Между строк

Если финал излишне трагичен, Не бойся прорваться сквозь кокон, Даже если порваны крылья И ты снова на девятнадцатом этаже ада. До универа Цзян Чэн добирается довольно быстро. На входе его останавливает знакомый охранник, удивлённый столь позднему визиту студента, но, получив краткое «меня смотритель библиотеки просил прийти», пропускает дальше. Ваньинь пересекает длинные коридоры, ночью выглядящие по потустороннему мрачно, как в каком-нибудь триллере, и вскоре толкает двери библиотеки, на которых висит листок со словом «инвентаризация». Верхний свет в помещении не включён, а горят только лампы, встроенные внизу стен по всему периметру. Их неяркий свет выхватывает из сгустившейся по углам темноты очертания окружающих предметов и высоких стеллажей, верхние полки которых тонут во мраке. Цзян Чэн плотно закрывает за собой тяжёлые створки и не без нервозности в голосе зовёт: — Вэй Ин? Почти сразу из недр библиотеки слышатся торопливые шаги и из одного прохода между шкафов показывается Усянь. Даже на расстоянии видно, что он выглядит крайне уставшим и… измученным, что ли? Но при взгляде на Ваньиня его лицо озаряет искренняя светлая улыбка, от вида которой на сердце легчает и с плеч будто падает гора. «Так… Судя по внешним признакам, ты меня не ненавидишь и не злишься. Уже что-то… Хотя я могу и ошибаться…» — мельком проносится в голове. — Цзян Чэн, спасибо, что пришёл, — в голосе Вэй Ина звучит неподдельная благодарность, но затем он хмурится. — Надеюсь, у тебя не будет из-за этого проблем? — Не будет. Мать на время уехала, так что обойдётся без выноса мозга. — Хорошо, — с облегчением кивает он. — Не хотел тебя напрягать, но мне правда очень нужно твоё присутствие здесь и сейчас, — теперь на его лицо словно тень находит. — Пойдём со мной. Усянь машет рукой, подзывая ближе, а затем без какого-либо стеснения сжимает ладонь Цзян Чэна в своей и ведёт через лабиринты стеллажей в одну из отдельных библиотечных секций. Посреди той стоят несколько деревянных ящиков, засыпанных пенопластовым наполнителем, а содержимое которых разложено на большом столе для раритетов в известном только Вэй Ину порядке. Свитки, деревянные книги, какие-то нефритовые статуэтки и другие неопознанные вещицы, принадлежащие древним жителям Китая. Ещё один стол полностью занимают рукописи, уложенные одна за другой и закреплённые на столешнице специальными держателями, чтобы не сворачивались. — Сейчас я тебе расскажу, в чём дело, А-Чэн, — Вэй Ин подпихивает Цзян Чэна к паре стульев у стола с рукописями и устраивается рядом. Он бросает странный взгляд на бумаги и тут же отводит глаза, будто не хочет на них лишний раз смотреть, а его ладонь крепче сжимает схваченную по дороге руку, переплетая их пальцы, отчего Ваньиню становится неуместно и не в меру хорошо. — Короче, я сидел тут, разбирал всё это, — Усянь наглядно машет в сторону ящиков, — а потом наткнулся на кое-что очень странное… Отец мне выслал инструкции, что есть что, как с чем обращаться и прочее. И он написал, что часть свитков зашифрована, и они с мамой не смогли их прочитать, даже зная самые древние диалекты китайского. Он велел их просто убрать, чтобы самому потом разобраться с шифром, как приедет. Ну и ты же понимаешь, что мне стало ужасно любопытно? — на это Цзян Чэн только хмыкает, понимая неугомонного друга и его тягу ко всяким тайнам. — Думаю, ну посмотрю, что там за шифр, может, со старыми переводчиками чего пойму, но… — Усянь опять смотрит на стол и его взгляд наполняется откровенным страхом. — Я прочитал этот шифр, как обычный текст, А-Чэн… Вот это и есть то самое, о чём говорил отец, но я понимаю написанное… Я вижу, что значки неизвестные, но читаю эти странные загогулины, как обычный китайский! Посмотри, я же не сбрендил? Можешь же прочитать? — нервно выдыхает под конец Вэй Ин и пытливо смотрит на Цзян Чэна, тыкая пальцем в бумаги. Тот послушно переводит взгляд на пожелтевшие рукописи, на которые падает свет длинной лампы, прикрученной к углу стола и, после небольшой паузы, задумчиво сообщает: — Ну да… Правда очень странно. Для меня это тоже непонятные загогулины, но я определённо могу их прочитать. Что за срань происходит..? — Я без понятия! Но, значит, у меня не глюки, уже радует. Либо они у нас коллективные, — хмыкая, комментирует Вэй Ин. — Хотя когда я узнал содержание, то подумал, что у меня совсем башня протекать начала… — Почему? — спрашивает Цзян Чэн, переключая всё внимание на текст перед собой. — Там что-то совсем из ряда вон..? — Там мои кошмары, А-Чэн, — произносит Вэй Ин глухо, а Цзян Чэн вновь оборачивается к нему, недоуменно нахмурив брови. — Ну, точнее, не совсем, — в глазах Усяня мелькает страх, и он выглядит непривычно неуверенным, пытаясь подобрать нужные слова. — Там история парня, который в давние времена жил со своим возлюбленным. Его орден не одобрял подобной связи, но каким-то образом им удалось узаконить отношения. Сначала я читал, и вроде бы ничего: он пишет, как сильно любил своего супруга, но потом это стало больше похоже на записки помешанного маньяка… Помешанного в самом хреновом смысле слова, с применением насилия. Он будто клеймил своего избранника, без слов говоря, что никто не может претендовать или даже смотреть на то, что его… И он воспринимал партнёра скорее как вещь, как собственность. Мол, никому больше не дано его любить, касаться, брать, увечить, а у него есть на это право… — Вэй Ин ненадолго прерывается, несколько раз глубоко вдыхает, чтобы перевести дух, и продолжает: — И эта вседозволенность ему какое-то особое удовольствие приносила. Хотя и соперников вроде даже не было. Есть упоминание о брате его супруга, но непонятно, какие там ещё кого связывали отношения: имён нет, иногда вообще хрен поймёшь о ком речь… Но суть в том, что всё происходящее с парнем, ставшим жертвой одержимой любви, — это то же, что я видел в своих кошмарах, А-Чэн. Блять, клянусь тебе, я не придумываю, — вырывается у Вэй Ина паническое. — Там почти слово в слово описаны те же ужасные ночи, что снились мне. Про то, как его связывали, жёстко имели, причиняли травмы, не слушая никаких возражений. Там, сука, даже про эту красную ленту есть, от которой я чуть не задохнулся, когда ты у меня ночевал… — Усянь совсем бледнеет, черты лица заостряются, и синяки под глазами отчётливо видны даже за стеклами очков. Он устало обмякает на стуле и приваливаливается к боку Цзян Чэна, прижимаясь щекой к плечу и ища тепла. Тот безотчетно обнимает его за талию и говорит в макушку самое честное: — Бля, если честно, дичь какая-то полная… — Знаю, поэтому и позвал тебя. Я хрен вывожу уже… То ли я реально головой поехал и условно перенёс свои страхи на бумагу, увидев там то, чего нет, то ли мне снится жизнь какого-то несчастного древнего парня, дневники про которого по невероятному совпадению попали к нам. Пиздец, Цзян Чэн, что за ебаная мистика, да ещё и башка зверски болит… — Не против, если я почитаю? — с некой долей опаски спрашивает Цзян Чэн. — Не против, конечно. Вдруг это просто какие-нибудь древние рецепты лекарств, а у тебя под боком сидит сумасшедший. Вызовешь мне санитаров, если что, — это вроде звучит как шутка, но на деле Вэй Ину совсем не весело. Он закрывает глаза и, затихнув, обвивает руками чужую талию. — Думаю, это явно не рецепты, — мрачно резюмирует Цзян Чэн, успевший бегло пробежаться по некоторым столбцам и теперь вглядывающийся в них внимательнее. Он начинает читать, переводя взгляд с одного свитка на другой, и чем дальше, тем больше ему становится не по себе. «В нашу первую встречу мы оба были совсем юны, ныне много лет минуло с того судьбоносного дня. Но теперь, когда я пытаюсь вспомнить своё далёкое прошлое — детство и отрочество, — то не могу припомнить ни единого момента без него. Даже в образах былых дней я вижу лишь знаки, ведущие меня к нему. Моя жизнь без него — беспросветное одиночество, бесконечное ожидание чего-то или кого-то. Словно я, и будучи ребёнком, надеялся на встречу со своей истинной любовью. Кажется, мой избранник проник так глубоко внутрь меня, что затронул не только душу, но и сознание.» «Он поглотил меня целиком. Мои мысли, мои поступки. Даже моё изувеченное тело мне больше не принадлежит. Мы стали супругами, а это значит, что мы равны в своих желаниях. И я желаю лишь его. Его тело, его душу, его мысли, его поступки. И отныне у меня есть на это право, ибо мы поклялись друг другу в верности и любви перед Небом и Землёй. Так почему он столь жаждет встречи со своим братом? С кем-то помимо меня?» «Жизнь подле моего ордена угнетает его, я вижу тоску в его глазах, и это ранит. Ужасающая несправедливость. Разве может он грустить по кому-то? Разве кто-то способен любить его сильнее, чем я? Вся перенесённая мной боль, все сотворённые грехи, все проступки, нарушения правил и традиций были ради него. Мне ничего не стоит вынести всё это вновь. Я готов доказывать ему свои чувства каждый день.» «Его брат недостойный человек, ему нельзя видеться с ним. Грубый, резкий, агрессивный. Он был против нашей связи, устроил отвратительный скандал, в ходе которого у моего возлюбленного ртом пошла кровь. Неуправляемое чудовище. Он — неиссякаемый источник ссор, причина печалей моего супруга, который ужасно страдал из-за этих семейных уз, но ныне он свободен. Ему нужно забыть о своём брате. Они даже не являются кровными родственниками. Почему же мой избранник так тянется к нему? Чего хочет добиться? Он сделает себе только хуже, окунувшись в прошлое. Неприязнь к этому склочному человеку сжигает меня дотла, и моему спутнику следует прекратить попытки встречи, иначе их пресеку я. Никто больше не заслуживает его внимания. Оно лишь моё.» — Брат, который не являлся кровным родственником, — хмурится Цзян Чэн, ещё раз перечитывая эти столбцы. — Названый, что ли? — Наверное, — отзывается с его плеча Вэй Ин. — Тогда подобное было в ходу… — И написано так, будто у нашей жертвы были чувства к этому брату как к мужчине. — Да вот поэтому и говорю, что непонятно, какие там между ними отношения… Но автор дневника явно сильно ревновал, с чего и начал жестить… — Да, я вижу… Срань, у меня тоже голова заболела, эта штука, что ли, на мозги как-то влияет? Хотя такое чтиво в принципе никакого удовольствия доставить не может. А-Ин, угораздило же твоего отца такую хрень откопать… Мы как в «Сверхъестественное» попали, блять. Кого теперь ждём: ангелов или гостей из преисподней? — мрачно шутит Цзян Чэн, надеясь хоть немного вывести Вэй Ина из тяжких дум. Тот нервно хихикает, а Ваньинь трёт виски, но продолжает читать. «Наша близость никогда не была преисполнена дюжей осторожности или нежности, но я всегда был уверен, что это приносит ему удовольствие. И чем больше я давал себе воли на брачном ложе с избранником, становясь откровеннее и честнее, тем более естественным мне казалось подобное проявление любви. В такие моменты я чувствовал, что мы становились едины телом, и, дабы достичь единения душ, он должен был ощутить то же, что и я. Всю глубину чувств, открывшуюся мне только тогда, когда на протяжении трёх лет я залечивал раны после понесённого наказания. Телесная боль освободила меня, мою душу, явила на свет мою настоящую любовь. Страдания позволили осознать насколько она действительно велика. Я хочу, чтобы мой супруг тоже познал это. Полюбил меня так же сильно, как я его.» «Раньше, чтобы понять его, мне приходилось испытывать его боль, нанося себе такие же увечья. Теперь его увечья стали моей необходимостью. Ведь общие ощущения объединяли нас, а страдания роднили наши души. Ссадины и синяки на его теле смотрелись словно отпечатки моей любви — доказательства принадлежности. Но он всегда был подобен вольному ветру, я не мог заклеймить его, как бы мне того ни хотелось. Иначе он зачахнет, потеряет свою прелесть. Огонь в его глазах тускнеет с каждым днём, и я должен сохранить в нём те искры, заворожившие меня при первой встрече, будто мотылька. И я вынужденно стираю кровь с его кожи его же красной лентой, на которой не видно алых разводов, точно так же, как и на нём наутро не останется следов моих чувств. После всего я исцеляю его, чтобы следующей ночью повторить всё вновь. Ибо миг единения наших душ неимоверно прекрасен.» Всё, о чём говорил Усянь, подтверждается… И про одержимую любовь, и про присвоение себе, и про насилие. И, признаться, от определённых выдержек Цзян Чэну становится крайне мерзко, а некоторые откровенно пугают. Дальше стиль повествования меняется, перекидываясь на прямые обращения, отчего делается только хуже… «Я помню бессонные ночи, полные боли, когда я мечтал лишь о том, чтобы ты явился ко мне и залечил мои раны. Но ты пришёл слишком поздно. Мне пришлось ждать целых тринадцать лет. Теперь моя кожа покрыта уродливыми рубцами. Столь грубые застарелые шрамы уже не исцелить. Я не допущу подобного и для тебя. Ничто не осквернит твою красоту. Ты останешься совершенством, каким я тебя и запомнил в нашу первую встречу. Только этот образ позволил мне не сойти с ума за долгие годы.» «И я жажду, чтобы ты познал все грани удовольствия и муки, которые я испытал за то время. Терпеть разлуку было невыносимо, ровно как и сейчас сдерживать свои чувства каждую ночь. И я не стану. Ты примешь всё без остатка. Ты сам обещал. И я позабочусь о тебе, ибо теперь твоя жизнь в моих руках. Ныне каждая капля крови, каждая слеза горя или счастья принадлежат мне. Улыбайся мне, смейся для меня, проси меня о ласке, умоляй о пощаде, кричи и рыдай. Я хочу всё. Стать твоим спасением, несмотря на то, что ты всегда был моей погибелью. Быть твоим лекарством, хоть ты и был мне ядом.» «Какая бы злая молва ни ходила о нас — наш брак предначертан Небесами. Ты сам говорил мне об этом. Полюбил всем сердцем. И отныне ты будешь любить меня каждый день, как я страдал по тебе каждую одинокую ночь.» — Блять, Вэй Ин, какой пиздец… — Цзян Чэн морщится от отвращения. — Вот реально дневник маньяка, даже в документалках такую стремоту редко увидишь. Этот моральный урод калечил того, кого любил, а затем лечил, даже такому больному поведению находя оправдание… И он ведь верил, что делает это ради любви… — Ага… Вот такая вот любовь… — Ты до конца дочитал? — Нет, где-то на описаниях насилия остановился, — Вэй Ин ёжится, как от холода, и поделиться с ним теплом хочется ещё сильнее. — Потом не смог читать и тебе написал. — Ясно… «Поначалу он не сопротивлялся, понимая свою участь в роли моего супруга. Пытался весельем перенаправить мои желания на более умеренные. Но когда он перечил, мне хотелось обладать им ещё сильнее, дабы он испытывал только то, что я захочу. И пусть это лучше будет исцеляющая боль, чем мысли о его брате или ком-то ещё.» «Когда он начинал кричать, я ставил заглушающие талисманы и не мог насытиться его голосом, звучащим для меня подобно песне. Верёвки тоже всегда были под рукой…» Читать дальнейшие подробности у Цзян Чэна не хватает нервов, и он проглядывает особенно жёсткие сцены и описания наискосок, задаваясь одним вопросом: «Почему ты не сбежал?» А потом натыкается ещё кое на что и понимает… «Боль тяготит его, кажется, он совсем не понимает её истинный смысл. Всё перемешалось в голове моего возлюбленного. Наша близость потеряла первоначальный вид, но она лишь становится совершенней день ото дня. Я чувствую это. Нужно только найти правильный способ донести эти божественные ощущения до супруга. Грань между удовольствием и болью очень тонка, и я давно перешагнул её. В первый раз он принял это, и даже больше — спровоцировал, вынудил. Примет и теперь.» «Мои многочисленные попытки пока не увенчались успехом. Их необходимо стереть из его памяти, ибо человеческий разум хрупок. Без специального снадобья этот белый лист превратится в уродливую картину, состоящую из алых разводов моих неудачных экспериментов. Мне нужен идеальный чистый холст, дабы запечатлеть на нём совершенство нашей любви.» «Благодаря найденному мной рецепту особого дурмана, он помнил всё, что происходило ночью, но забывал об этом по наступлении утра. А с закатом солнца я позволял испытать ему это вновь. Он стал для меня идеальным.» «Охренеть… — думает Цзян Чэн, чувствуя мурашки ужаса пробегающие по спине. — Днём ты был уверен, что рядом всё тот же заботливый и понимающий супруг, который никогда не перешагнет грани дозволенного, а ночью видел его истинное лицо…» «Снадобье плохо влияло на его сознание, но зато он перестал вспоминать о брате. Хотя по ночам иногда звал его, прося о помощи, чем провоцировал меня на срывы. Впрочем, он и раньше играл с моим терпением и выдержкой. Это подарило мне надежду на то, что он начал разделять мои идеи. Начал понимать: всё сотворённое мной было ради него, ради нас.» На этих фразах обрывается повествование последней рукописи из тех, что разложены на столе. — Вэй Ин, это всё? — с тяжёлым сердцем интересуется Цзян Чэн, желая добраться до продолжения, если то имеется. На то, что жертве удалось вырваться, особой надежды нет, но лучше узнать наверняка… — Вон там ещё пара свитков, — Вэй Ин указывает на край стола. — Они последние по нумерации, но я их не разворачивал, потому что места уже не было. Что-то адекватное почерпнул или нет? — Нет, но эта мразь всё прекрасно продумала и не дала своей жертве ни шанса. Помимо того, что он его насиловал, он его ещё и… Цзян Чэн тянется к указанным бумагам, но не успевает договорить, как откуда-то от входа в библиотеку раздаётся громкий и безэмоциональный оклик: — Вэй Ин. От звука этого голоса Усянь вздрагивает и весь подбирается. — Зараза… Это Лань Чжань. Он мне сегодня целый день написывал, набиваясь на встречу. Но я игнорил и сказал только, что до ночи занят на работе. Так он и сюда пришёл… — Ваньинь поджимает губы и не знает, что сказать. Конечно, он не рад неожиданному гостю, но это друг Вэй Ина, а значит, тому и решать, как с ним поступить. — Подожди немного, ладно? — просит Усянь и поднимается, с неохотой отлипая от Цзян Чэна. — Я постараюсь его быстро спровадить. Нет у меня настроения ещё и с этим навязчивым вниманием разбираться. А в свете того, что мы прочитали, оно теперь особенно стрёмно выглядит… Его аж передёргивает, и, тяжело вздохнув, он уходит, а Ваньинь хоть и не хочет отпускать его далеко от себя, мысленно соглашается с последним замечанием и наконец достаёт два оставшихся свитка. На первом ещё около страницы мразотный автор пишет о подозрениях, что у супруга вырабатывается иммунитет к дурману, поэтому дозу приходится увеличивать, и это плохо сказывается на его здоровье. — Ну да, блять, а то, что ты с ним каждую ночь делал, на нём не сказывалось… Вот ведь больной ублюдок… Заканчивается всё фразой: «Его прекрасный лик навсегда останется в моей памяти.» Цзян Чэн разворачивает последний свиток и едва не наворачивается со стула. Сердце ухает куда-то вниз, а спину пробирает ознобом вместе с холодным потом. С пожелтевшей от времени ветхой бумаги на него смотрит Вэй Ин. Рисунок, выполненный чёрной тушью, от времени кое-где выцвел и потрескался, но черты лица, глаза, нос, скулы, солнечная улыбка — всё это определённо принадлежит Усяню, которого знает Цзян Чэн. Даже волосы собраны назад в подобие хвоста. — Быть не может… — похолодевший Цзян Чэн проводит пальцами по изображению, а затем по остальным бумагам на столе. — Неужели здесь написано про тебя… Про какого-то другого тебя… Воспоминания о котором остались где-то в твоём подсознании и вырвались снами. Никогда не верил в прошлые жизни всерьёз, но… — Ваньинь внезапно обрывает сам себя и оборачивается в сторону прохода между стеллажей, куда ушёл Вэй Ин. Неожиданные слова помимо воли появляются в его сознании и срываются с языка опасным шипением: — Не подходи к нему… Не смей подходить к нему. Если ты его хоть пальцем тронешь, я убью тебя несколько сотен раз подряд… Я тебе сердце без всякого Цзыдяня выжгу… У Цзян Чэна невероятно странное ощущение, он как будто понимает, что это значит, но ему словно не хватает совсем немного, чтобы полностью осознать истинный смысл и то, к чему его подталкивает собственный мозг. Но удивляться этим играм разума или ждать озарений он не собирается, поэтому быстро встаёт, берёт со стола рисунок и идёт на звуки приглушённых голосов. Когда Ваньинь появляется из-за шкафов, то сразу видит Вэй Ина, опирающегося спиной в стойку ресепшена, и Лань Ванцзи, стоящего в паре шагов от него. И, при взгляде на этого человека, внутри Цзян Чэна поднимает такая лютая неприязнь, такая невероятная злоба, что он почти готов кинуться к тому и придушить голыми руками. Но это помутнение отступает, возвращая в реальность чётким голосом Вэй Ина: — Слушай, Лань Чжань, тебе сейчас лучше уйти. Я правда занят. И я уже не раз говорил, что не хочу видеться в ближайшее время. И уж тем более последнее, что я хочу делать, — это идти на ужин к твоей семье. Они меня на дух не переносят, тебе это прекрасно известно. И вообще я завтра вечером занят… — Чем занят? — раздаётся полный ледяного спокойствия голос Лань Чжаня. — Почему я должен отчитываться? В кино иду! — недовольно выпаливает Вэй Ин, явно придумывая на ходу и в негодовании взмахивая руками. — С кем идёшь? — Да какая разница?! — Со мной, — громко отвечает Цзян Чэн и подходит ближе, становясь рядом с Усянем. — Он идёт в кино со мной. И компания нам ни к чему. У тебя ещё какие-то вопросы? Холодный взгляд Лань Чжаня сначала прожигает дыру в Ваньине, а затем перекидывается на Вэй Ина. Он некоторое время смотрит не отрываясь и наконец спрашивает: — Значит, дело всё-таки в нём? Это он тебе засосы на шее наставил? Вэй Ин возмущённо и запальчиво открывает рот, но ответить опять не успевает. — А если и я, то что с того? — веско произносит Цзян Чэн, вскидывая бровь. — Тебе, собственно, какое до этого дело? Он тебе вроде не муж, чтобы о таких вещах беспокоиться. Усянь, хлопнув глазами, восхищённо к нему поворачивает, а Ваньинь после этой реплики вновь испытывает это странное ощущение, будто сейчас он додумается до чего-то очень важного… — А-Ин, и в чём такой, как он, может быть лучше меня? — недоуменно и резко переспрашивает Лань Чжань. — Ну, видимо, в чём-то да могу быть, — Цзян Чэн награждает его едкой ухмылкой, лишь бы побольше уязвить. — Ты лучше иди по своим делам, не до тебя сейчас… А-Ин, ты должен на это посмотреть, — серьёзно добавляет он, больше не растрачивая своё внимание на Лань Чжаня, и протягивает Вэй Ину свёрнутый в трубочку рисунок. — Это последний свиток… Я охренел, когда увидел. Вэй Ин разворачивает бумагу и стеклянным взглядом смотрит на портрет самого себя. Долго смотрит, наверное, несколько минут, что Цзян Чэн начинает бояться, не перемкнуло ли у него там чего в голове. Но листок выпадает из его рук, отлетая на пол, и он поднимает свои серые глаза прямо на Цзян Чэна. И будто в самую душу заглядывает, затем дрожащим шёпотом проговаривая: — А-Чэн, я вспомнил… Я всё это вспомнил… Ты был моим братом, А-Чэн… Мы всё-таки поговорили, и он не знал об этом… Я хотел сбежать, а ты обещал помочь мне. Но я почему-то не успел… Не помню почему… — Потому что он травил тебя, — хрипло отвечает Ваньинь. Видимо, что-то у них в мозгах перещёлкнуло почти одновременно. — Он травил тебя какой-то дрянью, которая влияла на память. У Цзян Чэна в глазах на секунду меркнет, но в этот же момент он чётко понимает, что когда-то очень давно они с Вэй Ином и правда были назваными братьями, прожившим всю жизнь вместе. В голове на мгновение, как будто что-то вспыхивает, и обрывки видений заполняют сознание. Полноценная картинка из них никак не складывается, но есть воспоминания о доме, лотосовых озёрах, а ещё о смертях и реках крови… — Ты дочитал до конца? — Вэй Ин хватает его за руки и не прекращает смотреть в глаза. — Чем все закончилось? Я не могу вспомнить… — Кажется… — Цзян Чэн зажмуривается и изо всех сил пытается выудить из фантомных образов хоть что-то полезное. — Кажется ты пропал, вы оба… Мне кто-то говорил об этом… Не успевает он это сказать, как незнакомый голос тут же произносит у него в голове: — Глава Цзян, знаю, такое может показаться странным, но в нашем ордене существует древняя традиция. Её не соблюдали несколько веков. Ставшие спутниками на тропе самосовершенствования, ведомые одной целью, уходят в горы, чтобы достичь истинного бессмертия и жить в гармонии вечно. Наш Орден был основан монахом, и Лань Ань говорил, что в этом и заключается вся суть самопознания… Ванцзи, как достойный муж, решил соблюсти эту традицию… «Да что за бред сумасшедшего ты несёшь!» — Мне говорил об этом Лань Сичэнь, — выдыхает Цзян Чэн, вспоминая имя обладателя голоса, и распахивает глаза, вновь встречаясь с Вэй Ином взглядом. — Я добился от него только того, что вы ушли в уединение, не собираясь возвращаться… Вэй Ин? — он несильно встряхивает Усяня за плечо, замечая, как тот вновь впадает в ступор. — Это был… Это был… — заторможенно шепчет Вэй Ин, медленно поворачивая голову. — Это был Лань Чжань… — теперь он глядит на своего так никуда и не ушедшего преследователя совсем по-другому. — Это его дневники мы читали…