Тайна созвездий Амита Таккара

      Припорошенная белым трава блестела под утренними лучами, цепляясь к ботинкам.       Солнце уже закрепилось на небосводе, разливая золото по свежему утреннему снегу.       Нора была тихой, неровной, родной — будто детский рисунок, оживший в реальности.       Гермиона сделала робкий шаг. Почти споткнулась. Снег захрустел под подошвой ботинка.       В горле стоял ком. Пальцы свело от напряжения: она крепче сжала в руках письмо.       Дин хотел отправиться с ней, чтобы поддержать, но это было бы неуместно, неправильно.       Гермиона знала, что всё должно случиться только в кругу семьи, частью которой она когда-то должна была стать.       Снег лежал ровным ковром, смягчая очертания двора, где всё ещё стояли статуи садовых гномов, где Джинни в детстве гонялась за братьями, невыразимо беспечными, будто бы мир вокруг был безупречно безопасен.       Где Гарри и Рон играли в импровизированный квиддич, тренируя навыки перед очередным учебным годом.       Где мистер Уизли чинил свой любимый «Фордик», который вышеназванные господа угнали, благополучно разбили и потеряли на втором курсе.       Сегодня же здесь было непривычно тихо.       Тишина давила — почти физически.       Она поднялась по ступенькам медленно.       Каждая из них была проверкой её самообладания на право здесь стоять, на право стучать в эту дверь, на право быть услышанной.       Гермиона остановилась у порога.       Дом выглядел так же, как и всегда — перекошенные окна, цветные занавески, кружевные салфетки на подоконниках, следы чьих-то сапог у входа.       Но слишком многое изменилось. Слишком многие ушли.       Она подняла руку — и опустила.       Как ей начать?       Как признаться людям, потерявшим сына, что он ещё десять лет стоял один между жизнью и смертью?       Что он страдал.       Что он держал мир на своих юных плечах, пока они думали, что он покоится с миром?       Гермиона прикрыла глаза.       Снег таял на её ресницах.       Письмо в пальцах помялось — бумага прогнулась от хватки. Или может от тяжести слов, которые она несла в себе?       Гермиона постучала.       Тук-тук.       Тихо.       Дверь открылась почти сразу — как будто Молли стояла за ней уже давно, прислушиваясь, ловя тень, предчувствуя беду.       На пороге появилась она — Миссис Уизли. В тёмном вязаном кардигане, с заспанными глазами, с руками, пропахшими сдобной выпечкой.       Лицо, которое всегда встречало Гермиону улыбкой, теперь застыло в болезненной настороженности.       Гермиона услышала собственное дыхание — прерывистое, неровное.       Молли посмотрела на письмо в её руках и перевела взгляд на свою почти-дочь.       — Это не связано с политикой, — почти сразу выпалила Гермиона, оправдываясь. — Это кое-что… Личное.       Молли кратко кивнула.       — Проходи, Гермиона, — ответила она тихо и попыталась улыбнуться гостье, но былой свет уже давно потух в этих карих глазах матери, потерявшей детей.       Гермиона поймала себя на мысли, что теперь она тоже по-настоящему знает, что значат эти страшные слова и какая невыразимая материнская боль за ними стоит.       Она переступила порог так, будто бы шагала через тонкую грань — из настоящего, где ещё можно было как-то дышать, в прошлое, где каждое воспоминание резало по сердцу.       Тепло Норы резко окутало её, но не принесло ни облегчения, ни уюта — только обострило её собственную дрожь, сделав её неряшливо заметной.       Гермиона осторожно закрыла за собой дверь.       Молли не торопилась.       Она смотрела на девушку — не как на гостью, не как на бывшую невестку, а как на человека, который принёс с собой что-то тяжёлое, то, что нельзя выложить сразу, без подготовки.       — Сними пальто, милая, — сказала она наконец тем мягким тоном, в котором слышалась не забота, а попытка не сорвать собственный голос.       Гермиона подчинилась. Пальто повисло на крючке, слишком лёгкое. Легче того непомерного груза, что она принесла с собой.       Запах ванили, карамели и чего-то пригоревшего тянулся из кухни.       Где-то наверху хлопнула дверь.       В гостиной потрескивали дрова.       Жизнь здесь продолжала идти своим чередом — тёплая, домашняя, простая.       И именно от этого у Гермионы защипало в глазах.       Этот дом никогда не должен был узнать того, что она собиралась тут рассказать.       — Молли, — выдохнула Гермиона. Слова шли рвано, нерешительно. — Мне… мне очень жаль, что я пришла вот так резко и… Что мне пришлось собрать всех вас, оторвать от дел…       Молли медленно качнула головой.       — Иногда именно так и нужно. — Она положила ладонь на локоть Гермионы, чуть-чуть, на одно мгновение, словно проверяла: выдержит ли. — Артур сейчас спустится. И дети. Ты ведь… хочешь сказать что-то всем?       Гермиона сжала письмо так, будто оно могло её удержать. Молча кивнула.       — Хорошо, — сказала Молли чуть громче прежнего, словно настраивая собственный голос. — Тогда иди в гостиную, девочка. Я позову семью.       Гермиона кивнула и прошла вперёд.       Каждый шаг отдавался болью внутри.       Пока она шла по ковру — знакомому до мелочей: с катышками, в котором всегда застревали крошки и пуговицы, — в голове всплыла мысль. Мысль от которой сердце пропустило удар:       Когда-то она мечтала перейти этот порог как невеста Рона.       А теперь она вошла сюда как голос его последней исповеди.       Её ладони задрожали.       Гермиона остановилась у камина, опустила письмо на колени и стиснула пальцы так крепко, что костяшки побелели.       За спиной послышались шаги.       Один тяжёлый, размеренный — Артур.       Ещё один — робкий, почти бесшумный, будто человек хотел спрятаться за собственной тенью — Джордж.       Она не повернулась.       Не могла.       Аккуратный шаг, мягкое покашливание — Перси.       Он всегда умел появляться так, словно извинялся за своё существование, особенно в семейных трагедиях.       Она услышала, как он снимает мантию — медленно, почти церемониально, — как на заседании в палате, а не в доме детства.       И ещё шаги — широкие, уверенные, грузные. Как у человека, скорее привыкшего к горным тропам, чем к коридорам Норы.       Чарли.       Комната наполнилась их общим дыханием — разным, сбивчивым, но в сумме всё же тревожно-ровным.       Гермиона слышала каждого.       Словно все годы тишины, разлук и замалчивания растворились в одно мгновение — то самое, которого она боялась больше всего.       — Гермиона? — первым нарушил тишину Артур, осторожно, мягко.       В его голосе не было команд, требований, даже вопросов.       Только смиренная безмолвная просьба: «Скажи, что ты хочешь нам рассказать?»       Но она не смогла ответить.       Губы дрогнули — и замерли.       Джордж стоял ближе всех.       Она чувствовала его взгляд — тяжёлый, придавленный годами горя.       Он всегда знал первым, когда Рон попадал в передряги… Они с Фредом всегда присматривали за своим младшим братом. Теперь же настало время Рона присмотреть за всеми своими братьями.       — Сестрица… — выдохнул он, едва слышно. — Повернись.       Она всё равно не смогла.       Плечи задрожали — едва заметно, но достаточно, чтобы Джордж сделал шаг вперёд. Его рука зависла в воздухе. Он хотел коснуться её плеча… и не был уверен, что имеет на это право. Но всё же коснулся: легко, бережно, заботливо, по-братски нежно.       Перси в это время сел на самый край дивана, скрестив руки, как будто ему нужно было что-то удержать внутри себя, чтобы не рухнуть сразу от плохих новостей. А то, что они были плохими — понимали все в этой комнате, без исключений.       Чарли остановился у дверного косяка, опираясь на него рукой.       Билл встал рядом, чуть поодаль.       А затем послышались лёгкие, торопливые шаги — спускающиеся с лестницы.       Молли.       Она остановилась рядом с Артуром, вытерла влажные ладони о фартук и посмотрела на Гермиону долгим, бездонным взглядом матери.       — Мы все здесь, милая, — сказала она тихо. — Когда будешь готова — говори.       Гермиона стояла спиной к ним — и понимала, что больше не может прятаться за камином.       Не может держать эту правду одной рукой, как раненую птицу.       Она медленно повернулась.       Все взгляды, ожидаемо, устремились на неё.       Губы Гермионы дрогнули.       — Спасибо, что собрались, — сказала она, и собственный голос прозвучал чужим. — Я… принесла вам кое-что. И должна всё объяснить, прежде чем вы это увидите.       Джордж сглотнул.       Перси выпрямился, сцепив пальцы.       Чарли переступил с ноги на ногу.       Артур всё ещё держал Молли за руку — крепко, словно боялся, что она упадёт.       Гермиона вдохнула — глубоко, неровно.       — Я нашла… — она запнулась. Пальцы снова сомкнулись на письме. — Я нашла письмо от Рона. Его последнюю волю.       Тишина легла на комнату, как тяжёлое покрывало.       Она подняла взгляд.       — Но прежде чем… — она облизала пересохшие губы. — Просто прочитать вам письмо я не могу. Этого недостаточно. Он… должен сказать всё это сам.       — Гермиона, — прошептала Молли, её голос сорвался. — Как… как сам?       Гермиона не отводила взгляда.       — На этом листке Рон… оставил не только послание. Он оставил… частичку своей памяти. Я создала проекцию, эхо его души. Последние слова, которые он хотел передать… всем вам. И мне.       Молли всхлипнула, прикрыв рот ладонью.       Артур сделал шаг вперёд, словно его ноги двинулись сами.       — Если вы готовы… — прошептала Гермиона. — Я покажу.       Никто не ответил. Но никто и не возразил.       — Люмора Мемори… — прошептала она древние, интуитивно знакомые слова, что пришли к ней в голову сегодня на рассвете, когда она снова взяла в руки свою починенную с помощью Грогу палочку.       Тёплый, мягкий свет сорвался с её кончика — сначала слабый, дрожащий. Затем он стремительно разросся, закружился в воздухе над ковром — как туман, как дымка, как невесомое дыхание кого-то родного.       И очертания начали складываться: плечи, рыжие локоны, руки, улыбка. Рон.       Не живой.       Не мёртвый.       Последний отблеск его души, оставленный для тех, кого он любил.       Все Уизли едва дышали.       Проекция моргнула… И начала говорить голосом, который они знали слишком хорошо.       А потом текст письма закончился.       Последние слова исчезли в воздухе.       Свет растаял.       Контуры растворились. И Рона больше не было. Даже в виде эха.       Комната провалилась в глухой вакуум и именно эта тишина сломала последнего, кто в этой семье держался на боли, как на фундаменте:       Джордж сорвался с места так резко, что стул опрокинулся и прокатился по ковру. Он схватил другой — ближайший — и со всей силы швырнул в стену возле лестницы.       Глухой удар потряс дом.       Дерево треснуло.       С полки посыпались какие-то безделушки.       — ЗА ЧТО?! — завопил он так, что у Гермионы зазвенело в ушах. — ПОЧЕМУ ВСЕ ЭТИ ГОДЫ ОН БЫЛ ТАМ ОДИН?! И ГДЕ ВООБЩЕ ОН БЫЛ?!       Молли всхлипнула, прижав ладони к груди.       Артур дёрнулся, хотел подойти — но Джордж нервно отступил, как раненый зверь.       Его голос сорвался, стал хриплым, рваным, будто бы ему приходилось вытягивать слова крюком из собственной груди:       — ПОЧЕМУ НИКТО НЕ УЗНАЛ?! НИ Я! НИ ТЫ! НИКТО! — он ткнул пальцем в каждого, в стену, в пространство, в прошлое. — ПОЧЕМУ?!       Он ударил кулаком по шкафу.       Дважды.       В третий раз не попал, потому что сбитая в кровь рука задрожала от боли.       — ОН ТАМ УМИРАЛ, ГЕРМИОНА! — выкрикнул Джордж ей в лицо, и в этом крике впервые за долгие годы все услышали оба голоса — его и Фреда. — ОДИН! ДЕСЯТЬ ЧЁРТОВЫХ ЛЕТ! С ЭТИМ УБЛЮДКОМ В ОДНОЙ КЛЕТКЕ!       Он замолчал — не потому что закончил. Потому что горло больше не могло издать ни звука.       Его грудь вздымалась, как мехи кузнеца. Глаза горели — красные, мокрые, обезумевшие от боли.       Гермиона почувствовала, как её колени задрожали, но она стояла, потому что обещала Рону стоять.       Она знала: этот крик — не на неё. Этот крик был в пустоту. В судьбу. В мир, который забрал у Джорджа двух братьев и сестру.       Его голос сорвался во второй раз.       Он сглотнул, зажмурился.       — Мы подвели его. Все мы.       Молли шагнула к сыну — осторожно, как к дикому зверю, который может укусить, но которого нужно обнять, иначе он погибнет.       Он позволил.       Грузно сел на пол.       Плечи опустились.       Мать погладила его по голове, поцеловала в лохматую макушку сквозь слёзы.       — Молли. — ошарашенно произнёс Артур. — Выходит… Ты была права… Всё это время, родная…       Он тяжело заплакал.       — О чём ты говоришь, пап? — голос Чарли, как и у всех в этой комнате, сильно дрожал.       Отец жестом приказал им подождать и молча отправился на чердак, а спустя пару минут вернулся с большим пыльным свёртком.       — Это мамины часы? — предположил Билл и Артур кивнул, сбрасывая старый чехол с древнего магического артефакта.       Под тканью показался знакомый круглый корпус — потемневшая от времени латунь, циферблат без цифр, только с секторами и маленькими стрелочками, на каждой — выведенные от руки имена.       Они все помнили эти часы с детства.       Помнили, как Молли сверялась с ними каждое утро, проверяя, где кто: «на работе», «в пути», «дома», «в смертельной опасности»…       В те годы стрелка «смертельной опасности» пугала, но казалась чем-то далеким, как гроза за горизонтом.       Сейчас эта гроза настигла уже троих и навсегда зависла над последним.       Артур поставил часы на каминную полку, осторожно, с опаской.       — После войны… — он сглотнул, проводя пальцами по краю корпуса, — стрелка Рона так и не ушла отсюда.       Он коснулся сектора в верхней части циферблата. Стрелка Рона застряла ровно между: «Смертельная опасность» и «Покойся с миром».       — Мы думали, что часы сломались, — выдохнул Артур, не отрывая взгляда. — Я… я даже хотел отнести их к гоблинам, спросить, не нарушилась ли магия. Но Молли… — он перевёл взгляд на жену. — Молли не позволила.       Миссис Уизли стояла рядом с Джорджем, всё ещё прижимая его голову к себе. Глаза её блестели, но теперь в них было не только отчаяние, но и горькое, страшное подтверждение того, что она чувствовала всё это время.       — Я говорила, — прошептала она. Голос был едва слышен. — Говорила, что он… не там. Не с Фредом. Не с Джинни. Не с Гарри. Я не чувствовала, что он… ушёл до конца. Только… что с ним что-то не так. Каждую ночь. Каждый день. Я смотрела на эти часы и знала: мой мальчик… где-то там… всё ещё борется.       Она сделала шаг к часам и провела пальцами по стрелке Рона, не касаясь, лишь обозначая движение в воздухе.       — Они всё время показывали «смертельная опасность», — продолжала Молли. — А ты говорил мне, что артефакт сошёл с ума. Что это… остаточный фон войны. А я… я не могла смотреть на них. И… не могла не смотреть.       Она прикрыла глаза, слёзы наконец полились открыто.       Артур подошёл ближе, обнял жену и дал её и своим слезам политься без препятствий.       Гермиона почувствовала, как поднимается подступившая к горлу тошнота — не физическая, а та, от которой хочется содрать с себя кожу.       Стрелка Рона, застывшая в секторе «смертельная опасность», была самым жестоким подтверждением её вины.       — Это… моя вина, — тихо сказала она и встала на колени перед Молли и Артуром. — Если бы я знала… Если бы я… Мне нет прощения…       Молли от неожиданности отступила на полшага — как от удара.       Артур попытался поднять Гермиону за локоть, но та отдёрнулась — не грубо, а будто боялась испачкать их своей виной.       — Доченька… — прошептала Молли и опустилась на пол рядом с Гермионой. — Нет, не надо. Не вставай передо мной на колени. Никогда.       Гермиона покачала головой, слёзы стекали по её щекам — не истеричные, а тихие, беззвучные.       — Он погиб из-за меня… Он был заперт десять лет… из-за меня… Если бы я не позволила ему…       — Остановись, — резко, почти командно сказал Артур.       Это было так непривычно, что Гермиона даже вздрогнула.       Артур опустился рядом с ними двумя на корточки — медленно, сдержанно, но глаза его были полны слёз.       — Мы не позволим тебе говорить подобное, — сказал он. — Ты читала его письмо. Он выбрал этот путь сам. Не из-за тебя. А ради всех нас. Ради Земли. Ради того, чтобы больше не повторилось то, что мы пережили тогда. Ради того, чтобы никто из его семьи больше не погиб.       — Он был мальчиком… — сорвалось у Гермионы. — Вашим мальчиком… Ему было всего шестнадцать, и я должна была… я должна была защитить его…       — Тебе было не многим больше, — перебил её Джордж. Его голос был всё ещё злым, сломанным, но теперь — ясным.       Он не подошёл ближе, но его слова ударили прямо в цель.       — И знаешь, что самое больное, Гермиона?.. То, что он стал бы держать эту тварь в любом случае. Даже если бы ты связала его по рукам и ногам.       Чарли кивнул — устало, медленно.       — Это был Рон, — сказал он с гордостью. — Наш Рон. Самый упрямый щенок на свете. Если он решил, что должен держать Волдеморта — никто бы его не остановил. Ни мы. Ни ты. Никто.       Гермиона снова попыталась возразить, но Молли опустилась рядом с ней на колени, обхватив её лицо ладонями.       Это был самый нежный, самый материнский жест. Такого Гермиона никогда не надеялась ощутить снова.       — Не смей, — сказала Молли. Её голос был тихим, но в нём было больше силы, чем в любой магии. — Не смей забирать на себя ношу за его выбор. Мой Рон… был добрым. Слишком добрым, чтобы позволить кому-то другому пройти это вместо него. И он сам тебе сказал, что не хочет, чтобы ты корила себя.       Молли провела большим пальцем по её щеке, вытирая слезу.       — Если ты снова скажешь, что это твоя вина… — она глубоко вдохнула, с трудом удерживая голос. — Это значит, что ты совсем не услышала его, детка.       Гермиона закрыла глаза.       Плечи задрожали.       Руки бессильно упали на колени.       И тогда Артур накрыл её ладонь своей — тёплой, шершавой, отцовской.       — Мы потеряли троих детей, — сказал он хрипло. — И если есть хоть что-то, чему мы научились… Так это тому, что чувства вины меньше всего у тех, кто умер за других, а не у тех, кто остался жив.       Джордж отвернулся, смахивая слезу тыльной стороной ладони.       Перси молча снял очки, вытирая стёкла дрожащими пальцами.       Чарли сжал кулаки так сильно, что побелели костяшки.       Билл прикрыл глаза, едва удерживая дыхание.       Гермиона стояла на коленях перед ними — обнажённая правдой, обожжённая виной.       Молли крепко прижала её к себе.       Артур обнял их обеих.       И только сейчас, в этом бесконечном кругу боли, в объятиях родных людей, она наконец-то ощутила себя свободной от бремени вины.       Гермиона наконец-то простила саму себя.       Она всхлипнула, уткнувшись в плечо миссис Уизли, но через мгновение — будто вспомнив, что не имеет права провалиться в эту боль целиком — выпрямилась. Медленно, осторожно, словно собирала себя по осколкам.       Она отстранилась от объятий — не резко, а так, как человек, которому нужно сказать нечто слишком важное, чтобы позволить слезам забрать у неё голос.       Она посмотрела на каждого из них. На всех сразу. На семью, которую Рон буквально любил больше собственной жизни.       — У нас… — голос её дрогнул, но она взяла себя в руки, — у нас есть шанс сделать то, чего он так боялся — и о чём так мечтал.       Уизли замерли.       — Какой шанс? — хрипло спросил Джордж.       Он всё ещё был красным от крика, но в глазах — впервые — появилось не только горе, но и внимание.       — Шанс попрощаться с ним, — сказала она тихо, но слова разрезали воздух острее ножа. — По-настоящему. Так, чтобы в свой последний час… он наконец перестал быть один.       Молли прикрыла рот дрожащей рукой.       Перси выпрямился, собираясь внимательно выслушать план операции.       Чарли перестал дышать.       Артур наклонил голову вперёд, вглядываясь в Гермиону так, будто от её ответа зависел весь смысл прожитых им лет.       — Вы сможете увидеть его, — продолжила Гермиона. — Быть рядом, когда он… Исчезнет…       В комнате никто не шевельнулся.       Гермиона перевела дыхание — тревожно, но решительно.       — И для этого мне… Нужна ваша помощь.