Тайна созвездий Амита Таккара

      Грогу никто и никогда не воспринимает всерьёз. Отец и Гермиона решают за него, друзья Гермионы и вовсе не смотрят в его сторону, а лишь снисходительно треплют его по голове и говорят, какой он милый или что-то вроде того. Он устал от этого. А ещё он устал от того, что не может говорить. Связки просто не слушаются, как бы он ни заставлял их работать, сколько бы ни напрягался, он просто не знал, как это делать — говорить. Ментальная связь работала безупречно, но тратила огромное количество сил и требовала физического контакта.       Он понимал: его не слушают, потому что не слышат. Это удручало. Иногда Грогу захлёстывали эмоции. Настолько, что он был готов убивать. Как на том испытании Верд’готен, где Паз Визсла чуть не убил Гермиону. Грогу хотелось причинить ему боль, очень хотелось. Чужая боль заглушала свою собственную.       Он боялся признаться себе в этом, даже стыдился собственных чувств, но иногда причинять боль своим обидчикам казалось неплохой идеей. Порой даже отличной, но…       Когда сегодня отец вырвался из трансгрессии, их с Гермионой завлекло в прыжок. Они преодолели огромное расстояние и жёстко приземлились где-то на пустыре.       — Грогу, солнышко, мы должны вернуться к папе, — сорванным от тревоги голосом прошептала она, поднимаясь на ноги и прижимая Грогу к груди. — Приготовься. Насчёт три: раз, два…       Он уже почти не чувствовал тошноты и быстро привык к странному тянущему чувству в районе пупка. Грогу казалось, что трансгрессия — это что-то такое же естественное, как ходьба или дыхание. Поэтому он легко приземлился у входа в тот замок, где они только что уже побывали.       Гермиона сорвалась с места и побежала. Он чувствовал её прерывистое дыхание и бешеное биение сердца и ему казалось, что этот сбивчивый ритм появился не только от бега.       Они достигли той комнаты, и Грогу увидел, как отец забивает до смерти беззащитного старика и почему-то эта картина вызвала в нём странное чувство неправильности происходящего.       Он знал, что этот человек причинил Гермионе много плохого, хотел посадить её в камеру, а его — сделать своим ручным зверем. Он должен был злиться на старика, но от чего-то его убогий, жалкий, беззащитный вид вызывал в Грогу бурю сомнений и сострадания, но никак не чувства ярости или хотя бы злости.       Поэтому он остановил отца. Он не осуждал его, вовсе нет. Папа защищал их с Гермионой, всегда. Но зудящая в голове мысль о том, что смерть этого старика сломит отца, не дала ему позволить продолжить происходящее на его глазах и уж тем более завершить начатое.       Старик дрожал от страха, когда Грогу приблизился. В луже собственной крови и в… Да, пожалуй, кое-какие подробности происходящего Грогу стоило бы стереть и себе из памяти.       Несколько мгновений и старик был как новенький: без единой ссадины или синяка, но он был здоров лишь телом. Его разум был разорван в клочья. Он панически боялся отца и даже самого Грогу.       Он преодолел лёгкую заслонку потрёпанного сознания и коснулся поверхности мыслей старика. Его захлестнула буря эмоций этого человека: морозящий кожу страх, радость от излечения жены и ужас перед неизбежностью смерти, а ещё… Старик думал о том, что всё это заслужил. Где-то в глубине его сознания он смирился с мыслью, что всё, что он сделал, должно иметь последствия, но он не жалел о содеянном, потому что все его спорные решения в итоге всё же привели к спасению жены.       Грогу до того тронуло это искреннее чувство, что он тут же принял решение дать ему шанс. Этот человек может быть и был тем ещё гадом, но… Йаддль учила его прощать врагов, потому что он владел Силой, несоразмерно более могущественной, чем та, которой обладал этот старик. Это было бы бесчестно, убить его вот так, без возможности защищаться. Неправильно и всё, даже обсуждать нечего.       Поэтому Грогу сделал то, что сделал.       А потом Гермиона выпила какое-то зелье и через пару минут, забросив отца себе на спину и пыхча от тяжести, потащила на улицу, к месту, где заканчивался антитрансгрессионный барьер.       Один долгий прыжок, десять ударов сердца, и вот они стоят посреди улицы, ведущей в ателье Де Вервилль.       Сердце Грогу трепетало от предвкушения желанной встречи! Он ворвался в ателье и вперёд Гермионы побежал по лестнице, ведущей в мастерскую. Он распахнул двери и замер, не смея даже шелохнуться: посреди большой комнаты лежала Тати, а вокруг неё на коленях сидели его друзья. Они омывали её безжизненное тело и тихо плакали.       Соня повернула голову на звук скрипнувшей двери и заметила его.       Грогу молчал. И не только потому что физически не мог говорить, а ещё и потому, что даже если бы и мог, то не стал бы.       Он тихо подошёл к друзьям и взял свободную губку, а затем, не издавая ни звука, принялся тереть одну из рук домовушки от крови и уличной пыли.       Он не вполне понимал, зачем вообще они делают это без использования магии, но… Ему хотелось быть полезным в этот ужасный для Сони и Расти миг.       — Когда домовой эльф умирает — его омывают без магии, готовят к переправе по Реке. — наконец заговорила Соня, и голос её, такой грустный и тихий, разрывал его, Грогу, сердце.       Он сомневался некоторое время, боясь нарушить мёртвую тишину этого момента, но всё же преодолел сомнения и коснулся ладони подруги — своей.       «Что случилось?», — только и смог мысленно спросить Грогу, опустив взгляд в пол.        Ему было больно видеть Соню такой заплаканной и печальной, а ещё больнее было от того, что его вмиг заполнило всеми её эмоциями. В тот самый момент, когда он взял её за руку.       Грогу знал, как он мог бы ей помочь, поэтому настроился и хотел уже было использовать «Морихро», чтобы успокоить подругу, но потом задумался и спросил у Сони:       «Я могу помочь тебе, забрать боль… Ты хочешь этого?», — он смотрел на неё неотрывно, задержав дыхание.       Соня задумалась, а затем медленно отняла руку.       — Нет, — решительно произнесла она, вытирая слёзы рукавом, и вмиг выражение её лица напомнило Грогу лицо Гермионы в моменты, когда она собиралась сделать что-то для их с отцом защиты. — Если я перестану чувствовать боль, то это обесценит её смерть. Она умерла, отстаивая права эльфов. Её жертва не будет забыта. Наша боль будет напоминать нам об этом.       — Соня права! — поддержал её брат. — Мы должны бороться! Мы должны сделать хоть что-то! Отомстить!       «Мы уже победили», — Грогу коснулся руки друга.       — Что это значит? — Расти уставился на него с неудоумением.       «Кингсли прислал Гермионе письмо. В нём говорилось, что законопроект приняли в первом чтении», — Повторил он слова, которые прозвучали из говорящего конверта, когда они были во Франции.       — Что-о? — Расти вмиг просиял.       — Что он сказал? — Соня была в растерянности.       — Что законопроект приняли в первом чтении, сестрёнка! — закричал Расти. — Ты слышала меня? Приняли! Приняли-и-и!       Соня улыбнулась на миг, а затем подняла голову вверх и разрыдалась. Она всё плакала и плакала, захлёбываясь собственными слезами, а Грогу не понимал, почему. Наконец он решился снова коснуться её руки.       «Тебя расстроила эта новость?» — спросил он робко.       — Нет, совсем наоборот, но… — она перевела взгляд на Тати. — Она так хотела дожить до этого дня! Ей не хватило совсем немного…       Соня закрыла лицо ладонями и дала волю истерике. Её плечи дрожали, а слезы одна за другой стекали по лицу, впитываясь в кожаную перчатку Гермионы.       Грогу оцепенел на какое-то время, а затем подошёл и обнял её. Также, как это делал папа, когда Гермиона грустила.       Соня обняла его в ответ, но плакать не перестала. Солёные слёзы теперь впитывались в его одежду, но Грогу чувствовал каждой клеточкой своего тела, как она и грустна и счастлива одновременно.       Расти подошёл ближе и Грогу взял и его за руку.       «Директор Адейе разрешила вам тоже пройти экзамен», — Грогу позволил себе улыбнуться.       — Т-ты… — Расти задрожал. — Т-ты что? Т-ты сейчас об… Грогу, ты не врёшь?       «Зачем мне врать?» — он обиженно нахмурился. — «Я сказал, что хочу учиться с друзьями, и она ответила, что вы можете попробовать пройти экзамен. Он наверняка не сложный, я помогу».       Расти сел на пол, ошарашенно хлопая глазами, а затем разрыдался вместе с сестрой.       — Спасибо! — она широко улыбнулась, её большие покрасневшие глаза смотрели прямо на него, а затем Соня приблизилась и… Чмокнула его в щёку.       Грогу залился краской. Дыхание остановилось, а затем по телу пробежала стая мурашек. Руки задрожали, кончики пальцев немели. Его щека горела в том месте, где только что он чувствовал её тёплые, мокрые от рыданий губы.       Он коснулся рукой места поцелуя и задрожал всем телом.       Соня покраснела, а Расти усмехнулся. Грогу видел, как его друг едва сдержался, чтобы не отпустить какую-то гадкую шуточку. Грогу был благодарен ему за то, что тот промолчал.       — Ну, я… — Соня кусала губы от тревоги. — Я очень рада, спасибо, Грогу…       Он кивнул, уводя взгляд в сторону, а затем поднялся на ноги и быстро произнёс: — Мне пора!       И убежал. Трусливо спрятался под лестницей в надежде, что друзья не пойдут за ним. И лишь тогда, когда его сердце перестало колотить грудную клетку изнутри, а дыхание наконец пришло в норму, Грогу понял… Нет, он осознал, что попрощался с ними вслух.