Тайна созвездий Амита Таккара

      Путь до деревни был не близким, но они мчались так быстро, как могли, с учётом раненых на волшебных носилках, которых магией привязали к спидерам.       Дин не мог знать наверняка, но по его ощущениям путь домой занял около пары часов. Солнце в этой части планеты поднималось не слишком рано — в 7 утра, а заходило — в 7 вечера, а значит, судя по его положению, было около 3 часов дня, когда они вернулись в Энсибуко.       Амади был подавлен, как и другие члены отряда. Имана бормотала в бреду, а Камари потеряла сознание. Идир выглядел не так плохо, как женщины. Кровь всех раненых остановили какой-то мазью, поэтому он был лишь немного бледен, но не более.       Они добрались до ворот, часовые открыли тяжёлые ставни. Амади нервно бросил свой спидер. Мужчины и женщины, находившиеся неподалёку, прибежали на подмогу.       Дин хотел было помочь с носилками, но Матоко остановил его.       — Они справятся, — произнёс он с горечью. — Найди свою семью, побудь с ними. Тебя позовут на суд Старейшин.       Дин лишь молча кивнул, снял своё копьё со спидера и двинулся вглубь деревни. Гермиона уже мчалась к нему со стороны столовой.       — Кьяр’ика! — произнесла она и обняла мужа. — Я так волновалась! Так много людей было ранено, трое погибли. Кто мог сотворить такое?       — Не здесь. — скупо ответил Дин и Гермиона посмотрела на него в недоумении. — Где Грогу?       — Спит. Он помогал в лазарете и совсем выбился из сил. Нам нужно решить, остаётесь вы или нет, потому что через семь часов я должна быть в Хогвартсе. Нельзя заставлять Рагнока ждать.       Воин взял жену за руку и пошёл в их хижину, не проронив ни слова.       Они вошли, заперли дверь. Дин прошёл вглубь жилища и проверил своего малыша — спит. Хорошо.       — Что случилось, ка’рта? — Гермиона нервно кусала губы. — Кто напал на саванну?       — Сквибы. — сухо ответил мужчина.       — Сколько же их было? Как простые сквибы могли покалечить и убить столько волшебников? — слова вылетели раньше, чем она смогла их обдумать. Она не видела лица мужа, но представила себе его выражение сейчас. — Я не имела в виду…       — Я знаю, — он положил руку на её плечо и слегка погладил, а затем снял свой шлем. Лицо Мандо отражало беспокойство, но заметно это было лишь по глазам. Сам воин оставался внешне спокойным. — Меня скоро вызовут на суд Старейшин.       — Зачем? Что ты сделал? — Гермиона едва ли не задохнулась от ужаса.       — Помог спасти их людей. — он ответил сухо.       — Тогда в чём проблема? — она возмущённо вздёрнула правую бровь.       Он взял её руку и положил на своё лицо:       — Посмотри сама, — произнёс Мандо и его глубокие карие глаза встретились с медовыми глазами жены в тот миг, когда с её губ сорвалось уже знакомое «Легилименс».       Спустя долгие пять минут лёгкой тошноты для мандалорца, Гермиона наконец прервала ментальный контакт и отстранилась.       — Ты поступил абсолютно верно, я не вижу никаких причин что-то тут обсужать, — нервно проговорила его жена и сложила руки на груди. — Они должны быть благодарны тебе за жизнь Иманы и Камари, а Грогу — за жизни ещё пятерых.       — Также, как и мы — им, за убежище для Грогу. — подчеркнул Дин.       В дверь их хижины настойчиво постучали. Мандо надел шлем и открыл её. За порогом стоял Матоко. Лицо его было напряжённым.       — Пора, — жёстко проговорил он и Дин кратко кивнул ему.       Гермиона последовала за ними, но когда все трое достигли самой большой хижины в деревне, у её входа волшебницу остановили часовые.       — Только он, — часовой, имени которого она не знала, остановил её жестом.       — Я его жена, — почти зарычала Гермиона и двинулась вслед за мужем, но часовой грубо остановил её и Дин мгновенно схватил его за руку, с силой убирая ладонь африканца от плеча своей жены. Напряжение заискрило в воздухе.       Матоко коснулся плеча часового и сказал что-то на луганде, а затем повернулся к Гермионе:       — Он не может пропустить Вас, миссис Джарин.       — Всё в порядке, кьяр’ика, — нежно произнёс Мандо и отпустил руку африканца. На его коже остался заметный след от хватки воина, но часовой сделал вид, что не заметил этого.       Гермиона недовольно поджала губы, но кивнула.       — Матоко, — позвала она, когда мужчины стали подниматься по лестнице. Он обернулся. — Если хоть волос с головы моего мужа упадёт…       Он ничего не ответил, волшебник отвернулся и повёл Дина вверх по резным каменным ступеням, усыпанным рунами.       Они вошли в величественный зал. Просторный, с высоким потолком. Он был выполнен из массивного камня и дерева, что создавало ощущение его крепости и укоренённости в земле.       Потолок поддерживали высокие деревянные колонны, уходящие вверх, словно бы вырезанные из цельных деревьев. Они были украшены резьбой, изображающей духов, животных и магические сцены.       Освещение было мягким, но немного гнетущим, исходившим от одного-единственного окна под потолком, а ещё — от подвешенных сфер, в которых безутешно плясали огоньки, без надежды вырваться за пределы своих маленьких тюрьм. Свет отражался от стен, создавая игру теней. Лёгкие, почти незаметные, их движения были результатом магии. Силуэты создавали впечатление присутствия здесь не только живых, но и духов предков.       На высоком каменном пьедестале в центре зала расположились семь членов Совета. Перед ними — круглый каменный постамент, напоминавший Дину жертвенник или алтарь.       Дин буквально чуял в плотном воздухе этого древнего места тяжесть всех принятых веками решений.       На уровне ниже, с чётким разделением от мест старейшин, стоял Амади. Его взгляд был устремлён в пол. К нему подошёл Матоко и оставил рядом с ним Дина, а сам тихо ушёл, и лишь когда дверь за ним со скрипом закрылась, Ифе Адейе, сидящая посередине, начала. Её голос был спокоен, но он нёс в себе силу, которую Дин уважал несмотря ни на что:       — Мы собрались здесь, в зале Совета, под взором лоа, чтобы рассмотреть дело, которое потрясло тишину Энсибуко. Нарушен Кодекс. Воды Рукарары — священные, охраняемые жизнями тех, кто клянётся их беречь, осквернены чужаком. Абагобеддва, чьё сердце было чернее тёмных вод Виктории, получил амаззи амаламу, что была отдана добровольно.       Ифе сделала паузу, позволив словам повиснуть в воздухе, а спустя несколько долгих мгновений — медленно повернулась к воину.       — Дин Джарин, ты вошёл в наши земли как странник, а оказался тем, кто держал в руках самое священное. Ты не давал клятв, но ты выпил из чаши доверия, ты видел то, что скрыто от мира. Сегодня ты должен ответить перед Советом. Не за то, кто ты, а за то, что ты сделал.       Ещё одна пауза. Ифе повернулась к Амади:       — И ты, Амади Ньяла, Хранитель равновесия, один из нас. Ты позволил этому случиться. Ты был рядом, когда фляга была отдана чужаку. Твои действия тоже будут рассмотрены.       Директор помедлила, словно раздумывая над тем, что хочет произнести, а затем обратилась к Совету:       — Мы выслушаем их. Затем мы обратимся к лоа. Пусть наши слова будут взвешены, и пусть справедливость будет исполнена не в гневе, но в истине. Начинайте.       Волшебники смотрели друг на друга и на тех, кто стоял перед ними. На лицах многих Дин видел осуждение, эмоции Ифе понять было невозможно. Они долго молчали, каждый обдумывая ситуацию в своих мыслях. Наконец Мубиру Нахоме произнёс:       — Я считаю, что нужно проявить разум. Мы все понимаем, что случилось. Мы понимаем, что Дин не из нашего мира и не может быть подчинён нашим законам. Да, он нарушил священный Кодекс, но он не знал его в полной мере. Он вызвался помочь, не остался в стороне и спас наших людей, как и его сын. — Нахоме подчеркнул последнее слово и многозначительно переглянулся с Ифе, а затем продолжил: — Амади… его поступок был вызван желанием спасти сестру и тех, за кого он был в ответе, а не предательством клятвы.       Одна из женщин, сидевших рядом с Мубиру возразила сурово:       — Это урок для всех нас. Даже самые высокие мотивы не оправдают нарушение основ Кодекса. Мы защищаем не только наших людей, но и весь мир. Те, кто выбрал этот путь, должны помнить: ни один поступок вопреки Кодексу не может пройти бесследно. Для всех нас.       — Он не знал наших законов. Он не был посвящён. Он не пришёл как Хранитель. Его поступок — это не благородство. Это ошибка, которая может привести к разрушению. Мы не можем быть с ним на одной стороне. — поддержала её ещё одна женщина, имени которой Дин также не знал.       — Мы все знаем, что этот кодекс существует не ради собственных удобств. — поддержал её старик с другой стороны от Ифе. — Мы защищаем не только Рукарару, но и весь этот мир. Мы стоим между тьмой и светом, между порядком и хаосом. Нарушить этот баланс — значит нарушить саму основу существования.       — Но он спас жизни. — Мубиру пылко стоял на своём. — Он не был нашим учеником, не дал клятвы, но и не нарушил с намерением — он действовал по совести. По-человечески. И если мы будем осуждать его только за это — то что же мы тогда защищаем?       — Он не наш. Он не подчиняется. — повысила голос женщина рядом со старцем. — Мы не можем закрывать глаза на этот проступок. Без этого не будет порядка, Мубиру. Он не знал наших правил — и не стал просить объяснений.       — Он просил. Но мы не дали. Он действовал, когда мы медлили. Да, он передал флягу. Да, нарушил. Но он не знал, во что втягивается. — Амади сорвался с места и сделал шаг вперёд, словно закрывая Дина собой. — И да, я мог остановить его. Но я позволил сделать это. Чтобы спасти Иману. Чтобы спасти Камари. И я… — он повернулся и посмотрел на Дина с горечью. — сделал бы это снова.       — Тогда виноваты оба. — безапелляционно произнесла женщина, что сидела рядом с Мурибу. — Мы не можем позволить, чтобы вода Рукарары была использована против воли её Хранителей, против воли лоа. Даже с благой целью. Особенно с благой целью. Это — путь к падению. Тебе объяснили, чем грозит осквернение священной воды, Дин Джарин?       — Да. — сухо произнёс Мандо.       — Ты знал, чем это грозит и всё же позволил этому случиться. — она не спрашивала, утверждала.       — Я знал, чем грозит бездействие. — его тон был ровным, как и ритм сердца. — И выбрал жизнь его сестры. Я не прошу вашего прощения. Я сделал то, что должен был. Если моё присутствие здесь больше неуместно, я всё понимаю. Я уйду и больше не вернусь.       — Он спас Иману. И Камари. Идир жив благодаря ему. — Амади стоял на своём. — Если кто и виноват в том, что случилось, так это я и только я. Я готов нести наказание, но прошу вас не впутывать в это Дина Джарина и его семью.       — Они прибыли сюда ради нашей защиты, а по итогу спасли дюжину наших людей от смерти, не прося ничего взамен. — подчеркнул Мубиру.       — Если мы сейчас простим подобное нарушение Кодекса — завтра его нарушит каждый. — женщина рядом с Мубиру была непреклонна.       — И ты готова отослать Грогу, Кая? — с вызовом вопрошал Нахоме. — Подумай трижды, на какую судьбу ты обрекаешь это дитя за пределами Уагаду.       — Я могу простить это, но лоа не простят. — она произнесла это печально. — Джисо, что говорят духи?       Наконец Дин заметил знакомую жрицу. Всё это время она сидела в стороне, в тени, немного поодаль и в каком-то трансе, из которого вышла сразу же, как к ней обратились. Она приблизилась к совету Старейшин и хрипло, как бывало всегда после контакта с духами, произнесла:       — Духи в ярости, но папа Легба не требует крови. Он… Благоволит Дину Джарину, но не позволит повториться такому.       Она кивнула Ифе и вернулась на своё место.       Старейшины стали тревожно перешёптываться, но стоило Ифе поднять руку, как все вмиг притихли.       — Амади и Дин Джарин действовали по совести. Но кодекс — не о сострадании. Он — о порядке. Нарушая его, мы рискуем всем. Мы не можем позволить ему остаться. Но мы также не можем закрыть ему путь навсегда. У всего должна быть цена, это закон Равновесия. Иначе в следующий раз воды Рукарары потекут в пустоту. Мы все знаем: доверие — это не просто слово. Это сила, которая стоит за нами. Это основа всего. Но доверие также требует ответственности. Каждый, кто становится частью этого мира, должен быть готов не только принять, но и защитить его правила. — тяжёлый взгляд на Амади. — Дин Джарин не дал Клятвы. И это решающее. Он может уйти, но не как изгнанник, а как тот, кто ещё не стал нашим. Его путь в нашем мире был кратким, но его поступок оставил след. Мы не можем забыть этого. Если же он решит остаться или вернуться позже, он должен будет пройти этот путь с самого начала. Честно. Открыто. И под Клятвой. Потому что только так мы можем сохранить то, что даёт нам защиту.       — Равновесие нельзя вернуть без жертвы. Мы все об этом знаем. — поддержала её старейшина Кая.       После небольшой паузы Ифе продолжила:       — Амади, ты знаешь: наша сила — в нашем единстве и в следовании Кодексу. Ты был тем, кто должен был наставить Дина, и тем, кто знал, что его действия могут поставить под угрозу Рукарару. Ты позволил ему нарушить этот кодекс. Ты не исполнил свой долг перед Энсибуко и перед этим миром. Ты нарушил не только наши законы, но и доверие, которое мы возлагаем на тех, кто стоит на передовой. Мы понимаем твою мотивацию, но твоё решение было не только ошибкой, оно затронуло весь наш мир. Если ты хочешь быть частью этого мира, тебе нужно научиться ценить не только жизнь, но и те границы, которые дают нам силу защищать её.       — Я приму любое наказание, Ифе. — Ньяла держался с истинным достоинством.       — Духи разгневались, и их гнев — это не просто личная кара. Это наказание, которое коснётся каждого из нас. Ты будешь изгнан из Энсибуко на срок в один цикл. Твои права на участие в жизни Совета, в принятии решений и в защите священных вод Рукарары будут полностью отняты. Ты должен будешь пройти через Зов Ньюнгве: очищение в священном лесу, которое начнётся с испытаний, посланных волей лоа. Лишь пройдя их, ты сможешь вернуться и вновь стать частью Общины. Таково решение Совета. — она повернулась к Мандо. — Дин Джарин, несмотря на то, что ты не из наших земель, ты должен будешь признать их силу, их закон. Ты не будешь изгнан, но чтобы остаться, тебе нужно будет сделать выбор. Каково твоё решение?       — Будь я один, я бы ушёл. Не из гнева. Не из гордости. Просто потому, что это правильно. — начал Дин, его губы пересохли, а язык словно прилип к нёбу. — Но я не один. Я в ответе за свою семью, поэтому мы должны принять это решение вместе. Если Грогу решит остаться здесь, то я приму ваш Кодекс. Не по воле, а вопреки ей. Я не стану обманывать вас, в моей душе нет места чужеродным клятвам, но защита моего сына превыше этого. Если же он решит уйти, мы уйдём.       — Да будет так. — Ифе кивнула воину и поднялась с места. Старейшины последовали её примеру. — На этом совет закончен. Дин Джарин, мы ждём твоего решения один час. Амади, ты знаешь, что тебя ждёт.       Ньяла покорно кивнул, потупив взгляд в пол, а затем подошёл к Дину.       — Я так и не сказал тебе спасибо. Я в долгу перед тобой, Дин Джарин. — произнёс он перед тем, как развернуться и уйти.       Мандо не стал смотреть ему вслед, а направился к выходу.       — Дин! — Мубиру остановил его и положил руку на наплечник воина. — Несмотря на все слова, сказанные тут, мы все благодарны тебе за спасение наших женщин. Не принимай решений сгоряча, вам тут рады всегда.       — Спасибо. — Мандо кивнул и направился к выходу.

***

      Гермиона ходила из стороны в сторону, не находя себе места. Прошло уже около получаса. За это время она успела изрядно вытоптать песчаную дорожку возле входа в храм и набить песка в свои сандалии.       Часовые старались на неё не смотреть, а вот волшебница метала в них не двусмысленно неприязненные взгляды до тех самых пор, пока Мандо не вышел из этого злосчастного здания.       Ведьма тут же схватила его за руку и практически потащила за угол, а затем наслала купол непроницаемости и тогда Дин позволил себе снять шлем.       Гермиона тут же бросилась его обнимать и целовать: в губы, в щеки, в подбородок, в нос. Куда только смогла дотянуться.       — Я чуть с ума не сошла, пока ждала тебя из саванны, так ещё и этот суд! — она поджала губы. — Больше никогда не расстанемся! Я так умру от сердечного приступа!       — Не говори так, — он насупился.       — Ди-ин! — она просто горела от тревоги.       — Всё в порядке, казнить меня никто не собирался. — он попытался пошутить, но Гермиона не оценила. — Мне дали выбор: уйти или остаться и принять Кодекс.       — К лешему в печень пусть засунут свои условия! — змеёй зашипела его жена. — Мы уезжаем сейчас же и ноги нашей тут не будет больше! Мы спасли кучу их людей сегодня, Грогу выбился из сил, пока вытаскивал с того света патрульных, и это их благодарность? Ультиматум? Да ни в жизнь!       — Гермиона, — Дин позволил себе усмехнуться и погладить её по щеке. — Мне не привыкать к клятвам. Одной больше, одной меньше. А вот защита и будущее Грогу — куда важнее. Нам нужно всё обдумать.       — Я не позволю им заставить тебя клясться в том, во что ты не веришь! — она была в ярости.       — Нам стоит подумать и спросить у Грогу, чего хочет он. — его тон был ровным и даже нежным. Дину немного эгоистично нравилось, когда его чудесная женщина вот так рьяно защищала его интересы. — Я пойду ради него на всё.       — Мне всё это не нравится. — она поостыла, но скривилась от недовольства.       — Возможно нам стоит узнать об их законах побольше, чтобы лучше понять их суть.       — Может ты и прав, но… — она поджала губы.       — Но? — он улыбнулся, поглаживая её по щеке тыльной стороной ладони.       — Ты принесёшь клятву защищать Рукарару ценой своей жизни, Дин.       — Я могу за себя постоять. — он нахмурился.       — Я не об этом… — она вздохнула. — Я знаю, что такое «непреложный обет», Дин. На мне их висит слишком много. Я навсегда связана с Хогвартсом. Это бремя, которого я не желаю тебе, кьяр’ика. Если есть другой путь, мы должны выбрать его.       — Если Грогу решит остаться, я приму этот. — его тон был решительным.       — Хорошо. — она обиженно посмотрела на него, но спорить не стала.       — Иди ко мне, — он обнял жену и прижал к себе, целуя в кудрявую макушку.       Гермиона слегка расслабилась.       — Как насчёт горячей ванны и вкусного обеда? — она подняла голову и встретилась взглядом с мужем.       — Звучит отлично, — он улыбнулся и надел шлем, а затем позволил ей увести себя за руку в их хижину.       Они вошли в своё временное жилище и проверили Грогу. Малыш всё ещё крепко спал и Гермиона наслала на его постель чары, чтобы лёгкая мелодия оповестила их о том, что их малыш проснулся.       Дин стал снимать экипировку, а Гермиона отправилась на небольшую импровизированную кухню, чтобы подготовить принесённую из общей столовой еду и оставить её в теплом состоянии до востребования. Когда её муж ушёл в ванную, она навела палочку на его одежду и поддоспешник, а затем очистила заклинанием. Она любила классическую стирку за приятный запах свежести при сушке на воздухе, но времени на это сейчас не было. Ведьма вспомнила, что не оставила мыло в ванной. Его там не было, потому как волшебники им попросту не пользуются, а Дину оно необходимо. Поэтому Гермиона призвала его из сумочки простым «Акцио», взяла его одежду и осторожно постучала.       — Входи, кьяр’ика, — он произнёс это игриво.       — Забыла положить это, — она потрясла флаконом с вязкой жидкостью перед мужчиной, оставила одежду на полке, а затем приблизилась, выдавила немного мыла на мочалку и робко спросила: — Позволишь?       Мандо кивнул и Гермиона улыбнулась, а затем намылила мочалку и стала мягко массировать ею плечи мужа, плавно переходя к пояснице. Когда она закончила, то протянула мочалку Дину, но тот бросил её в воду и схватил жену за запястье, нежно увлекая к себе. Она тихо рассмеялась, убрала палочку на полку и позволила ему затащить себя в воду. Одежда тут же напиталась влагой и Дин не стал медлить: он подцепил пальцами края её футболки и медленно стянул с тела жены. Затем последовал нежный поцелуй, во время которого ловкие пальцы мужчины справились с полупрозрачным мокрым бюстгальтером, который тут же полетел на пол, за пределы ванной.       Гермиона снова мягко улыбнулась и обхватила лицо Дина ладонями, увлекая мужа в более страстный поцелуй, выплёскивая все свои тревоги и недовольство, а когда она слегка отстранилась, чтобы набрать немного воздуха, Дин потянулся к молнии её джинсов, намертво прилипших к телу. Тогда ведьма нащупала палочку рукой и взмахнула, освобождая себя от тесного плена мокрых тряпок.       Она вернула палочку на полку и Дин взял в руки мочалку, намыливая руки и шею любимой. Гермиона почти светилась от радости и на время отпустила тревоги, наслаждаясь моментом их близости. Это было одновременно и сексуально и так уютно, что ей захотелось заплакать от счастья, но она усилием воли сдержалась. Позволила ему намылить свою спину, ощутила влажный поцелуй на шее и тихонько простонала, придвигаясь ближе, случайно коснувшись рукой средоточия его дикого возбуждения.       Гермиона развернулась и перехватила инициативу: забрала мочалку и принялась намыливать его шею, могучие плечи, грудь, живот, а затем призвала ковшик с полки, зачерпнула немного воды и полила сверху, омывая голову и тело мужа. Затем нанесла на руки немного мыла, распределила по ладоням и запустила пальцы в намокшие волосы воина. В них был песок, который попал туда неизвестно как и волшебница невербально сотворила простое заклинание, чтобы убрать песчинки и продолжить массаж.       Дин любил, когда она трогала его волосы и Гермиона постаралась вложить в свои движения всю любовь, на которую была способна. Мужчина тихонько простонал и она улыбнулась, оставляя сладкий поцелуй на родных губах.       Им не нужны были слова, чтобы выразить свою безграничную любовь и восхищение, они касались, гладили и омывали друг друга, растягивая каждый момент, наслаждаясь каждой секундой.       Её щеки слегка порозовели, а губы были зацелованы. Дин переместился в область шеи, спустился к груди. Он оставлял на каждом участке её бархатной кожи лёгкие поцелуи, словно отметины собственничества, а она нежно гладила его и собирала губами капельки влаги с любимого лица.       В какой-то момент Дин пересел на широкий бортик ванной и увлёк жену за собой. Гермиона села поверх него и медленно опустилась.       Дин откинул голову назад, упирась в стену спиной и закатывая глаза от безумного удовольствия, растянутого до сладостной пытки. Он обхватил её бёдра широкими ладонями и вошёл до упора, задерживая мгновение, лаская её губы своими.       Гермиона тихо простонала, мышцы внутри сжались сильнее, принося ещё больше наслаждения обоим. Она оперлась на его плечи ладонями и задала стройный ритм, с каждым движением утопая в блаженстве и почти что невыносимой нежности.       Дин уронил голову ей на грудь и стал тихонько рычать, щекоча кожу жены воздухом.       Она улыбнулась и слегка ускорила темп. Мандо сжал её бёдра и напрягся, входя в её стройный ритм, а затем сбивая его собственным напором. Он прижал её к себе: теснее, жёстче, быстрее, глубже. Она взмахнула рукой, кастуя заклинание. Он знал наверняка какое и толкнулся ещё сильнее, пальцами касаясь нежных складок, массируя с напором.       Она простонала где-то рядом с его ухом: громко, с мольбой, вызывая сладостную дрожь в телах обоих. Он простонал в ответ, когда толкнулся сильнее. Они наращивали спешный темп до тех пор, пока Гермиона не поднялась, резко разворачиваясь к нему спиной.       Дин встал следом, закинул её ногу на борт ванны для устойчивости и придавил собой, упирая к стене.       Она зарычала, а он нащупал вход рукой и направил себя в жену, толкаясь жёсче, набирая темп.       Она извивалась в его руках и громко постанывала, а он толкался всё сильнее, массируя её нежные складки и целуя в шею. Гермиона дернулась несколько раз, давление внутри его жены достигло пика и тогда буря внутри Дина взорвалась, а её последствия вырвались наружу: он дрожал вместе с ней, толкнувшись до упора, заполнив её собой, своим семенем и своей бесконечной, безграничной любовью.       Они стояли так какое-то время, он целовал её в шею и успокаивал дыхание, а она наконец дала волю слезам и тихонько заплакала.       — Эй, ка’рта, я сделал тебе больно? — он разорвал их контакт и с застывшим на лице ужасом развернул её к себе. — Прости, моя душа, прости меня.       Он обхватил её руки своими и принялся целовать слегка замёрзшие кулачки.       — Всё было прекрасно, — она поспешила оправдаться. — Я плачу от счастья.       Он расслабился и улыбнулся, а затем поцеловал её в щёку, губами останавливая солёную капельку.       Дин больше ничего не сказал, лишь вылез из ванны и обернул жену большим мягким полотенцем. Капли воды стекали с его тела и волос, падая на коврик. Он поднял Гермиону на руки и вытащил из воды, а затем опустил на коврик и нежно поцеловал в лоб.       Она сняла полотенце с себя и накинула ему на плечи.       — Хочешь, я высушу тебя магией? — она взяла в руки палочку, пока он любовался её телом.       — Нет, — он замотал головой.       Она кивнула и высушила только себя, а затем проделала то же самое со своей одеждой и принялась одеваться.       — Я люблю тебя. — произнёс он спокойно, надевая штаны.       Гермиона подняла голову и улыбнулась, а затем оставила на его губах смазанный поцелуй и прошептала: «я тоже люблю тебя» и вышла из ванной.