Отношения драконов к нюансам

      Эт’ха с трудом удержался и не заткнул руками уши прямо посреди собрания, что грозило в любой момент перерасти в мордобой. Очень хотелось именно так и поступить орку. Только по этой весне Эт’ха выбрали старостой Межречья. Орк и так был не особенно счастлив этому факту: дело хлопотное, утомительное и неблагодарное, а ещё — не очень выгодное. Орк кузнецом зарабатывал намного больше. Но кто ж его спрашивал? А тут ещё этот проклятущий дракон!       Межречье было деревней большой, богатой, добротной, и располагалась она между двумя судоходными реками, что было понятно из названия. Полноводный ленивый Барс протекал с запада: быстрая и глубокая Стерва спешила с востока от деревни. Именно в этом месте оба русла почти сходились, словно бы реки стремились друг к другу, чтобы слиться в нечто единое, новое, сильное, но в последний момент Барс глянул на Стерву и ушёл резко на запад, решив не связывать свою судьбу с рекой, названной столь красноречиво.       По ленивому Барсу плавали полные руды и металлических изделий баржи гномов, а вверх, против течения, их же, нагрузив деревом и зерном, тащили волшебные рекаходы. Маленькие, но мощные рекаходы зачастую тянули за собой по три-четыре баржи за раз. Лес и зерно гномам продавали люди.       Капризная Стерва несла вниз корабли орков, везя на себе меха, сыры, вяленое мясо, молодых меринов и кобылок, холощёных бычков живым весом. А вверх по течению, уже от эльфов к оркам, плыли вина, ткани, фрукты. Стерва была рекой капризной, быстрой, и рекаходы больше, чем один корабль, наверх не тянули: слишком уж быстрым было течение.       И вот в этом выгодном месте и выросла деревня: местные не сильно зависели от урожая. В Межречье постоянно сновали полные телеги товара, перетаскивая вино, руду, мечи, меха и прочие грузы между реками. Люди эльфийские вина уважали, орки всегда были не прочь гномьими мечами побаловаться и башки друг другу порубать. Эльфы у гномов покупали драгоценные камешки. Да и мало ли какой товар куда перевести нужно?       Межречье ещё и на самой границе встало, и все четыре расы давно плюнули и налогами деревню не облагали. Смысл? Никто это лакомое место себе так и не отвоевал в прошлые века, а потом — торговля выгоднее войны оказалась. Вот и жили в Межречье и люди, и гномы, и орки… Только эльфов во всей огромной деревне не было почти — всего лишь одна семья затесалась.       Но нет в мире мест без недостатков. Рядом с Межречьем торчала высокая неприступная скала — одна на дни конного пути. Как она тут выросла и что забыла — никто не знал. Легенд много ходило, да толку? Сама по себе она никого не беспокоила: стоит и стоит, пусть бы. Да вот только именно на ней оставались на отдых драконы, летавшие иногда непонятно зачем и незнамо куда по своим делам.       И ладно бы драконы просто на скале спали, так нет же: проснувшись, они, перед тем как продолжить путь, спускались ниже и хватали кого-то себе перекусить. Неразумных, конечно: даже в орке для дракона мяса лишь на скупой перекус. Лошадь тянули, бычка…       К этому в Межречье приспособились со временем. Растили свиней, жирных, калорийных и, если на скале спал очередной чешуйчатый, любой мясной груз переводили через деревню только после того, как дракон, схватив свинью, улетал.       И вот, очередной дракон, вместо того, чтобы схватить свинью, сожрать и полететь дальше, опустился низко и попалил по краю поля, предупреждая по-хорошему, что если на следующее утро не получит свою законную жертву — девицу-красавицу, то сожжёт всё Межречье с разумными и вся недолгая.       Весть эта разлетелась по деревне за час, и уже через полтора все взрослые и не дряхлые разумные набились в большой склад, где товар временами ждал нужный корабль.       — Конечно же он за то, чтобы отдать девицу! — подскочил на месте широченный гном Хрост. — У орков девиц полно, а с красавицами туго!       — Ты за словами следи, — резко подала голос мельничиха — огромная даже для орка женщина с пудовыми кулаками. — А то я к тебе второй женой приду.       — У нас девушек нет, — мелодично и спокойно подал голос эльф. — Моя дочь ещё мала слишком, а жена на сносях. Её живот и слепой увидит. У дракона могут возникнуть вопросы к её девственности.       — У нас тоже девицы многие сомнительные, — подал голос Патрик — человек, отец шестерых девушек на выданье и дедушка семи внуков. Притом сыновей или замужних дочерей у него не было.       — Так и гномих сложно назвать красавицами, — возразил Хрост, подпрыгивая на месте, и ахнул, получив по голове: его жена не оценила подобного комплимента.       — Чего ж мы ссоримся? — подал голос эльф, рассматривая свои ногти. — Есть Эльта.       Все замолкли, а Эт’ха нервно сглотнул. Он знал, что рано или поздно про его приёмную дочь вспомнят. Кузнец любил охоту, но тихую — на грибы. Это был и отдых для него, и возможность на природу посмотреть. Да и грибы любил Эт’ха. И в очередной поход в лес будущий староста принёс домой слепого лисёнка. Жалко ему стало животину. А уж когда лисенок в девочку обратился, орк понял, что нашёл в лесу оборотня, незнамо как там оказавшегося. Оборотни за морем жили, далеко… На речном кораблике и не доплывёшь.       Местные на Эльту косо не смотрели: кузнец-орк — защита для рыженькой девчушки надёжная. Но родниться с оборотнем никто не спешил, и Эльта так и ждала до сих пор жениха суженого. Эт’ха обвёл взглядом односельчан, прислушался к их согласному гомону и спорить не стал, сообщив лишь:       — Моя семья предоставит дракону девицу-красавицу.       Разговоры смолкли. Все знали, что дочь кузнец любил: платьев у Эльты было больше, чем даже у эльфийки; лисичку свою рыжую орк и от работы тяжёлой ограждал, сам, лично, стирал в Стерве. Эт’ха развернулся и направился домой, идя сквозь толпу, словно нож сквозь масло. Никто старосте и в глаза смотреть не смел. Все понимали, что подлость свершилась, и пусть радостно было, что их минула чаша сия, но совесть не давала радоваться вслух.       Эльта с беспокойством глянула в лицо отца, когда тот зашёл в дом, и расплакалась, закрыв лицо руками. Она поняла, что решило собрание.       — Слушай меня, — взял за плечи дочку Эт’ха и встряхнул, чтобы слегка успокоить. — Завтра до рассвета обернись лисой и в лес уходи. Сиди там сутки тихо, а потом вернёшься.       — Он всех сожжёт, — покачала головой заплаканная девушка. — Судьба, видать, такая.       — Судьба, да не твоя. Тащи то красное платье, любимое своё, — смотря на алые занавески, сказал кузнец.       — Что ты задумал? — спросила Эльта.       — Что задумал, то и исполню! А ты — цыц, не время тебе с папой спорить, — цыкнул Эт’ха. — Это мой выбор.       Девушка тяжело вздохнула, но пошла в свою комнату за платьем. Эльта хотела поспорить с отцом, только вот стать жертвой дракона она боялась. Когда она принесла платье, Эт’ха уже снял алые шторы и достал иголки и нитки. Долгая жизнь отца-одиночки заставила орка научиться не только шить, но и хлеб печь.       — Папа… — выдохнула Эльта. — Не надо!       — Малышка моя любимая, — обнял дочь Эт’ха, забирая платье. — Выбор у меня нехороший — или ты, или я. Я свой выбор сделал.       — Но я не сделала, — возмутилась в ответ девушка. — Я не хочу… Я люблю тебя, папа…       — Если любишь, то позволь мне спасти тебя, — посмотрел в лицо дочери орк. — Малышка моя… Мне без тебя жизни нет, а ты… Я знаю, что это больно, тебе больно, но родители не должны переживать своих детей.       Эльта расплакалась, уткнувшись лицом в грудь отца: она была ниже высокого кузнеца на две головы и выше просто не доставала. Эт’ха гладил дочь по волосам, чуть раскачиваясь, словно Эльта вновь стала младенцем, и он просто пытался её укачать.       — Иди спать, я сам, — решительно сказал орк.       — Нет, — вытерла слёзы девушка. — Я никогда не прощу себе, если это время, что я могла провести с тобой, просплю. Я буду тебе помогать.       Эт’ха только кивнул.       Они принялись шить в четыре руки, распарывая платье, вшивая в него полотнище штор. Пришлось снять ещё одни, чтобы платье стало возможно натянуть на орка. И то — оно обтягивало в плечах Эт’ха, как вторая кожа.       — Подожди, — подскочила Эльта и выбежала из комнаты. Вернулась она с двумя большими яблоками.       — Не шути так, — рассмеялся грустно орк. — К моей фигуре такая грудь не подойдет. Тащи тыквы. Я как раз две сорвал: хотел кашу с запечённой тыквой завтра готовить.       Пыхтя, девушка принесла две тыквы, и они всунули их в лиф платья. Эт’ха с сомнением рассматривал себя в мутном зеркале. Зелёная, как у всех орков, кожа, массивная нижняя челюсть; нижние клыки видны из-под тонких губ, резкие черты лица и яркие, редкие для его расы голубые чистые глаза. Благо хоть Эт’ха не сделал новомодную для орков короткую стрижку с бритыми висками. Свои чёрные, собранные в тугие косы волосы он любил. Орк вздохнул — мускулистая фигура читалась даже в платье.       — Помоги мне косы расплести, — попросил Эт’ха, сев прямо на пол.       Эльта кивнула и села на стульчик рядом, и они принялись расплетать бесконечность из косичек. Волосы, привыкшие к косам, вились мелкими волнами. Расплетаться пришлось долго.       — Тебе бы волосы вымыть и по-женски в одну косу собрать, — с сомнением потянула девушка.       — Времени нет, собери их просто в одну косу, уже скоро рассвет, — покачал головой Эт’ха. — Нам пора уходить.       — Дай мне минуту, — попросила Эльта и сходила в свою комнату, взяла любимую зелёную ленту для волос и, вернувшись, принялась вплетать её в непослушные, жёсткие волосы отца, глотая слёзы.       — Спасибо, — отозвался орк, накрыв своей огромной ладонью ручку дочери. — Она будет меня греть.       Едва солнце стало подниматься над горизонтом, как с десяток гномов и два десятка человек, взяв топоры, вилы, копья, мечи, у кого были, двинулись толпой к дому кузнеца. Они разумно решили, что за ночь, долгую, бессонную, Эт’ха мог передумать, и дочь, пусть приёмную, без боя не отдаст.       Но дом был пуст.       — Сбежали, — выдохнул Хрост: в голосе гнома было столько горечи и страха.       — Смотрите! — вскрикнул кто-то из толпы и добавил. — Да на скалу смотрите!       Где-то на высоте, на фоне тёмных камней, виднелось маленькое красное пятно.       — Неужто… — выдохнул гном. — Пойдём к скале, посмотрим поближе.       — Тебе надо, ты и иди, — отозвался Машм — высокий, но слегка трусливый человек.       — Дракон в такую погоду раньше полудня со скалы не слетит, — уверенно сообщил Хрост. — Будет бока на солнышке прогревать. Все, пойдём. Девиц среди нас нет…       Женщин, девочек и даже старух на улице видно не было. Все опасались, что дракон может отказаться от Эльты и спереть кого-то прямо с улицы. Вот и приказали жёнам, мамам, сестрам и дочерям сидеть дома.       — Ну, пошли, — кивнул Сид, ткнув Машма, своего младшего брата, в спину. — Вдруг на скале пугало в красном платье, а они сбежали…       Толпа зашумела: кто-то утверждал, что староста не такой, он бы так не поступил, кто-то говорил, что зря они ещё вчера вечером Эльту не привязали к скале, заперев кузнеца в подвале. Они, всё так же споря, гудя, как улей, двинулись в сторону скалы, чтобы убедиться, но дойти не успели.       Как раз когда делегация была ровно на средине пути, со скалы слетел дракон. На такой высоте он казался маленьким, небольшой точкой, но по мере того, как дракон, кружа вокруг скалы, спускался всё ниже, всё явственнее становилось — настолько пугающе огромным был древний ящер.       Едва дракон слетел со скалы, как группа разумных разбежалась, прячась в негустом пролеске, и уже из кустов, из высокой травы или с ветки дерева все с напряжением наблюдали, возьмёт ли дракон подношение.       Ящер, словно птица малая, завис на месте, прямо напротив красного пятна. Дракон протянул лапу и схватил красное пятно, а затем легко набрал высоту и, лениво махая крыльями, направился прочь от Межречья.       Хрост заткнул уши руками, словно бы полный отчаяния девичий крик он мог бы услышать и на таком расстоянии.       — Их уже не видно, — положил на плечо гнома руку Сид. — Пошли домой.       — В корчму, — кивнул Хрост. — Выпьем.       — Выпьем, — раздалось с разных сторон.       Гном глянул вслед дракону и шепнул:       — Прости меня, Эльта. Прости нас всех.       Эт’ха не был девицей, но, когда дракон схватил его двумя огромными лапами, вскрикнул громко высоким фальцетом, вспугнув дремлющих чуть выше грифов. Любители падали ещё на рассвете, заметив странную фигуру на скале, прилетели, разумно решив, что горный баран в платье не оденется, а разумным на скале делать нечего — разве что жизнь самоубийством закончить. Первое время грифоны подбадривали нерешительного орка пронзительными выкриками, намекая, что они уже прилетели, ждать больше некого, а потом задремали.