злой, а когда так, остаточно, чтоб просто показать, что его всё бесило, бесит и будет бесить. Андрей светится ещё хлеще, чем в тот день, когда его приняли в «Контору», но не самодовольством, не по-нахальному светится; Князев похож на человека, который счастлив в самой полной мере. Его улыбка искрит смешинками, но в них нет ни одного намёка на что-то злорадное, нет. Андрей улыбается искренне, открыто и абсолютно радостно. Горшок не делает ничего для того, чтобы подпортить некогда ненавистному Трубадуру настроение, только шикает что-то себе под нос, но — это, блять, так сильно бросается в глаза — украдкой любуется чужим счастьем. Смотрит, внимает. Шуре кажется, что он взорвётся скорее, чем дождётся конца репетиции. Ему нужно знать всё. Он не понимает вообще ничего. Поручик время от времени пихает острым локтём в бок и настоятельно шепчет на ухо:       — Отъебись от них, щас благодать нам всю попортишь, нам всем тогда пиздец. Но Балу не может отъебаться. Во-первых: он всё ещё не осведомлён о происходящем. Миха никогда в жизни не позволял себе идти у кого-то на поводу и никогда в жизни не признавал своей неправоты. Он вообще не любил обсуждать любые свои неудачи или косяки, а тут — такое! Целое представление, прилюдное покаяние. Непонятно. Во-вторых: спелись эти двое на славу, только не объяснили никому на какой почве и как это произошло. А это ж самое интересное. В-третьих: это уже дело принципа. Столько лет этот твердолобый дуэт беспощадно мотал Шуркины нервы, и теперь просто так, без единого вопроса отпустить ситуацию Балунов не мог.  Поэтому советы Поручика однозначно игнорировались, в отличие от каждого действия Горшенёва и Князева.  Хотя, конечно, Балу прекрасно понимал, почему Сашка так настойчиво отговаривает его от задуманного. В этом правда был смысл: не буди лихо, пока оно тихо — все поговорки истинны. Дело, естественно, не только в том, чтобы лишний раз не дёргать ребят, которые всё ещё обладают несносными характерами и могут взорваться в любой момент. Дело ещё и в том, что это их дело. Да, это их дело — дельце, блять, длиною в пару лет — заметно касалось всех вокруг, касалось деятельности группы, касалось песен, выступлений и всего прочего. Но они ведь не обязаны отчитываться, оправдываться, объясняться. Это Балу нужно, это Балу интересно; мысленно он снова обзывает себя мамкой — почему-то голосом Поручика. Терзаемый всеми этими мыслями, Балу совершенно отвлёкся от слежки за временем. Все спешили расходиться, всё ещё сконфуженные началом репетиции, и Шурка очнулся только тогда, когда перед ним внезапно оказался Андрей. Без Горшка. Вообще без всех.       — Я вижу, Шурк, — бесцеремонно начал он, — что ты в ахуе. Облегчение, самое настоящее облегчение. Князь совершенно точно настроен на разговор, и Балу чувствует гаденькую радость — как здорово, когда тебя понимают без слов, и сами идут навстречу. Значит, сегодня он хороший полицейский (мысленно добавляет, снова голосом Щиголева: «добрая мамка»).       — Но я тебе сразу скажу и врать не буду: я не расскажу ничего, и Миха тоже не расскажет. Кулаки зачесались моментально. Сиюсекундно.        — Чего?! — возмущается Балунов, выпучивая глаза в абсолютном негодовании. — Княже, ты серьёзно?        — Да, — тоном, выражающим полную решимость и непоколебимость, подтверждает Андрей, а после совсем меняется: мягче становится, ближе подходит, как провинившийся и раскаявшийся пакостник. — Ну, прости, Шур. И что нервы трепали, и что разгребать тебе приходилось, и что за меня впрягался перед Михой. И спасибо, конечно, правда спасибо. Но мы всё разрулили, всё нормально будет. Я обещаю. Балу понимает, почему периодически Горшок обзывал Князева цыплёнком. Тот сейчас именно на него и похож: стоит весь такой открытый, честный, благодарит, извиняется — да, не скажет ничего, но как злиться-то на него? Всё ведь сам понимает. Да и Шура тоже не дурак, он тоже всё прекрасно понимает. Только досадливо, огорчённо-обречённо вздыхает.       — Ну, Шура, прости-и, — тянет Андрей, подбираясь ещё ближе.       — Да чё ты, — отмахивается Балу, — ещё на пол свались и ногами по полу побей, как маленький. Понимаю я всё, — закатывает глаза, увидев, как сверкают счастьем и благодарностью чужие. — Просто зла, блять, не хватает.        — Шурка, ты лучший, — радостно хохочет тот, на кого зла не хватает.        — Конечно лучший. А вы с Гаврилой — просто пиздец, «тушите свет» называется, — ещё бухтит совсем недолго для профилактики. — И почему вы не расскажете ничего? — Что ж, хотя бы это узнать он намерен стопроцентно.       — Потому что эта хуйня в прошлом уже. Не хочу вспоминать. Миха тоже, — отвечает Князь. Размыто так, расплывчато, неконкретно, и Балу чувствует себя долбанным детективом, который не может выбить признательные показания.       — То есть после всего этого дерьма вы реально решили все срачки в прошлом оставить? Просто так? И всё? — недоумевающе хмыкает он.       — Да, — и в этом подтверждении, брошенном так легко, но так уверенно и счастливо, Шурик почему-то находит ответы на все свои вопросы. Ну, не на все, конечно, но на самый главный. Ему не скажут. Он в любом случае не узнает. Но теперь всё будет нормально. Никаких больше скандалов, какими бы смешными они иногда ни были. Наверное, этого достаточно?  Они ещё немного обмениваются какими-то смешливыми фразами, и под конец Балу сам ловит себя на мысли: как-то подугомонил его Князь, успокоил. Не то чтобы Шурик сам был из тех людей, которые будут рвать и метать, если своего не получат — нет, таким человеком был Горшок, а не Саша. Просто досада от незнания как-то быстро улетучилась, стоило только убедиться, что Андрей не станет ничего рассказывать. Или, может, мысли о неправильности собственных действий и помыслов всё-таки перевесили? Это ведь и правда не его дело, даже если до одури хотелось сунуть в него свой нос.        — Ну, ты мне скажи: всё просто нормально или прям заебись? — напоследок спрашивает Саня, выходя на улицу следом за Князевым. Тот думает с пару секунд, а потом оборачивается и озаряет и светом, и счастьем, и собственной улыбкой всё вокруг.       — Прям заебись, Шур, — смело отвечает он. Балу задорно хмыкает, хлопает по плечу, прощаясь до следующей встречи. Расходятся они быстренько, и краем глаза Саша замечает, что Князев направляется к ожидающему его за углом Горшку. «Реально спелись, гады», — ворчливо отмечает про себя Балунов, но вмешиваться всё-таки не решается. За поворотом его неминуемо настигают мысли. Самые разные, как это обычно бывает. В принципе, если Андрей такой счастливый, а Горшок такой удивительно выросший, адекватный — наверное, всё и правда у них заебись. Наверное, стоит дать этому шанс. Наверное, стоит засунуть куда подальше своё любопытство и на самом-то деле не очень правильную позицию; Шурик в последний раз напоминает себе, что это не его дело, и ленивым шагом пересекает пешеходный переход. Вспоминая все былые драки, склоки, крики-оры и бесконечное выяснение отношений, он посмеивается себе под нос. И чего Миха сразу не сказал? Зачем Князева доканывал? Никому ведь жизни спокойной не давал. Собака на сене, не меньше. Только кучу времени потратили на то, чтобы в конце концов примириться. А Балу сразу говорил, сразу понимал, что всё должно было быть именно так. Он с самого начала чувствовал, что Михе не могли не зайти Андреевы работы. Зачем только гавкал и рычал на Князева всё время? Баран. Хотя и Андрей, конечно, тоже хорош. Да все хороши, если так подумать. Истина остаётся неизменной: если все счастливы, то и Шурик тоже. Даже если не узнает никогда и ничего, даже если эти двое опять решат разосраться или не погавкаются больше никогда. Главное ведь — это быть счастливыми. Как можно дольше быть счастливыми. А если Горшку с Князем нравится кусаться, то, может, пускай? Собаки ведь бывают кусачими.