Глава 9. Часть 12. «Аранар нер ад’ика»
5 сентября 2025 г., 12:31
Зал Картографии затих.
Камни больше не дрожали, стражи — не двигались. Пыль, висящая в воздухе плотным облаком, медленно оседала. Резервуар затих, как будто бы ничего не произошло.
Грогу стоял на холодном полу, дрожа, чувствуя, как только что восстановившаяся магия дребезжит в его пальцах. Сердце билось где-то в районе горла. Всё тело было тяжёлым настолько, что он не мог пошевелиться.
Он смотрел на Гермиону.
Та стояла спиной к нему. Неподвижная, как одна из каменных статуй.
Гермиона дышала. Медленно. Глубоко. Не как человек, пытающийся отдышаться. Как нечто… вспоминающее, как это делать.
Она опустила руки. Её пальцы чуть дрожали. Не от боли или страха, нет. Дрожь была какой-то необъяснимой.
На лице — выражение растерянности. Или же нет?
Гермиона расправила плечи и медленно развернулась.
Грогу испуганно отступил на шаг.
Глаза его названной матери снова на мгновение вспыхнули красным, но уже не так отчётливо. Почти незаметно. Как отблеск чьей-то чужой души.
— Грогу?.. — тихо, почти шёпотом сказала она.
Грогу замер. Всё его естество тянулось к ней, как к родному существу. Он чувствовал её… и одновременно не чувствовал вовсе.
Он знал Гермиону: её запах, голос, её теплоту. Но то, что стояло перед ним сейчас — было чем-то другим.
— Всё… хорошо, — произнесла она. Вкрадчиво. Будто бы вспоминая язык. — Всё хорошо, малыш. Всё закончилось.
Она аккуратно протянула к нему руку. Медленно. Без угрозы. Но Грогу не сделал ни шага. Он смотрел ей в глаза, и не узнавал в них свою мать.
Где-то за спиной раздался глухой хрип — Дин. Он был жив, он шевелился.
Это вывело Грогу из ступора.
— Папа! — выкрикнул он, и метнулся к завалу.
Гермиона не остановила его. Только проследила взглядом. Тихо. Слишком тихо. И слишком спокойно.
***
Темнота. Звуки, запахи, цвета — всё исчезло, схлопнулось в один миг. Осталась только боль. Невыносимая, нечеловеческая. Будто бы внутри её головы что-то копалось, сдирая кожу с мыслей. Она заорала внутри собственного сознания, словно ребёнок, запертый в сундуке с пауками. — Что ты такое? — выкрикнула она в звенящую пустоту. Он засмеялся. Звук эхом пронёсся по её сознанию. Смех был холодный, насмешливый, скрипучий, как хруст снега на морозе. — Глупая девчонка. Ты и правда думала, что победила? МЕНЯ?! Волдеморт. Но не тот, которого она знала когда-то. Не тот, кто убил её друзей. Не тот, который стоял в зале Картографии десять лет назад. Не тот, чью смерть она считала собственной победой. Этот был старше, злее, жёстче. Он был голоден. Он был не человеком, не существом. Абсолютное зло, растерявшее собственное Я, сотканное из одной лишь злобы и боли. Ведомое местью. Он не говорил — врастал в её сознание. Каждое слово — как острый коготь в ткани мозга. Он царапал её разум, искажал воспоминания. Родители — их лица смешались, стираясь из памяти. Хогвартс — разваливался. Рон — о, Мерлин, Рон… она слышала его крик ещё раз. И ещё. И ещё. Бесконечная пытка, её самый страшный ночной кошмар. Волдеморт раздирал и без того незаживающую рану, ковыряя в ней дыру ещё больше, чем прежде. Он полз по её памяти, как змея по ветвям дерева. Он знал, куда жалить, наслаждался её стыдом, упивался её ненавистью к себе. — ХВАТИТ! — закричала она, срывая связки. — Леди Хранитель не может защитить даже собственные мысли. — лающий надменный смех Волдеморта пронёсся по сознанию волшебницы. — Как ты могла думать, что можешь защитить кого-то другого? Твой магл подохнет под завалом, а вот твоё так называемое «дитя»… Я заберу его. Он силён, я чувствую это, грязнокровка. Тебе и не снилась такая мощь. Он станет отличным сосудом для перерождения! Уизли думал, что сможет мне помешать! Жалкий болван! Все эти годы он отказывался от мощи магии Исидоры, которая питала меня! Он проживал чужую боль вместо того, чтобы насытиться ею! Ничтожный слабак! Такой же никчёмный, как и ты! — Ты чувствуешь, как я укореняюсь? — довольно прошипел Волдеморт. — Ты теряешь опору. Уже не можешь отличить свои воспоминания от моих. Я размажу тебя по краям твоего же сознания. Смотри, что будет дальше! И он показал ей: Грогу — с алыми глазами. Дин — на коленях, с надетым ошейником. Хогвартс — горит. Студенты — маршируют в тишине. — Ты проиграла. Посмотри, как всё будет. Посмотри, Грейнджер. С твоей яростью ты могла бы даже стать одной из нас, но ты выбрала быть стеной, а стены ломают. — Я выбрала быть щитом, — осипшим голосом прохрипела Гермиона и ударила по собственному разуму мощным «Протего». Боль была повсюду, но гнев стал её опорой. Твёрдый. Настоящий. Живой. — И если ты внутри меня, значит, я тоже внутри тебя. — сказала она — уже ровно, не дрогнув. — Ты думаешь, что контролируешь всё, но ты такой же, как и раньше, Том. Такой же, как в приюте. Одинокий, напуганный, закрывшийся в ящике. Я загляну туда и ты меня не остановишь! — НЕ СМЕЙ! Её не пускали. Ворота ломались. Образы метались. Но она прорвалась. Пробилась сквозь густой туман его мыслей: Серая спальня. Одинокая кровать. Книга в руках мальчика. Свет от фонаря за окном. Вспышка — и змея на стене. — Они не понимают тебя, Том. — Они никогда не поймут. — Но я — пойму. Она слышала его голос в голове. Детский. Холодный. Одержимый. — Ты не имеешь права быть здесь… — зашипел Волдеморт. — Это — МОЁ! — Нет. Это было твоим. Это был ты. До того, как стал ЭТИМ. И мне жаль тебя. Ты жалок, Том. — ПРО-ОЧЬ! — заорал он и стены её сознания треснули ещё сильнее, расходясь по швам. Мир дрогнул. Он попытался вышвырнуть её из воспоминаний, но она держалась из последних сил. Темнота вдруг рассеялась. Зал Картографии, ещё не тронутый коррозией резервуар. Она была в его теле, ступала по холодной каменной клади босыми ногами. Мантия тихо шуршала по полу. Нагайны не было рядом и от этого ей становилось не по себе. Мальчишка Уизли выбежал на неё и получил «Круцио» в лоб. — Авада Кедавра! — закричала другая она, из далёкого прошлого. А вот это уже интересно. Она отмахнулась от зелёного луча, как от назойливой мухи и бросила мучить Уизли, а затем перевела взгляд на себя же юную и усмехнулась. — ПОШЛА ПРОЧЬ! — орал ей в мозг Волдеморт. Стены зала Картографии шатались. Воспоминания таяли. Гермиона прыгнула и ухватилась за одно из них, не выпуская из рук, держась за него изо всех сил: Боль. Ужасная боль, луч «Конфринго» — прямо в сердце. Глаза грязнокровки, заплаканные, но решительные — последнее, что он видел перед тем, как сгореть заживо: Сначала было удивление. Огонь вошёл в грудь, и на миг ему показалось, что всё это происходит не с ним — он столько раз сам жёг других, но никогда не верил, что сможет ощутить это на собственной коже. Боль пришла внезапно, как тысяча игл, которые впились в каждую клетку тела. Пламя пробиралось в лёгкие, в горло, под ногти, в глаза. Он чувствовал, как его плоть покрывается волдырями, пузырится, обугливается. Гнилостный жённый запах забил ноздри. Боль, нечеловечески невыносимая, медленно ползла по нервным окончаниям, пульсируя в каждом миллиметре тела, но сознание упрямо держалось — и заставляло его испытывать каждое проклятое мгновение. А потом пришла ярость. Внутри разгорелся дичайший протест, жгучее унижение. Но слова не выходили наружу — язык уже рассыпался, и каждый вдох превращался в вой. И, наконец, ужас: пламя не убивало быстро — оно смаковало его, заставляя чувствовать, как кожа трескается, кости лопаются, а кровь закипает. Впервые за всю свою жизнь он по-настоящему понял, что значит быть смертным, беззащитным. И в последний миг — осознание неизбежности конца. Его душа расколота, обрублена, а тело превращается в пепел. И что всё, ради чего он жил, исчезает в огне, который он всегда считал своей собственной игрушкой. Всё кончено. Из-за неё. А потом… Боль закончилась. Он ощутил себя в вакууме. В вязкой тёплой субстанции, словно в утробе, питавшей его, наполнявшей мощью. Он слышал крики, множество криков людей, их агонию, чувствовал их страхи, их скорбь. Но… Какое ему было дело до чужой боли? Чужая боль — это развлечение, а сейчас — источник силы. И он питался им. Алчно, со всей страстью, на которую был только способен, он поглощал эту мощь и рос, креп. А затем он наконец смог осознать себя в полной мере и осмотреться. Где-то в самом углу забилось что-то жалкое, рыжее, рыдающее. Ему было противно даже смотреть на это стонущее убожество, но жутко интересно, что же оно из себя представляет. И тогда он попробовал двинуться. Лязг натянувшихся цепей заставил его остановиться. Он посмотрел на свою ногу или то, что было на неё похоже, и заметил на лодыжке оковы. — Тебе не вырваться! — закричал с другого конца сферы знакомый голос. — Я прослежу за тем, чтобы ты, мразь, гнил тут, пока Гермиона не найдёт способ уничтожить резервуар. — Ты пропускаешь её через себя, не так ли? — Тёмный лорд проигнорировал слова Уизли и вальяжно расселся на полу своей новой камеры, всматриваясь вдаль, пытаясь рассмотреть черты своего «тюремщика». — О чём ты? — Боль этих людей, — пояснил он спокойно. — Только такой болван как ты, Уизли, станет добровольно терпеть такие муки вместо того, чтобы насытиться их мощью. — Я не потеряю себя! — воскликнул он с вызовом. — А вот ты… Ты сойдёшь с ума, если не перестанешь черпать эту грязную магию! — Магия есть магия, пустоголовый ты мешок гоблинского навоза! — разозлился Тёмный лорд. Почему-то вся эта ситуация его ужасно разозлила, хоть он и остался жив, несмотря ни на что. Снова. — Тебе меня не удержать, если будешь отказываться от неё! — Только попробуй рыпнуться! — воскликнул Уизли и потянул за край цепи на своей ноге, резко притягивая лорда к себе и касаясь его груди ладонью. — Вот, что будет с тобой, если не послушаешься! Боль. Бесконечная. Невыносимая. Острая, глухая, тянущая, пульсирующая. Физическая, душевная. Во всех красках, каждый её оттенок, каждый полутон. Всё это пронзило его в одно мгновение и парализовало настолько, что даже кричать не хватало сил. Он отшатнулся, вырвался из цепкой хватки Узли и отполз в сторону. Ужас в его глазах потешил рыжего ублюдка. Что ж. Сегодня он подыграет ему. Лорд Волдеморт умеет ждать. — ПОШЛА ВОН, ПОГАНАЯ ГРЯЗНОКРОВКА! — стены её защиты лопнули, голова загудела, тело задрожало. Сознание ведьмы дало трещину и… Он занял её тело окончательно, подавив всю сущность Гермионы.***
Было темно. Не потому, что он закрыл глаза, просто так устроен камень — он не пропускает ни света, ни надежды. Он ничего не успел сделать. Мгновение и вот Дин был где-то внизу, между плит, под тяжестью целой стены. Камни давили на спину, на грудь, на ноги. Один остро впивался в рёбра — и он уже не был уверен, сломано ли там что-то или всё просто онемело от тяжести. Бескар спас его от смерти, но на этом — всё. Он попытался пошевелиться. Боль. Немедленная, как сигнал тревоги. Дикая, тупая, сдавливающая. Всё тело — как в тисках. Он не мог пошевелить ногами, левую руку заклинило. Только правая кое-как двигалась, и даже ею он мог лишь скрести по камню. «Гермиона…» — он не давал себе расклеиться, думал о ней и о сыне. Она была где-то рядом. Он знал. Она… кричала? Нет. Он не слышал. Не мог слышать: камень глушил все звуки. Мандо закашлялся. Воздух — сплошная пыль. Глотнул поглубже и поперхнулся. Фильтры в шлеме давно не работали, он так и не свыкся с этим. Пошевелил рукой. Камень сдвинулся. Один. Но этого было мало. — Гермиона… — он прошептал её имя вслух, будто бы в этом был какой-то смысл. И провалился. Когда очнулся — не знал, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Лицо было липким, дыхание — тяжёлым. Он чувствовал себя совершенно никчёмным. Вся его сила. Его броня. Всё было бесполезным. Он лежал здесь, беспомощный, в тот самый миг, когда он должен был помочь жене. Но не мог. — Хаар’чак! — прошипел он. Он снова попытался пошевелиться. Снова — боль. Бесполезно. Он откинул голову на камень, стиснул зубы, выдохнул с хрипом. «Сделай хоть что-нибудь, Дин. Сделай хоть что-нибудь…» Опять провал. Он снова очнулся в той же позе. Всё тело гудело, как натянутый нерв. Он царапал ногтями сквозь перчатки по пыли. — Гермиона… — он снова шептал. — Грогу… Он видел их лица в своей голове. Слышал их голоса. Каждая секунда — как пытка. Как же это жалко: он просто лежит и ждёт чего-то. Он, привыкший бросаться в бой, был заперт в собственном теле. Хотелось кричать и он закричал, но звук не захотел раскрыться и получился лишь какой-то слабый вой. Он толкнул камень ещё раз. И ещё. Ногти сломались. Грудь пронзало болью на каждом вдохе. Ничего не сдвигается. И всё равно — он пытался. «Дыши. Просто дыши…» Опять темнота. Холодная. Сдавливающая. На этот раз — дольше. Сон? Смерть? Оцепенение? И вдруг… «Папа!» Это слово пронеслось сквозь толщу камня, как луч света. Он не понял сначала или не поверил. — Грогу? — прошептал он. — Сынок… Раздался глухой гул, и тяжесть исчезла. Воздух хлынул в грудь. Лёгкие раскрылись. Он кашлянул — долго, сипло, но с каждым разом становилось легче. Рёбра всё ещё горели, но уже не ломались под массой породы. Он распахнул глаза. И увидел его. Грогу. Настоящего. Настолько живого, что мир вокруг снова обрёл цвет. Он стоял, сияя в отблесках собственной магии, трясущийся от усталости, но решительный. — Сынок… как ты…? Но ответа не последовало. Позади — движение. — Дин! — крик. Тот самый голос. Тот, за которым он шёл через всю Галактику. Гермиона бросилась к нему, подходя ближе. Краем глаза Джарин заметил, что Грогу попятился. Дин резко повернул голову к жене. Она уже была рядом. Слишком близко. Её глаза вспыхнули алым. — Гермиона? — хрипло спросил он. Та замерла на миг. Улыбнулась. Почти как всегда — только как-то слишком широко. — Ты жив! — сказала она не слишком искренне. — Какая радость. — Не подходи! — выкрикнул Грогу. — Папа, она — не Гермиона! Дин не колебался. Он поднялся — с трудом, с рывком, но поднялся. И пошёл навстречу. — Гермиона, — медленно произнёс он, — я знаю, ты там. Услышь меня, кьяр’ика. Вернись ко мне! Она скривила губы. Взмахнула рукой — заклинание сорвалось: яркое, режущее. Дин не увернулся. Он встал под удар — и поднял запястье, поглощая яркий синий луч бескаром. Мандо двинулся на неё. Гермиона попятилась. Шквал заклинаний обрушился на него: жёлтая, красная, фиолетовая, зелёная вспышка. Все они рассеивались, не достигнув цели. Дин двигался вперёд. Гермиона подняла груду камней и снова обрушила на Мандо. Дин закрылся руками. Камни застыли над его головой, а затем полетели в сторону — его защитил Грогу. — Ты не будешь сражаться? — с вызовом спросила она. — Трусишь? — Я не буду драться с тобой, Гермиона. — он тяжело вздохнул. — Ка’рта! Мхи солус томе. — Вспышка. Шаг навстречу. — Мхи солус дар’тотне. — Справа полетела очередная глыба. Грогу снова защитил его. — Мхи ме’динуи ан. — Вспышка. Шаг. — Мхи баджури верд! Он повернулся на Грогу и увидел, как его малыш отлетел в сторону и запищал. — Не тронь его! — закричал Дин. — А то что? — поддела его Гермиона. — Круцио! Грогу закричал. Звонко, с надрывом. Мандо взревел и схватил сияющий меч с пола, бросаясь на Гермиону. Взмах, удар, ещё, ещё. — Другое дело! — засмеялась она словно бы чужим голосом, легко отбиваясь щитами от слабых попыток Дина нападать. Гермиона снова магией подняла с пола глыбу и на этот раз фрагмент колонны полетел точно в цель — Мандо прибило к стене. Он едва удержал себя в сознании, тяжело отбросив породу в сторону. Кажется ребро снова сломано… — Ты слаб, магл. — Гермиона шагнула ближе. — Я разрушу тебя её руками. Прямо у твоего «сына» на глазах! Она засмеялась. Звонко, заливисто, злобно. Он метнулся вперёд, швырнул меч, сорвал с себя шлем и резко надел его на голову жены. Мгновение — дыхание зала затаилось. Два — тело Гермионы напряглось дугой. Три — вскрик. Резкий, будто рвущий горло изнутри. Кровь выступила из-под шлема. Тонкие тёмные струйки потекли по мантии, по коже, по плащу, капая на камни. — Гермиона! — хрипло выдохнул он, шагнув ближе. — Кьяр’ика! — Дин… — прошептала она. — Не подходи ко мне… Он замер, поднял меч с пола. Сердце стучало где-то в горле. — Гермиона… — он хотел сделать шаг, но она вскинула дрожащую руку. — Держи меч в руках! — срывающимся голосом крикнула она. — Волдеморт внутри меня… Я — его последний крестраж! Он застыл. Она дышала тяжело. Дёргалась всем телом, как марионетка на верёвочках. — Ты знаешь, что нужно сделать, Дин. Он в панике! Я чувствую его! Он мечется в моей голове как крыса в ловушке! — Я не могу… — прошептал он, отшатнувшись. — Ты — моя жена… — А он… — уже часть меня! — голос становился всё ниже, хрипел всё сильнее. — Он хочет снова переселиться… в Грогу! Судорога. Она взвизгнула, сгорбилась. Шлем глухо зазвенел, ударившись об стену. Кровь полилась сильнее. — А-а-а-а-а! — она завыла и пошатнулась от боли, но устояла на ногах. — Пожалуйста, кьяр’ика… Струйка густой тёмной крови полилась из-под шлема, стекая на пол. — Ты должен! Мы встретимся после смерти, обещаю… — Гермиона! Как же наше дитя? — Дин цеплялся за любые аргументы. Он прокусил губу до крови и посмотрел на её живот, слёзы сорвались с его покрасневших глаз и дождём полились по лицу. Его плечи дрожали, но меч воин держал в стальной хватке и руку не опустил. — Дин… — прохрипела она и из последних сил и повернулась в сторону Грогу. — Он — наше дитя. Аранар нер ад’ика, мэндо. — со сталью в голосе произнесла его ридуур и сделала резкий шаг вперёд, прямо на лезвие. Дин задрожал от холода, покрывшего его кожу ледяной коркой, когда почувствовал, как острый клинок мягко прошёл сквозь её плоть, а густая липкая кровь его любимой потекла по кровостоку и достигла его правой руки. Он застыл на мгновение, зрачки заметались по сторонам. Он смотрел и не верил в происходящее, а затем машинально подхватил за плечи свою жену, обессилено осевшую на пол. Он сорвал шлем с её головы и увидел мертвенно-бледное лицо со свежими дорожками крови и слёз из её глаз. Белки были изуродованы хаотичной россыпью лопнувших капилляров, а посеревшая кожа жутко контрастировала с яркими алыми пятнами крови. Она открывала и закрывала рот, пытаясь набрать воздуха в лёгкие, которые пронзил клинок, и всё ещё была жива. — Грогу! — он закричал с надрывом, дрожащими руками удерживая тело Гермионы. — Спаси её! Спаси, сынок! Нет-нет… Дин с усилием вытащил меч из её груди и с ненавистью отбросил в сторону. Тот пролетел по воздуху пару метров и гулко ударился о каменную стену, ещё какое-то время дрожа на полу от вибраций, последовавших за ударом. Дин задыхался вместе с женой и сквозь пелену слёз едва разглядел, как его малыш поборол оцепенение и резво подскочил к Гермионе. Он положил дрожащие руки на её рану. Ещё горячая, её кровь была повсюду, огромным пятном расползаясь по залу Картографии, стекая в трещины на полу, заливая собой светлую одежду Грогу. Она впитывалась в его распашонку и ползла всё выше и выше по телу малыша. — Нет, пожалуйста, ка’рта, нет… Её рваное дыхание прервало свой сбивчивый ритм, а глаза, излеченные, но ныне уже пустые, остекленели. Дин никак не решался закрыть их, хотя и понимал, что это конец. Воин повернул голову в сторону своего малыша. Грогу, весь бледный, пребывая в первобытном ужасе, едва стоял на ногах. Он всё смотрел на свои руки, по локоть залитые кровью Гермионы и что-то неразборчиво шептал, но Мандо никак не мог расслышать, что именно. В его ушах стоял оглушающий гул, а сердце, казалось, остановилось вместе с дыханием Гермионы. Слезы, одна за другой, стекали с крошечного лица его сына и прятались где-то за воротом распашонки. Он посмотрел на отца и Дин взвыл, призывая его рукой к себе. Малыш приблизился и Дин коснулся его лба — своим. — Она любила тебя… Она так тебя любила… — произнёс он шёпотом, почти задыхаясь. — Мы должны закончить то, что она начала. Мы с тобой, сынок. Ты мне поможешь? Не смотри туда, смотри на меня. Слышишь, мелкий? Ты сильный, ты сильнее меня. Смотри на меня. Он медленно опустил тело Гермионы на пол и наконец нашёл в себе силы закрыть ей глаза. Что-то внутри него вдруг щелкнуло и оборвалось. Он взял своего малыша за плечи. — Ты сможешь помочь гоблину? — он пальцем указал в сторону пришедшего в себя, скулящего от боли Рагнока. Его сломанные кисти рук безвольно свисали, а вывернутые колени торчали в разные стороны. Грогу кивнул и Дин подошёл к гоблину. — Сейчас будет зверски больно, — холодно произнёс мандалорец и не давая Рагноку опомниться, схватил первую ногу и с хрустом вправил на место. — А-а-а-а-а-а! — заорал во всё горло гоблин, срывая голос. Он захлёбывался смесью стонов, крика и обрывков слов, на которые Дину было плевать. Мандо схватился за вторую ногу, выждал мгновение и дёрнул снова: — Терпи. — А-а-а-а! — ещё раз заорал Рагнок и резко потерял сознание. — Тем лучше, — пробормотал про себя Дин и уложил гоблина на пол, выпрямляя ноги и руки существа по швам, а затем кивнул сыну. — Начинай.
