Тайна созвездий Амита Таккара

      Дин никогда не думал о том, что увидит космос таким чужим.       Этот пустой земной вакуум показался ему совершенно непохожим на тот, который не-мандалорец бороздил на «Лезвии» большую часть своей бурной на события жизни.       В ней было всё: сражения, предательства, искушения, даже пустота, но… Никогда не было так… Спокойно. И тихо.       Сейчас небо выглядело тяжёлым, давящим, абсолютно чуждым, но… Наверное всё же уже не чужим.       Дин Джарин шёл по идеально ровной бетонной полосе к ракете и чувствовал, как внутри какая-то его часть тихо умирает.       Он уже однажды чувствовал что-то подобное — когда потерял родителей, когда отдал Грогу Джедаю, и, наконец, когда Гермиона рухнула в его руки, истекая кровью.       Но это чувство было… чем-то другим.       Дин больше не вернётся в свою родную Галактику.       И даже если бы мог, он бы всё равно не сделал этого. Потому что теперь он больше никогда не будет тем, кем был когда-то, до того как встретил Грогу и Гермиону.       Дар’мэндо поднял взгляд.       В черноте неба возвышался огромный металлический силуэт «Союза» — худой, белёсый, с оранжевыми блоками, освещёнными прожекторами.       «Это не корабль, а карикатурное надгробие», — промелькнула внезапная мысль.       Он шёл прямо, держал осанку.       Скафандр тянул плечи вниз — он был тяжелее той брони, в которой Дин ещё недавно жил.       Интересно — неужели он так отвык от её давящего веса всего за несколько дней? Дин никогда не считал себя достойным этой брони и достойным называться мандалорцем. Не потому, что был недостаточно хорош для этого, вовсе нет. А потому, что где-то глубоко в душе он знал, хоть и боялся себе в этом признаться, что не верит в постулаты Детей Дозора, и мандалорские обычаи ему… Чужды. Да, именно так.       Наконец-то, спустя столько лет, перелетев целую Галактику, он мог выдохнуть и признать это: Дин Джарин всегда, подсознательно, а порой и вполне осознанно, пытался отречься от навязанной ему религии. И чем сильнее чувство вины давило на него, тем сильнее хотелось от этого убежать.       Дин так и остался тем испуганным найденышем с Ак-Ветины, которого вырвали из лона семьи и уюта и отправили в жестокий Боевой Корпус, где растили воином, солдатом, без любви и сострадания.       Он долгие годы сражался с этой «ересью» в своём сердце, но только сейчас наконец осознал, что… Он готов отпустить прошлое ради будущего, о котором всегда мечтал в тайне даже от самого себя.       Воздух пах горелым керосином и морозным металлом.       И каждый его шаг грохотал в барабанных перепонках, потому что вся площадка была пуста — тише любой пустыни Татуина, тише вакуума в космосе.       — Дин… — спросила его Гермиона несколько часов назад. — Ты уверен, что готов?       Он кивнул, но ничего не ответил. Потому что уверенность — инфантильная роскошь для тех, кто не знает, что такое настоящий страх.       А Дин знал его, как самого себя. Намного лучше, чем ему бы хотелось.       Сейчас её рядом не было.       Не было Грогу.       Не было никого. Только он сам и его страхи. И проклятые шипящие коробы, конечно же. Привязанные к стенам кабины корабля тросами.       Он шёл один.       Он должен был казаться сильным — хотя впервые в жизни чувствовал себя опустошённым.       Он ещё не смог прожить свою боль как следует, потому что боль его жены всегда будет ему важнее.       Он не мог закричать, побить кулаками в стену, рассказать ей, как ему до одури страшно показывать своё лицо людям, спустя десятки лет жизни под шлемом.       Он не мог позволить себе дать слабину — ради неё.       Его ридуур прошла через смерть и вернулась к нему! Только это имело значение. Только это могло быть важным и тогда и после.       Поэтому сейчас, ступая по металлическим ступеням, гремевшим под ногами, он думал о том, что делает всё, что может. Всё, что требуется от него, как от мужа и отца.       Навстречу Дину вышли двое техников. Чуть ранее Гермиона сказала ему, что они не знают, кто он и зачем тут, но наверняка чувствуют что-то.       — Вперёд, — сухо сказал один из рабочих.       Грузный, со следами машинного масла на лице. Не русский, не инструктор Ковалёв — просто молчаливый работник, которому сказали его «провести к кораблю».       Дин кивнул.       Он вошёл в лифт.       Стеклянные стены подняли его медленно, зубья механизма скрежетнули, и стартовая площадка провалилась под ногами.       Простой человек никогда не должен был висеть в полуметре от ракеты. Но Дин, к его беде, не был простым человеком.       Он стоял в кабине лифта, сцепив пальцы так крепко, что ногти едва не прорвали внутреннюю подкладку.       Стеклянная стенка дрожала — не от вибрации запускающейся машины, а от ветра, гулявшего над рудиментарной степью космодрома.       Земля под ним уходила вниз, теряя масштабы, будто он поднимался не на несколько десятков метров, а на годы — на все те годы, что он жил не своей жизнью.       Никогда прежде он так ясно не чувствовал, что всё, что было до этого момента — чужое: зашитое в кожу детство, несправедливая клятва. Жизнь на бегу, где он всегда был кому-то чем-то должным, всегда несвободным.       А вот сейчас — первый раз — он делал это сам, по собственной воле.       Не потому, что «Таков Путь».       Не потому, что так велит клан.       Не потому, что у него нет выбора.       Он делал это потому, что хотел защитить тех, кого любит.       Потому что у него — наконец — была семья.       Не навязанная, не украденная, не выжженная, как всё, что он видел на Ак-Ветине.       Семья, которую он выбрал сам.       И которую он никому не отдаст.       Лифт остановился мягко, как будто боялся сделать лишний звук.       Двери открылись.       Перед ним — герметичный переходной тоннель, ведущий к люку «Союза»: серый, узкий, холодный.       Он шагнул внутрь.       Слова Гермионы, которые она повторяла как мантру, снова зазвенели в памяти:       — Ты уверен, что готов?       Он был готов.       Но не в том смысле, в каком она спрашивала.       Он был готов признать, что ему страшно, что он устал, что он — не тот мандалорец, который смотрит смерти в лицо без тени сомнений.       Он был просто человеком, который держится ради тех, кто держится за него.       Переход тряхнуло — лёгкое, почти невесомое дрожание, когда автоматика стыковала модуль.       Дин выровнял дыхание.       Внутри люка его встретил запах металла, пластика и… абсолютной стерильности.       Здесь не пахло песком Мос-Эспы, солью океана на Соргане, выхлопом «Лезвия». Здесь пахло… ничем.       Пустотой.       Точно так же пах космос — когда он впервые вышел за пределы корабля на Арвала-7.       Точно так же пахла жизнь, которую он больше не хотел возвращать.       Он пролез в узкое горло люка, подтянулся, заскользил по гладкой стенке и оказался в кабине:       Три кресла.       Три идеальные серо-белые формы.       Три ремня, стянутые крест-накрест.       Три разомкнутые застёжки.       Пустые.       Дин остановился.       Что-то кольнуло в груди — странный, тихий укол, как от тонкой иглы: неприятно, но знакомо.       Он провёл ладонью по первому креслу, по второму, по третьему. И в этот момент его накрыло: раньше он не всегда был один — но всегда чувствовал себя одиноким.       Это была разница, которую он впервые понял только сейчас.       Он осторожно сел в своё кресло.       Перед глазами — панель управления «Союза»: тумблеры, лампы, индикаторы, рычаги — всё казалось игрушечным по сравнению с голографическими панелями «Лезвия», но… Вызывало странное уважение.       Простота, доведённая до совершенства. Он пристегнул ремни, зажал фиксаторы, проверил герметичность скафандра. Перевёл взгляд на боковую панель — маленькую, но до боли знакомую.       И тут — как вспышка от сварочного аппарата — память вернула голос Ковалёва — главного инженера, который полные сутки до запуска тренировал его управлять этой чужеродной отсталой махиной.       Резкий, нарочито уверенный тон русского космонавта напомнил Дину манеру его бывшего мандалорского наставника. Единственного, о котором воин всегда вспоминал с каким-то подобием теплоты.       — Вот сюда не лезь. Это питание контура А. Дублирующее. Тронешь — отрубишь навигацию.       Дин тогда молчал, слушая перевод русской речи в магическом наушнике, который получил от Кингсли. Но в какой-то степени понимал всё и без перевода — по интонации.       — А вот это — аварийный сброс. Даже не смотри на него. ПОНЯЛ?       Ковалёв тогда щёлкнул пальцем по жёлтому колпачку.       — Зис из нот э той. Зис из «Союз». Ноу тач. Ноу тинг. Ноу экс-пэримент.       И затем, уже тише, но всё же с раздражением, в котором билась искренняя забота:       — Не перепутай, смотри мне. Не на аттракционе катаешься. Так что без самодеятельности.       Дин ухмыльнулся тогда и впервые за весь день почувствовал небольшое облегчение.       Раздражённый голос русского инструктора — странно — стал самым человеческим из всего, что окружало его сейчас.       Даже здесь, в бескрайней пустоте земной части космоса у него нашёлся кто-то, кто хотел, чтобы он выжил.       Дин закрыл глаза.       Счётчик на панели тихо мигнул жёлтым.       «ПЯТЬ МИНУТ ДО ЗАПУСКА», — оператор резко оповестил его по радиосвязи, немного испугав.       «Союз» ждал его команды.       Это было самое удивительное в этой жизни: простейший космический корабль на планете Земля был самым честным: он не обещал комфорта, не обещал славы или спасения. Он обещал лишь одно: если ты ошибёшься — он убьёт тебя быстро.       И почему-то это давало странное спокойствие.       Тишина на миг стала абсолютной, и только дыхание внутри шлема было живым.       Дин почти не чувствовал собственного тела.       Скафандр плотно держал грудную клетку, ремни перекрещивались на груди, фиксируя его так, будто он был частью корабля, частью механизма, частью решения, которое уже никак не отменить.       В динамиках снова щёлкнуло:       «Две минуты до запуска.»       Дин медленно выдохнул.       Он слышал только шипение кислорода в контуре скафандра.       Сердце билось глухо — будто за двумя пластинами брони.       Он больше не думал о страхе.       Это была не та эмоция: не паника, не сомнение. Это было… принятие.       Та самая тишина перед выстрелом, когда пальцы уже сжали курок, но ты ещё стоишь на грани.       Он посмотрел на приборную панель.       Телеметрия горела ровно: давление, наклон оси, ориентация, температура в баках первой ступени.       Он знал каждую цифру — не потому что хотел знать, а потому что должен был.       Ковалёв бил его по рукам, когда Дин путал кнопки; заставлял повторять движения по памяти; связывал ему глаза, чтобы тот искал тумблеры вслепую.       «Без самодеятельности. Без фантазий. Ты не в кино.»       Знать бы что такое, это его «кино».       Дин снова ощутил его голос — такой реальный, будто тот стоял за его спиной.       Если бы Ковалёв знал, что Дин сейчас делает… Какой груз несёт и ради чего поднимается на 550 километров над планетой, он бы никогда не отпустил его в одиночку.       Но никто не знал.       Никто не должен был знать.       «Одна минута.»       Дин вдохнул чуть поглубже. Это было странно — дышать свободно перед тем, как тело свинцом прижмёт к креслу сильнее, чем от любого манёвра на «Лезвии».       Он вдруг вспомнил, как Гермиона касалась его руки в последний раз, прежде чем уйти готовиться.       Её пальцы: тёплые, живые, любимые.       Если что-то пойдёт не так — он не увидит её снова.       Слишком много мыслей.       Слишком много раздумий, которые были неуместны.       Он коротко качнул головой, возвращаясь в тело — сознанием.       Ракета под ним загудела.       Гул — как низкое рычание зверя, пробуждающегося ото сна.       «Тридцать секунд.»       Всё внутри воина замерло.       Он знал: когда корабль взлетит, когда минует плотные слои атмосферы, когда он окажется в космосе… Он останется там один и сможет рассчитывать только на самого себя.       Дин оторвался от Земли — как когда-то оторвался от своей Галактики, от своего прошлого. Ради будущего, выбранного самостоятельно.       «Пять…»       Гул усилился.       Корпус дрогнул.       Ремни впились в грудь.       «Четыре…»       Дин сжал подлокотники.       Пальцы упёрлись в металл через толстые перчатки.       «Три… два…»       Он закрыл глаза.       «Пуск.»       Удар.       Не звук — толчок.       Как будто вся планета попыталась вытолкнуть его наверх.       «Союз» набирал высоту, вырываясь из гравитации рывками.       Перегрузка навалилась на грудь — Дин почувствовал, как его тело вдавило в кресло, как шлем упёрся в подголовник, как кровь мгновенно разом ушла в ноги.       Он привык к полётам, но не к таким. Не к этим земным машинам, которые держатся на допотопных болтах и жёстком характере инженеров.       Тело вибрировало.       Скафандр неприятно скрипел.       Корабль рвался вверх.       На отметке двух минут стала заметна лёгкая дрожь — первая ступень начала выгорать.       Он услышал, как металл под ним воет — произошло отделение первой ступени.       Тело подбросило на долю секунды — и снова прижало.       Грохот ударил по ушам, как взрыв.       Дин зажмурил глаза — так было легче переносить вибрацию.       Вторая ступень тоже отделилась.       Земля уже была далеко, очень далеко.       Где-то там — люди, которые даже не догадывались, какая война велась у них за спинами.       «Сброс обтекателя» — прозвучало в динамике.       И вдруг стало светлее: прямой солнечный луч ударил в стекло, ослепив воина даже через фильтры и закрытые веки.       Дин медленно открыл глаза.       Перед ним простирался космос, во всём своём тёмном и холодном величии.       Безграничный мир, с которым сегодня он прощается навсегда.       «8:48. Третья ступень — отстыковка подтверждена», — прозвучало в динамике, и астронавт Дин Джарин отвлёкся от грузных мыслей, а затем всё снова стихло.       Ни вибраций, ни шума.       Только лёгкое поскрипывание корпуса, когда он стабилизировался по трём осям.       Дин сидел неподвижно, словно метеорит, блуждающий в космосе.       Он был один: два пустых кресла по обе стороны от него подтверждали это.       Корабль начал готовиться к первой коррекции, телеметрия медленно менялась.       «Союз» дрейфовал вдоль кривой орбиты, делая короткие коррекционные включения двигателей, пока не вышел на расчётную точку.       Он безмолвно часами следил за показателями высоты: 217 км — 350 км — 490 км — 512 км…       Дин смотрел на цифры и ощущал, как внутри него постепенно всё холодеет: 550 км — то была точка невозврата.       Дин снял защиту с внутреннего клапана, повернул первый тумблер, помедлил.       Повернул второй.       В бытовом отсеке шипнул воздух — слабый, едва слышный.       Разгерметизация — процесс пошёл.       Он приготовился, сосредоточился.       Дыхание стало чуть чаще, а руки, внезапно, — крепче.       Пора.       Он наклонился вперёд, постучал костяшками по чемодану мистера Саламандера, который ранее принёс с собой и бережно закрепил рядом с коробами.       Тук. Тук. Тук.       В ответ раздались ритмичные постукивания — условный сигнал.       Дин коротко кивнул сам себе, хотя этого никто не мог увидеть, и снова проверил показатели. Давление в бытовом отсеке падало ровно, без скачков. Автоматика молчала. Металл не визжал. Хороший знак.       Он отстегнул одну из грудных стяжек, насколько это позволял протокол, и потянулся к люку. Движения приходилось просчитывать заранее: каждый лишний жест в неповоротливом скафандре давался тяжелее, чем в бескаре.       «Сначала — техника. Потом — всё остальное», — отрезал он мысленно остаткам паники.       Внутренняя защёлка поддалась туго.       Он провернул маховик, почувствовав, как металл под перчаткой повёлся, а затем Дин дождался характерного короткого щелчка.       Люк приоткрылся на пару сантиметров, и сразу стало по-другому — как будто тишина перестала быть ровной и стала всасывающей, тянущей. Где-то глубоко под ногами шипел улетающий наружу воздух.       — Начали, — негромко сказал Дин неизвестно кому: то ли чемодану, то ли себе, то ли космосу, с которым он прощался.       Он толкнул люк сильнее и открыл его до конца.       За ним было ничто: чёрнота, разбавленная холодным голубым отсветом Земли, которая лежала внизу огромным светящимся диском. Никаких звёзд — только слепящее солнце сбоку да бледные полосы тонкой атмосферы.       Космос Земли действительно отличался от того, к которому он привык.       Чистый: без мусора, без остатков разбитых кораблей, без пиратов и крейсеров Империи, без X-wing'ов Новой Республики. Этот космос был слишком тихим.       Дин проверил страховочный трос, закреплённый на кольце у пояса, дёрнул карабин ещё раз — до щелчка. Ковалёв бы одобрил.       Потом приобнял чемодан мистера Саламандера, отстегнул фиксирующие ремни и осторожно подвинул его ближе к люку.       — Время, — сказал он сам себе.       Ответа никто не дал — и не должен был. Но чемодан едва заметно дрогнул.       Дин выдохнул, подгадал момент, когда корабль прошёл очередной микрокрен, и выталкивающим движением ног оттолкнулся от кресла.       Его медленно вынесло к люку, за ним плавно поплыл чемодан, а где-то дальше, в тени кабины, неторопливо повис десяток коробов, закреплённых тросами к стенам. По щелям пробивалось слабое голубоватое сияние, они слегка подрагивали, будто бы страшились чего-то.       Вакуум подхватил Дина мягко.       Сразу исчезло ощущение веса — только инерция и тонкая стальная нитка страховки связывали его с кораблём.       Дин развернулся корпусом, чтобы видеть и люк, и чемодан, и Землю одним взглядом, и на секунду позволил себе замереть.       Вот он — край его нового мира.       Он вытянул руку и осторожно постучал по крышке чемодана дважды.       Тут же изнутри последовали ответные удары — чётко, без суеты.       Тук-тук.       Пауза.       Тук.       — Открываю, — предупредил он, хотя это было лишним, его никто пока что не слышал.       Замки щёлкнули беззвучно. Крышка приподнялась, и из узкого горла чемодана по очереди стали выползать люди в белых шлемах, таких же, как и у него.       Круглые «головы» с визорами, над которыми чётко читалась тёмная надпись «Хогвартс» — Гермиона позаботилась об эстетике момента даже в такой миссии.       И — да, конечно — его собственный шлем, в котором сейчас отражалась планета — его новый дом, — тоже был украшен этой надписью.       Им выдали форму российских астронавтов и Гермионе захотелось как-то отличить их миссию, потому что она была не просто важной, а исторической.       — Связь есть? — спросил он в общий канал.       — Есть, — отозвался знакомый голос Кингсли, слегка искажённый шипением. — «Хогвартс-один» на связи.       За ним отозвались остальные.       По именам, по позывным — вперемешку:       — Два, три… слышим.       — «Нора» на месте.       — «Хранитель-2» готов.       — «Хранитель-1» здесь, — серьёзный голос его жены успокоил сердце мандалорца.       — «Крылатый» на позиции, — задорно сообщил один из Уизли, Дин не знал его.       Голоса всех звучали спокойно и собранно — по крайней мере создалось такое впечатление.       Дин знал, что под этой оболочкой спокойствия у каждого внутри сейчас свой личный ад.       — Расходимся по схеме, — коротко скомандовал он. — Векторные отметки у вас в шлемах, включаем микро-двигатели, как учили. Всем закрепиться по кругу, дистанцию держим, не лезем к коробам, пока я не дам сигнал. Напоминаю: никакой магии до формирования позиции. Никакой самодеятельности.       Последнюю фразу он произнёс почти тем же тоном, что и Ковалёв, и сам заметил это.       Это почему-то немного его успокоило.       Он взялся за один из коробов, отстегнул страховочные ремни, перекинул трос через боковые петли и толчком отправил его в руки ожидавшего неподалёку скафандра. Тот принял груз, закрепил под себя, оттолкнулся от корпуса «Союза» и неторопливо поплыл к своей отметке в виртуальной схеме.       Так один за другим люди с коробами разлетелись вокруг условного центра.       Белые фигурки людей в скафандрах расползались по невидимой окружности, как точки по циферблату, пока навигация не зажгла каждому зелёную отметку «позиция занята».       Дин оставил последний короб себе. Сжал его ладонями, чувствуя под перчатками шершавую, чуть кривую гоблинскую сталь и бескар — работу двух не-кузнецов, которые делали не красоту, а инструмент.       Гермиона и Бэн заняли позиции друг напротив друга через километр. Рядом с Дином и его женой, в маленьком скафандре, размером с детский, уменьшенным вручную инженерами, парил в вакууме Рагнок.       Дин даже по его губам мог прочитать беззвучное недовольство гоблина тем, в какую безумную авантюру его опять втянули.       — Позиции заняты, — отрапортовал Кингсли.       На внутреннем дисплее шлема вспыхнула простая схема: круг, десять точек, в центре — пустота. Внизу плескалась огромная полудуга Земли: голубая и белая, как на старых плакатах в инженерном центре, где его обучали вчера.       Глупо, конечно, но у Дина мелькнула мысль, что если кто-то внизу сейчас смотрит в небо — он всё равно ничего не увидит. Ни всех этих волшебников, ни коробов, ни того, что произойдёт дальше.       И это даже к лучшему.       — Слушайте меня внимательно, — сказал он сурово. Голос в шлеме прозвучал неожиданно глухо. — Когда откроем коробы — магия пойдёт к центру. Ваша задача — не дать ей разорвать круг. Держите концентрацию, держите линию. Гермиона… будет вести вас по связи.       Он запнулся на её имени, но продолжил, проглатывая лишние эмоции:       — Если почувствуете, что не справляетесь — говорите сразу. Лучше признать слабость, чем подставить под угрозу всю операцию. Всем всё понятно?       По каналу прошёл тихий хор согласия. Кто-то хмыкнул — Рагнок. Кто-то коротко выдохнул.       Дин перевёл взгляд на свой короб.       Внутри — уродливая, древняя, упрямая магия, которая уже однажды едва не разорвала всё на части.       Сейчас у них была возможность закончить это, раз и навсегда.       Гермиона соединила их скафандры страховочным тросом и взяла его за руку.       Он вдруг ясно осознал, что впервые за очень долгие годы он смотрит в пустоту — и не чувствует себя одиноким.       — На счёт три, — произнёс он. — Один. Два… — он вдохнул. — Три.       И потянул за пломбу замка.