Вырванные страницы

Малфой пришёл на шестой день её заключения. Гермиона почти свыклась со своим пристанищем, старомодными платьями и роскошью приёмов пищи, решив, что Малфоям с их несметными богатствами просто нет дела до того, чем питается грязнокровка, что она носит и какую из десятков спальных комнат Мэнора занимает. Тобби всё так же наведывался к ней с подносами и свежими полотенцами, но явно избегал лишних расспросов. Единственный их долгий разговор состоялся на следующее утро после первой ночи в Мэноре. — Тобби просит прощения, мисс, — низко поклонился домовик. — Тобби не может приносить газеты. Мисс может взять бумагу и карандаш, но газеты Тобби не принесёт. Его явно строго проинструктировали перед завтраком. Гермиона ничего не ответила, но домовик, привыкший угадывать малейшее изменение в настроении хозяев, всё равно виновато опустил уши и с тех пор старался не попадаться Гермионе на глаза лишний раз. Только внимательно следил за тем, как она ела, вовремя убирая со стола приборы и пустую посуду. К обеду на столике у окна появилась стопка плотной бумаги с оттисками фамильного герба Малфоев и тонкий угольный карандаш. Достаточно удобный, чтобы делать записи, но слишком хрупкий, чтобы воткнуть его кому-то в глазницу. Они всё учли. Гермиона хотела расплакаться от бессилия, но быстро взяла себя в руки. Она тщательно изучила вид из окон комнаты, до рези в глазах вглядываясь в белый пейзаж за холодным стеклом. По её ощущениям, она была на третьем этаже, но, прикидывая высоту потолков поместья, решила, что вероятнее всего находится на втором. Окна выходили на восток, под ними простиралась засыпанная гравием широкая аллея, а за ней — ухоженный сад с голыми, занесёнными снегом деревьями. Чуть дальше виднелась ещё одна дорожка, тянущаяся вдоль высокого каменного забора с какими-то скульптурами на разделяющих столбиках — Гермиона не смогла разглядеть их подробнее. А за забором виднелась свобода. Будничные просторы Уилтшира: поля и холмы, тянущиеся, казалось, до самого горизонта. Туда, где белая земля сливалась с не менее белым затянутым облаками небом. Больше ничего интересного Гермиона разглядеть не смогла. Только пришла к выводу, что, даже чудом разбив стекло и просунувшись в квадратную раму окна — падать ей будет неблизко и очень больно. Комната, при всей своей роскоши, почти не оставляла пространства для воображения. Пытливый ум Гермионы примерял на роль инструмента для побега ту или иную вещь или деталь интерьера, и каждый раз приходил к выводу, что ничего не поможет. Они действительно учли очень многое. Как с чёртовым карандашом. Так, например, решётка камина была просто тёплой, а не раскалённой, а рука никак не проходила в топку, натыкаясь на невидимый барьер. Гермиона не могла причинить себе вред или сжечь что-нибудь в качестве бунта. Не могла устроить пожар и сгореть заживо с шелками, коврами и скучными пейзажами, намертво приклеенными к стенам. Даже не могла утопиться: вода в ванной никогда не набиралась выше пары дюймов, даже если она умудрялась зажать ладонью слив. Она чувствовала себя душевнобольной пациенткой психиатрической лечебницы, запертой в комнате с мягкими стенами. После ужина девушка отчаянно заскучала. Она помылась, переоделась в пижаму и села в кресло, укутавшись в привлёкший её шерстяной плед с грубой вязкой. Плед оказался не новым. Гермиону это удивило, поскольку всё в этой комнате ощущалось совершенно нетронутым. Она решила, что вещь либо была отдана ей за ненадобностью, либо забыта кем-то из Малфоевских гостей. Тем не менее, тёплая мягкая пряжа отогревала её лучше горячего душа. Девушке казалось, что плед даже помогал снять боль в мышцах, оставшуюся после круцио. Вероятно, потому что он казался Гермионе единственной «её» вещью в этом месте. На следующий день всё повторилось: Тобби, звон посуды, долгие часы на низком подоконнике и прекрасный плед. Гермиона только перед сном прервала этот ритуал. Одетая в пижаму, она села за стол и несколько минут перебирала плотные листы чистой бумаги. Закрыв глаза, она могла представить, что гладит страницы любимой книги в её закутке Хогвартской библиотеки. Гермиона решила выписать все воспоминания, которые казались ей нарушенными вмешательством Снейпа. Она долго обдумывала манеру письма, чтобы записи казались почти бессмысленными любому постороннему человеку, и следующие несколько дней занималась записями и анализом написанного. Она истратила восемь угольных карандашей и почти всю бумагу, прежде чем пришла к неутешительному выводу, что понятия не имеет, что скрыто в десятках разрозненных сцен, подкинутых её памятью. А потом пришёл Малфой. На шестой день её плена в Мэноре. Она вздрогнула, когда «запретная» дверь в коридор открылась. Ни разу Гермиона не видела её открытой: Тобби проявлялся с помощью трансгрессии, а сама Грейнджер не спешила покидать комнату. Золочёная дверная ручка, которую она нередко сверлила взглядом, казалась затаившейся змеёй. Протяни руку — тут же вцепится, укусит или обожжёт. Но теперь, когда дверь открылась, Гермиона поняла, что боялась вовсе не ручки. Она боялась того, что ждёт её, когда дверь будет открыта. Малфой выглядел лучше. Лучше, чем она смутно запомнила в полубреду их недавней встречи. Высокий, стройный, одетый с иголочки и аккуратно причёсанный, он тут же заставил Гермиону ощутить себя нищей самозванкой, пробравшейся в дом богатых господ. В простом платье с мятой юбкой, с распущенной косой и пальцами, перепачканными углём. Малфой источал превосходство. Гермиона не хотела признаваться в этом даже себе, но отчётливо осознала, что боится его. Он вошёл в комнату, оставив дверь открытой. Девушка видела за его плечом сумрак коридора, тёмные обои и край золочёной рамы какой-то картины. Она убрала с колен стопку листов, встала и положила бумагу и карандаш на кресло. Едва заметно вздохнула, прежде чем повернуться к Малфою. Ей очень хотелось придать своему лицу такое же безразличное выражение, с которым её незваный гость рассматривал стены, шторы и кровать. Взгляд серых глаз вдруг резко сфокусировался на её лице. — Удивлён, что ты ещё ни разу не попыталась высунуться из своей норки. Новые интонации его голоса выбили девушку из колеи. Она привыкла к колкостям Малфоя ещё в школе: язвительные слова, насмешливый голос и ехидная улыбка на губах. Но этот Малфой, повзрослевшая его версия, говорил гадости холодным спокойным тоном, будто издёвки перестали приносить ему удовольствие. — Мне… — она кашлянула — от долгого молчания голос звучал хрипло. — Мне, очевидно, запрещено выходить. Разве нет? Он растянул уголки губ в пародии на ухмылку. — Как будто Золотой Девочке Поттера когда-то было не плевать на запреты. Гермиона не знала, что сказать. Ей хотелось выплеснуть на Малфоя тонну яда, который копился в ней со дня смерти директора Дамблдора. Хотелось ударить его. Хотелось заявить со всей своей гриффиндорской горячностью, что Реддл непременно падёт, а она, Гермиона, приложит все силы, чтобы засадить всю Малфоевскую семейку за решётку. Но она просто стояла и таращилась на него, понимая, что ничего из её слов не выведет Малфоя из себя. Только не этого Малфоя. Он становился до оторопи похож на своего лорда-отца. Малфой, не дождавшись реакции, засунул руки в карманы черных брюк и едва заметно качнулся с мысок на пятки. Скучающе посмотрел на перекинутый через спинку кресла плед и прищурился. — С сегодняшнего дня тебе позволено выходить. В пределах этого крыла. Вниз по лестнице есть дверь на улицу, и ты можешь прогуливаться в саду. Гермиона снова ничего не ответила. Она не понимала, с чего вдруг получила такие преференции. Вряд ли за примерное поведение. — Почему? — тихо спросила она. Малфой едва заметно поджал губы и снова уставился на неё своим замороженным взглядом. — Потому что сейчас ты почти сквибка. Потому что ты долго просидела в заключении. Тёмный Лорд велел мне приберечь тебя до лучших времён, но находиться в четырёх стенах без свежего воздуха вредно для такого никчёмного организма. Он окинул её нечитаемым взглядом с ног до головы. — Не думай, что это из чувства симпатии, грязнокровка. Девушка так привыкла к оскорблениям, что не испытала даже толики обиды. Она думала о возможности безнаказанно выйти из комнаты и даже из поместья, что давало надежду найти путь к побегу. Будто прочитав её мысли, Малфой уточнил: — Ты не сможешь отойти дальше чем на двести футов от Мэнора. Наручники не позволят. Ещё вопросы? Девушка выдохнула. Вопросов была уйма, но на ум пришёл самый идиотский. — Почему эта комната такая?.. Такая… — она беспомощно махнула рукой, не зная, как уложить в пару слов всю роскошь интерьера и тот факт, что всё это было выделено для презираемой грязнокровной пленницы. Малфой сощурил глаза. — У нас есть темницы, но долго ты там не протянешь, — он снова уставился на вязаный плед, — А каморок для нищих в поместье нет. Если тебе захочется ночевать с домовиками за кухней — только скажи. Гермионе снова захотелось ударить его по безразличному холёному лицу, но она сдержала порыв и просто отвернулась. Ей хотелось верить, что её чересчур прямая спина и скрещенные на груди руки красноречиво дают понять, что продолжать разговор она не намерена. Но Малфой не ушёл. Она чувствовала буравчики его серых глаз на своём затылке и немного горбилась, будто пыталась уменьшиться в размере. — Малфой! — не выдержала она минуту спустя и рывком обернулась. — Что тебе?.. Девушка запнулась на полуслове. На секунду ей показалось, что в ледяных глазах Малфоя пылали ярость и боль, такие чистые и незамутнённые, будто бы слизеринец горел изнутри. Но он моргнул и глаза вновь стали скучающими. Гермиона тут же легко убедила себя, что это просто игра её воображения. — Что тебе нужно? — чуть спокойнее спросила она. — Скоро прибудет Белла, — ответил Малфой. — Не знаю, как надолго. Гермиона удивлённо моргнула. Он что, предупреждал её? Готовил к встрече с сумасшедшей Лестрейндж? Или наоборот, не хотел, чтобы они пересеклись? — Просто не покидай пределов крыла, — резко велел он, развернулся на пятках и стремительно вышел. Тихо хлопнула дверь. Гермиона ещё минуту озадаченно смотрела на ботанический узор резного орнамента, украшающего дверь, прежде чем обессиленно упасть на край кровати.

***

Девушка отважилась выйти из комнаты только на следующий день. Она тщательно подготовилась к вылазке: переоделась в тёплую мантию, нашла на нижней полке пару утеплённых ботинок, подошедших по размеру, и плотно позавтракала. Потом внимательно пересмотрела записи, затёрла пальцами самые личные моменты, нацарапанные углём, и сунула стопку бумаги в самый дальний ящик стола. Она не знала, станет ли кто-то обыскивать её комнату, но решила перестраховаться. Дверная ручка не кусалась. Холодный гладкий металл остудил влажные от волнения пальцы и девушка решительно повернула ручку. Дверь с тихим щелчком открылась. Гермиона почувствовала слабый порыв холодного воздуха: где-то явно было открыто окно. Напротив её двери висел портрет в золочёной раме. С полотна на девушку уставился мужчина — какой-то пожилой предок Малфоев: те же белые волосы, острые черты лица и ледяной взгляд. Гермиона так растерялась, что вежливо кивнула портрету, а тот презрительно поджал губы и вышел за пределы картины. Наверняка пошёл докладывать, что пленница всё-таки «вылезла из своей норки». Коридор тянулся по обе стороны от неё, заканчиваясь высокими проходами. Гермиона не знала, в какую сторону ей следовало пойти, но вздохнула и побрела налево. Она рассматривала стены с тёмными обоями, редкие рамы картин в простенках между ведущими куда-то дверьми, похожими на её. Обитателей портретов на месте не было, а дёргать ручки других комнат девушка не стала. Она шла к левому проходу, обитому темным деревом, а её мягкие шаги глушил ковёр, протянувшийся через весь коридор на манер ковровой дорожки. Проход вывел её на лестничный пролёт, и Гермиона обрадовалась, что пошла в верном направлении. На левой стене было окно, плотно завешенное зелёными шторами, дверь направо и лестница вниз. Девушка сделала пару шагов и с высоты второго этажа смотрела на холл. Не такой помпезный, каким обязан был быть главный холл поместья, но не менее богато обставленный. Всё здесь было в слизеринских цветах: зелень и серебро. Она внимательно изучала помещение. Посмотрела на вторую лестницу у противоположной стены, на лепнину на потолке, обрамляющую основание огромной подвесной люстры. Под громадным зеркалом, тянущимся до самого потолка, Гермиона увидела высокий камин, безусловно предназначенный для перемещения с помощью летучего пороха. Она взволнованно облизнула губы. Неужели?.. Девушка торопливо сбежала по ступенькам. В холле никого не было, а бесконечные ковры глушили звук её шагов. Гермиона подошла к камину, в данный момент потухшему, и обшарила всё пространство вокруг него. Конечно, никакого пороха она не нашла. Более того, холл был тщательно зачищен от всего, что она могла бы счесть полезным: тяжёлых подсвечников, ваз с цветами, забытых вещей или книг на столиках у стен. Гермиона встала на носочки и провела ладонью по высокой каминной полке в надежде наскрести хоть горстку рассыпанного летучего пороха. Слева раздалось предупреждающее хмыканье. Девушка вздрогнула и отпрыгнула от камина. Посмотрела на одну из пустующих картин. Знакомый уже Малфоевский предок, стороживший дверь её комнаты, сейчас восседал на узком нарисованном стуле чьего-то портрета и делал вид, что изучает свои ногти. Гермиона фыркнула, велела судорожно колотящемуся сердцу уняться и, развернувшись, пошла к двойным дверям, ведущим на улицу. Яркий свет и ледяной свежий воздух почти оглушили её. Она подумала, что зима в этом году выдалась особенно холодной, но допускала мысль, что просто отвыкла находиться на улице. Ей на миг даже стало страшно переступать порог, но девушка упрямо нахмурилась и решительно вышла из Мэнора. Пейзаж был знаком до последнего голого кустика: из окон комнаты она наблюдала именно эту часть территории. Гермиона отошла к кромке деревьев и оглянулась на поместье. Ей понадобилось меньше минуты, чтобы найти окна своего пристанища на втором этаже крыла. Малфой велел ей не покидать его пределов. Но насчёт территории указаний не давал. Гермиона развернулась и побрела за угол крыла, намереваясь обойти всё поместье по кругу. Рон всегда говорил, что первый этап разработки плана — разведка. Мысль о Роне заставила её болезненно сжаться. Господи, как же она скучала. За углом оказалась центральная часть Мэнора. Гермиона видела именно эту сторону, когда Малфой аппарировал их к воротам. Она прошла вперёд, морщась от шороха гравия под ногами, и остановилась. Широкая дорога заканчивалась крошечными на вид воротами. Девушка захотела спуститься к ним и проверить, способна ли она преодолеть двести футов, но передумала. Из темных проёмов окон поместья за ней наверняка наблюдали чьи-то бдительные глаза, и нарушать приказы в первую же «прогулку» было чревато. Главные двери Мэнора были темными и высокими, почти как в Хогвартсе. Широкие мраморные ступени крыльца, резные перила и витражные узоры в боковых окнах — всё это вопило о богатстве обитателей поместья. Но выглядело холодным и нежилым. Гермиону посетила странная мысль, что в этом доме нет счастливых людей. Вскоре ей стало слишком холодно стоять на месте и девушка решила двинуться дальше. Она сделала всего два шага, прежде чем за её спиной раздался хлопок трансгрессии. Гермиона подпрыгнула на месте и развернулась. — Мисс! — Тобби выглядел так, будто готов грохнуться в обморок. — Мисс надо пойти с Тобби! Немедленно! У девушки что-то тревожно оборвалось внутри. Интуиция подсказывала, что ничего хорошего её не ждёт. — Что случилось? — ломко спросила она, впрочем, не рассчитывая на ответ. Домовик просто схватил её за руку и трансгрессировал. — Снимите мантию, мисс, — шёпотом взмолился он, пока Гермиона приходила в себя после перемещения и оглядывала просторный коридор поместья, в котором раньше никогда не была. — Тобби очень жаль, мисс… Девушка выпуталась из ткани мантии и бросила её в руки Тобби. С тихим хлопком появился ещё один домовик или, скорее, домовушка, всучившая девушке серебряный поднос с чашками и чайником. А через мгновение двери, перед которыми они стояли, раскрылись. Пока дезориентированная Гермиона глупо моргала, пытаясь понять, в чём дело, домовики бесшумно исчезли. — Вот же она, — протянул низкий женский голос. — А то гуляет, посмотрите-ка. Прислуга должна знать своё место, Цисси, ты не находишь? Девушка обомлела. В абсолютно неуютной на вид гостиной в жёлтых цветах находились Беллатриса Лестрейндж и Нарцисса Малфой. Хозяйка поместья восседала в кресле, нервно постукивая тонкими пальцами по подлокотнику, а её сестра стояла у окна. Гермиона тут же поняла, что Белла увидела её, прогуливающуюся по территории Мэнора, и велела привести сюда. Улыбка Лестрейндж не предвещала ей ничего хорошего. — Чего встала?! — рявкнула она, и чашки жалобно звякнули на подносе в дрогнувших руках Гермионы. — Твои хозяева жаждут отпить чая! Девушка на ватных ногах шагнула внутрь комнаты, стараясь не поднимать глаза выше столика у кресел, который выбрала, чтобы поставить поднос. — Чем тебе не угодила прислуга в лице домовика? — спокойно спросила Нарцисса. Её темно-синее домашнее платье зашуршало, когда она убрала ноги, чтобы пропустить Гермиону к столику. Белла хохотнула. — В моих глазах такая грязь, как она — менее ценный ресурс, чем домовики. Пусть работает. Девушка, пряча дрожь в руках, расставила чашки на блюдца и принялась разливать душистый чай. Рядом послышались шаги и она вздрогнула: Беллатриса пронеслась мимо, плюхаясь в свободное кресло без какого-либо намёка на аристократичность. — Она растолстела, — обвиняюще завила Лестрейндж, сверля Гермиону пронзительными чёрными глазами. — В последний раз она была тоще. Девушка поставила чайник и нерешительно замерла, не зная, стоит ли ей уйти или встать где-нибудь у стенки. — В поместье нет свиней, — с холодным безразличием ответила Нарцисса. — Кому-то же надо доедать объедки. Гермиона стиснула зубы. Вероятно, миссис Малфой говорила это нарочно: девушка питалась первоклассными блюдами, очевидно, на уровне хозяев Мэнора. Но это нелепое замечание неожиданно остро её задело. — Я могу идти? — твёрдо спросила она, поднимая, наконец, глаза. Беллатриса посмотрела на неё с весёлым изумлением. — А тебя кто-то отпускал? Дай мне чашку, нахалка, и закрой рот. Ты совсем не научила её манерам, Цисси! Блондинка склонила голову, будто признавала свою ошибку. Ледяной взгляд бледных голубых глаз строго указал Гермионе на чашку чая. Девушка молча подала одну сначала Нарциссе, а вторую Беллатрисе. Та брезгливо сощурилась и демонстративно протёрла ручку чашки рукавом платья. — Вот так-то лучше. Все на своих местах. Кстати, а где Драко? Он сейчас должен быть в поместье, нет? Гермиона замерла у столика, разглядывая скучные картины на стене напротив камина. Она должна была чувствовать себя униженной, но совсем этого не ощущала. На самом деле, ей было банально страшно. Она вспомнила Дэвиса с его «круцио у неё не слаще, чем у Лестрейндж», и больше всего на свете хотела просто избежать наказания. — Драко в Министерстве, — светски отозвалась Нарцисса и её голос заметно потеплел. — Сегодня заседание Палаты Лордов и Люциус решил, что Драко будет полезно там присутствовать. — Чушь какая! — гаркнула Беллатриса. — Ему ещё учиться и учиться. Да, Драко преуспевает в дуэлях, но обходиться с холодным оружием у него выходит скверно. А я бы его поднатаскала! — Драко будущий лорд, Белла. — А ещё будущая правая рука нашего Господина! — запальчиво ответила женщина. — Уж я потружусь, чтобы он не позорил кровь Блэков. Нарцисса раздражённо цокнула. — Ему сейчас нужно думать о делах рода. И искать невесту. Более того, он заканчивает учебный год экстерном. Он не питает твоих амбиций и… — Амбиций?! — взвизгнула Лестрейндж и с грохотом опустила на столик опустевшую чашку. Гермиона, изучившая комнату до последнего уголка, вздрогнула всем телом. — Неужели, сестрица, ты считаешь, что есть что-то важнее миссии нашего Лорда?! Гермиона взяла чайник и начала вновь наполнять чашку Беллатрисы. — Я научу твоего щенка всему, что знаю сама! Люциус уже опозорился, показав, какой он слабак и рохля! — Белла… — в высоком красивом голосе Нарциссы прозвучало предупреждение. — Твой мальчишка уже показывает черты его характера! — не унималась Лестрейндж. — Я своими глазами видела, как он приказывает своим дружкам выполнять за себя грязную работу! А когда я учила его применять пыточные — не смог толком наложить ни одного действительно сильного круцио! И это мой племянник! Она вдруг выдохнула и расплылась в счастливой улыбке. — Хорошо, что Лорд отдал ему эту тварь — она пнула Гермиону носком туфли по голени, и девушка тускло порадовалась, что осталась в плотных зимних ботинках, погасивших удар, — Уж на ней-то я его всему научу. Чашка в руках Гермионы дёрнулась, и душистый чай выплеснулся через край на столик. Гермиона замерла от ужаса. Лестрейндж будет учить Малфоя пыткам, используя её как тренировочный манекен? — Ах ты тварь! — взвизгнула женщина, заметив пролитый чай. Гермиона сжалась и зажмурилась, ожидая удар. — Угомонись, Белла, — ледяным тоном приказала Нарцисса. — Типпи! Убери за ней. Знакомая домовушка, вручившая Гермионе поднос, испуганно прижала уши и чашка исчезла из рук девушки вместе с пролитым чаем. — В клетку её! — взвизгнула Беллатриса, явно с трудом поборов желание отвесить гриффиндорке пощёчину. — Верните её на положенное ей место! Типпи, бледная, как полотно, схватила девушку за руку, и через мгновение Гермиона очутилась в полной темноте. Привычный ужас сковал её грудную клетку. — Типпи! — выдохнула она. В ответ раздался хлопок аппарации. Гермиона замерла в тёмном сыром помещении с низким потолком. Вне всякого сомнения, её отправили в темницы, про которые говорил Малфой. Девушка зажмурилась, пытаясь унять приступ паники, потом нащупала каменную кладку стены и забилась в угол, не находя в себе сил стоять. Она зябко обняла себя за колени, чувствуя, что начинает замерзать. Из головы не выходили слова Лестрейндж. Конечно, она не думала, что её безмятежный плен в роскошной комнате Мэнора продлится вечно, но почему-то даже мысли не допускала, что последние месяцы своей жизни она проведёт под пытками. Гермиона прикусила губу, стараясь не разреветься, но всё же всхлипнула, утыкаясь лбом в дрожащие колени.