Тайна созвездий Амита Таккара

      Она появилась в гостиной с тихим хлопком, но ноги тут же подкосились — словно бы из них исчезли кости. Совсем как у Гарри на втором курсе из-за неудачного заклинания Локонса. Воздух в квартире был сухой, домашний, пах деревом, свежим бельём и… яблоками?       Гермиона переобулась автоматически, движение было настолько машинальным, что она не заметила, как это произошло и на мгновение испугалась: а точно ли она находится тут? Реально ли всё это?       Дверь на кухню была приоткрыта. Свет падал косо, мягко.       Дин не обернулся. Он стоял спиной, резал яблоки широкими ровными движениями, какими режут только те люди, кто умеет орудовать холодным оружием.       Он констатировал — тихо, ровно:       — Ты вернулась.       У неё защипало глаза. Она буквально сбежала из дома спустя час после их разговора. Обмолвилась, что нужно сообщить Уизли о письме, ушла в душ и… Сбежала. Трансгрессировала прямо из квартиры.       Гермионе было стыдно за это бегство и внятно объяснить его причины она не могла, поэтому стояла сейчас перед мужем и переминалась с ноги на ногу, не решаясь зайти в собственное жилище.       — Дин…       Голос сорвался. Она почти что пропищала его имя.       Он положил нож, вымыл руки — движения были такими медленными, словно он давал ей время собраться, но не давал возможности убежать — и повернулся.       Глаза. Темные, глубокие. Они удерживали сильнее любых оков. Сейчас в них было… выжидание. И то спокойствие, которое иногда злит сильнее, чем крик.       — Что они сказали? — спросил он, хотя по её виду уже всё понял.       Она нажала пальцами на виски, пытаясь поймать хоть одну связную мысль. Но мысли сыпались, как песок из расколотого сосуда.       — Они… согласились. — она оперлась о стену в коридоре. — Дин, я ненавижу себя за то, что заставляю их это делать.       Он сделал шаг к ней.       — Ты никого не заставляешь, — тихо сказал он. — Ты даёшь им возможность. Ту, которую никто другой не мог дать. Ту, о которой они даже не мечтали.       Гермиона покачала головой.       Она закрыла лицо руками и села прямо на пол.       Дин подошёл — тихо, аккуратно, и присел рядом.       — Послушай меня, — сказал он вкрадчиво. — Если бы ты их не попросила, вот тогда это было бы жестоко.       Она всхлипнула — тихо, почти беззвучно.       — Они заслужили попрощаться, — продолжал он. — И ты заслужила. Тебе пора отпустить прошлое, как бы больно ни было, потому что оно тебя душит, Гермиона. Твой друг не хотел, чтобы ты страдала. Он хотел, чтобы ты была счастлива. И я хочу этого.       — Если план сработает… Если всё получится… — она сглотнула. — А что, если нет?..       Единственная мысль, что терзала её и без того израненный разум, практически доконала ведьму — страх перед неизвестностью. Они шли ва-банк и было по-настоящему страшно.       Дин медленно выдохнул.       — Люди Кингсли всё просчитали, они уверены в успехе, — он погладил её по щеке. — И я — тоже. Если ты боишься — просто доверяй мне, ка’рта. Не думай ни о чём. Это больше не твой груз. Мы несём его вместе.       Гермиона опустила голову ему на плечо и прикрыла глаза, в надежде обрести покой, но мысли, как змеи, лезли в голову одна за другой.       — Ты дрожишь, — сказал Дин негромко и погладил её по спине. — Тебе холодно?       — Я… просто не могу успокоиться, — призналась она, чувствуя, как пальцы невольно деревенеют от тревоги.       — Это нормально, — спокойно ответил он. — Слишком много всего произошло.       Она кивнула, но внутри все внутренности сворачивались.       — Мне кажется, — прошептала она, — что я снова всё делаю неправильно. Что всё, к чему я прикасаюсь, превращается в… — Она вздохнула и жестом оборвала мысль.       Дин опёрся о стену спиной, внимательно глядя на неё.       — Ты несёшь на себе вину за половину мира, Гермиона, — тихо сказал он. — Но мир — не твоя ответственность. И не твоя ошибка.       Она усмехнулась — глухо, почти безрадостно.       — Ошибки были. И большие.       — Они есть у всех.       Гермиона покачала головой.       — Не такие… — она вздохнула, посмотрела куда-то в пол. — Я иногда думаю, что… — Она помедлила, тщательно подбирая слова, — …Что я не имею права на спокойствие, на счастье. Что я слишком многое отняла у других.       Дин нахмурился едва заметно.       — Ты ничего не отнимала. Ты спасала.       — Нет, — возразила она тихо. — Не всегда. Были моменты… когда я делала выбор. Решала за других. Обманывала себя, что это ради их защиты, но… — Она сжала пальцы так, что побелели костяшки, — …Я склонна принимать решения за других, тебе ли не знать, Дин. И это та часть меня, с последствиями от которой мне приходится жить.       — О чём ты говоришь? — он посмотрел на жену непонимающим взглядом.       Она поднялась на ноги.       — Я покажу, подожди минуту.       Гермиона поднялась на второй этаж и зашла в спальню.       Дети мило лежали на кровати, посапывая под монотонную колыбельную из какого-то мультфильма. Телевизор работал фоном. Гермиона не решилась его выключать — на корточках пробралась к шкафу и достала увесистую коробку с большим широким красным бантом и также тихо спустилась.       На безмолвный вопрос Дина ответила так:       — Ты не против небольшой прогулки? — она протянула руку мужу и тот неуверенно обхватил её ладонь, зажмурившись.       Пять ударов сердца перенесли их… Куда-то.       Дин ещё не бывал в этом месте. Он с трудом сдержал подступившую к горлу рвоту. Гермиона порылась в своей сумке и достала флягу, в которую наколдовала немного воды и протянула мужу.       Тот сделал три больших глотка, а остатком умыл лицо и кивнул ей в знак благодарности.       — Где мы? — воин осмотрелся.       Воздух тут был другой — плотнее, жарче, сухой, наполненный ароматами, которые никак не могли принадлежать дождливой Англии. Запахи листвы, пыли, цветущих деревьев, далёких мангалов с жарящимся мясом. Где-то стрекотали насекомые, а вдалеке раздавался низкий гул дороги.       Гермиона молча кивнула в сторону.       Дин обернулся.       Перед ними раскинулся тихий пригород, уходящий вглубь холмов — аккуратные домики, ухоженные газоны, широкие тени необычных на вид деревьев. В одном из дворов сушилось бельё; по асфальту катился забытый детский мяч; где-то визгливо крикнула птица.       Солнце било в глаза — тёплое, даже жаркое.       Она не сразу ответила. Вместо этого медленно подошла к краю тротуара — туда, где через дорогу стоял двухэтажный дом кофейного цвета. Он был в идеальном состоянии: белые ставни, свежевыкрашенная веранда, велосипед, аккуратно оставленный у стены.       И на перилах — крошечная синяя футболка «Sydney Koalas — Juniors».       В доме играла музыка и бегали дети, а на заднем дворе группа мужчин жарили стейки.       Гермиона держала коробку так, словно та грела ей руки, а затем заколдовала её и произнесла «Вингардиум Левиоса».       Невидимая, коробка поплыла по воздуху, а когда приземлилась где-то на столе рядом с другими подарками — проявилась.       Дин смотрел на происходящее и не мог понять, что происходит.       — Здесь… — наконец заговорила Гермиона. Её голос дрогнул, и она на мгновение закрыла глаза. — …живут мои родители.       У Дина опустились плечи. Он сделал шаг к ней, но не притронулся — чувствовал, что сейчас любое движение может усугубить ситуацию.       Гермиона продолжила — тише, чем шёпотом:       — Мама пишет статьи в местную газету. Папа — снова стоматолог. И… — она кивнула на велосипед, — у них есть сын.       Она облизнула сухие губы.       — Ему семь. И он не знает, что у него есть старшая сестра. Ещё до того, как он родился… я уже ушла из этой семьи и заставила их забыть меня.       — Гермиона…       Она подняла ладонь, останавливая его — не грубо, а бережно.       — Я привела тебя сюда не ради утешения. Мне нужно, чтобы ты увидел всё сам. Чтобы понял, почему я… почему я всегда ухожу от этой темы. Почему не позволяла тебе познакомиться с ними. Не потому, что я не хотела. А потому, что я не могла и… уже разрушила им жизнь. А потом… придумала новую. Словно они какие-то куклы, марионетки в моих руках…       Она смотрела на дом, как на место, куда входить нельзя по закону магии или по закону боли — непонятно по какому именно.       Дин стоял рядом, молча, потому что понял: сейчас говорить должна только она.       — После войны, — сказала Гермиона медленно, будто вспоминая, — я изменила им память. Полностью. Не временно. Не часть. Не фрагментами. Я вырезала себя — до самых корней, чтобы они смогли жить дальше. Без страха за меня, за себя. Без опасности смерти. Без меня.       Слова выходили из неё с трудом, но одновременно и легко, будто бы она впервые позволила им политься наружу.       — Когда я попыталась вернуть всё обратно… было уже поздно. Слишком поздно. Я могла им навредить. И я сбежала отсюда. Как сбежала сегодня от тебя.       Дин наконец чуть приблизился — медленно, но уверенно.       — Ты ни от кого не сбежала, — сказал он тихо. — Ты боялась. Это не одно и то же. К тому же — ты вернулась.       Гермиона глухо засмеялась — без радости.       — Боялась, да. Но ещё и… — голос её сорвался, в тысячный раз за сегодня, — стыдилась.       Он нахмурился:       — Чего?       Она повернулась к нему — глаза блестели.       — Своего выбора. Своей силы. Своей возможности решать за других. Я думала, что помогаю им. Спасаю. Но… Сейчас я всё чаще думаю о том, что украла у них жизнь, а не подарила её.       Она перевела дух.       — Мне нужно, чтобы ты знал правду. Прежде чем мы пойдём туда, куда собираемся. Прежде чем мы сделаем то, что может изменить всё. Я не была… той светлой, правильной девчонкой, которую все видели. Я делала страшные вещи ради любви, из страха. И вот — результат. — Она кивнула в сторону дома. — Это моя потерянная семья.       Он смотрел на неё долго. Очень долго. А затем произнёс — ровно, как прежде:       — Гермиона. Ты спасла им жизнь. Все совершают ошибки, но было бы гораздо хуже, если бы твои родители умерли, а твой брат не родился. Разве нет?       Она отвернулась, чтобы не расплакаться. Но он мягко положил ладонь ей на плечо — без силы, без давления.       Только тепло.       — Я буду любить тебя, что бы ты ни сделала, кьяр’ика, — он улыбнулся. — Как бы ни поступила. Я всегда на твоей стороне. Не мне, убийце и наёмнику, тебя судить. И я никому не позволю делать этого. Даже тебе самой.       Она усмехнулась сквозь слёзы и воин оставил невесомый поцелуй на её губах.       Вдруг дверь, ведущая на задний двор, распахнулась, и оттуда выбежали дети — счастливые, весёлые. Один из них — именниник — подбежал к столу с подарками. Многие из них уже были распакованы, но его внимание привлекла коробка Гермионы.       Он подошёл к ней, сорвал ленту, растерзал упаковку и добрался до заводской этикетки.       — Вау-у! — закричал мальчуган. Его восторженный возглас звенел, как колокольчик. — Космический крейсер! Папа! Папа! Смотри!       От гриля отвлёкся один из мужчин — высокий, в очках, с лёгким загаром и той самой походкой человека, который привык много ходить пешком и при этом никогда никуда не спешить. Гермиона едва удержала дрожь в пальцах.       Он подошёл к сыну, присел рядом, провёл ладонью по его волосам… так легко, словно это было самое естественное движение в мире.       — Вот это да. Кто же тебе такое подарил, Сэмми?       — Не знаю! Оно просто… появилось! — радостно крикнул мальчик и тут же увлёкся попытками открыть коробку. — Как по-волшебству!       Гермиона вздрогнула.       Дин тоже уловил это — он почувствовал, как её пальцы задрожали, хотя она стояла, скрестив руки, словно удерживая себя изо всех сил.       Мужчина рассмеялся — спокойно, тепло, так, как смеются только те, кто действительно счастлив.       — По-волшебству, говоришь? — он ткнул сына пальцем в бок, и мальчик захихикал. — Ну, если это магия, то очень добрая. Давай сюда, помогу распаковать.       Он взял коробку — ту самую, которую Гермиона спрятала чародейством, вложив туда чуть больше любви, чем собиралась показать — и аккуратно надорвал скотч.       — Осторожно, — мужчина отодвинул картонку. — Ого, Сэмми. Это же целый набор. Ты сможешь собрать его сам, уверен.       — Конечно! — мальчик подпрыгнул. — Можно я возьму его в школу?       — Можно, — улыбнулся отец.       Мальчик, довольный, убежал обратно к столу, размахивая деталями, а мужчина поднял взгляд — и на мгновение будто всмотрелся в тень, где стояли Гермиона и Дин.       Сердце Гермионы попустило удар.       Он заметил? Чутьём? Вспомнил что-то? Или случайно посмотрел?       Но его взгляд не задержался — он просто провёл ладонью по лбу, будто от солнца, и пошёл обратно к грилю, к друзьям, к своей новой, настоящей жизни.       Гермиона смотрела ему вслед.       Долго.       Словно каждая секунда тянула за собой прожитые, забытые годы.       — Он счастлив, — произнесла она наконец.       Слишком тихо, но Дин услышал.       — Да, — ответил воин. — Они все выглядят счастливыми.       Гермиона снова посмотрела на дом. На мужчину, который смеялся вместе с друзьями. На ребёнка, который кричал «смотри, пап!», на женщину, что беззаботно щебетала с подругами.       Она провела пальцами по щеке, стирая появившиеся слёзы.       — Мне иногда кажется, что я выжгла себя из их памяти… ради того, чтобы дать им шанс быть нормальными.       Дин обнял её — крепко.       — Гермиона… то, что ты сделала, было актом любви. Ты спасла их. И они не потеряли дочь. Они потеряли память о боли, которую пришлось бы пережить вместе с тобой. Я не могу сказать, что одобряю это, но и осудить не могу.       Она вздохнула — неуверенно, прерывисто, как человек, который впервые за много лет позволил себе расплакаться не от отчаяния, а от того, что его понимают.       — Это не отменяет того, что… я скучаю по ним. Что я смотрю на них каждый год… и будто умираю раз за разом, — прошептала она.       — Я знаю, — сказал он тихо. — Но сегодня ты не одна стоишь здесь.       Она закрыла глаза. Он поцеловал её в лоб.       Впервые за всё время ей не хотелось исчезнуть отсюда. Не хотелось бежать. Она просто… дышала.       С Дином — который держал её за руку так, словно она ещё не потеряна окончательно.