Into the rose garden || В сад роз

Поздняя ночь. Клопп вернулся в домик. Он взглянул на ослабшего омегу, тот тяжело дышал во сне, на лице его отражалась только боль. Кожа была белее обычного и покрыта синяками, из-за побоев, после того, как Эйлок поговорил с их сыном. Он стал очень слаб. Такова была природа, все же рождение четырех детей не проходит даром. Пусть он и был омегой, мужской организм хуже приспособлен к деторождению. Врачи рекомендовали заводить не больше двух-трех малышей. Более того, Эйлок даже не был омегой от рождения. Он оставался в живых лишь потому, что обладал сильным телом альфы. Но это лишь увеличивало его страдания. Эйлок не мог так просто умереть. Однако, несмотря на это, жизнь его все равно потихоньку угасала. Эйлок выглядел, как его мертвый супруг, Рафаэль. Поначалу казалось, что у них нет ничего общего. Его покойный супруг был вдумчивым и дотошным, Эйлок же был эгоистичным, неприятным аристократом. Глядя теперь на этого умирающего омегу, можно было сказать, что они с Рафаэлем в действительности были родственниками. После рождения тело менялось, оно стало тоньше, а бедра округлились. Эйлок настолько походил на Рафаэля, что Клопп буквально чувствовал, как сходит сума. Я безумец. Сказал он, сам стыдясь своих слов. Несмотря на ненависть, Клопп испытывал влечение, каждый раз стоило ему завидеть Эйлока. Этот человек жестоко убил его любовь и все равно разжигал желание в груди. Что еще хуже, так это эмоции, вызванные столь противоречивыми чувствами. Клопп слабо представлял, что именно Эйлок пережил в трущобах. Когда-то давно, он и сам якашался с существами, которых было тяжело назвать людьми. Клопп прекрасно знал их повадки и желания. Порой он плакал, страдая от мучительной моральной боли, но Эйлок казался совсем другим. Когда он вернулся в особняк, чувства Клоппа было сложно описать. Мужчина сам не до конца понимал, что испытывает, видя столь благородного господина в рванье. Эйлок продолжал держать голову прямо, словно ничего его не беспокоило, а на губах играла все та же еле заметная улыбка. То как Эйлок смотрел прямо в глаза, заставляло мурашки бежать по спине Клоппа. Он хотел принизить Эйлока, высмеяв его статус и падение древнего рода. Ребячество. Бледное, исхудавшее лицо графа оставалось таким же спокойным. Он прекрасно вышел из сложившейся ситуации: похвалил картину, отметил талант художника, не переставая элегантно попивать чай из кружки. После, как самый настоящий благородный дворянин, он по все правилам этика сделал комплимент маленькому наследнику. «Твое дитя очень красивое.» Клопп посчитал это оскорблением. Как можно отзываться о своем ребенке так, словно он чужой, словно не ты его рожал. Только настоящий бесчувственный монстр способен на это. Клоппу захотелось сломать эту ледяную маску. «Это потому, что он напоминает мать.» Клопп хотел оскорбить Эйлока, напомнить, что ребенок принадлежал не ему. Получилось даже лучше чем ожидалось. Ни одно слово еще так не задевало Эйлока. Он затрясся. Клопп явно был доволен собой. Но даже после этого, омега вежливо отблагодарил за чай и, спокойно отблагодарив хозяев, пошел прочь. Он не был слишком учтив, но и грубым назвать его было сложно. Идеально выверенный тон настоящего аристократа. Клопп видел его из окна. Походка Эйлока всегда была легка, словно танец, но на сей раз он был будто совсем невесом, вот-вот его снесет легчайший порыв ветра. Казалось, его легкое полупрозрачное тело вскоре совсем исчезнет и они больше никогда не увидятся. Осознав это, Клопп немедленно приказал привратнику Хэйгену проследить за ним. В ту же ночь мужчина вернулся с еле живым Эйлоком на руках. «Я спас его, когда он прыгнул в реку.» Клопп незамедлительно поднял ослабшее тело на руки. Губы Эйлока уже посинели. Мужчина отнес его в ванну, ранее принадлежащую самому графу. Горячая вода наполнила купальню, Клопп снял с Эйлока одежду. Его истощенное тело было покрыто шрамами и грязью. Горячая вода вернула Эйлока в сознание и он на секунду встрепенулся, пытаясь вырваться на свободу. Но в таком состоянии он даже дышал с трудом. Эйлок трясся и хватал воздух ртом. Клопп склонился ниже, сомкнув их губы в поцелуе, чтобы помочь восстановить дыхание. Сил чтобы сидеть у Эйлока не было, он то и дело соскальзывал в воду. У Клопп не было выбора. Он снял с себя одежду и тоже погрузился в воду. Тонкие ноги, словно веточки плавали на ее поверхности. В отличие от Клоппа Эйлок был слишком бледен и хрупок, казалось, он вот-вот растворится в воде. Голова непринужденно склонилась, опираясь о плечо. Слабое, прерывистое дыхание эхом звучало в ушах. «Я не позволю тебе умереть так легко.» Клопп не мог поверить, что Эйлок решил самостоятельно закончить свою жизнь. Неужели он так возненавидел его за тот разговор о детях? Сложно было описать все то, что ощущал Клопп. Все что он помнил, это гнев, еле сдерживаемый внутри. Клопп жаждал унизить Эйлока, заставить его рыдать, страдать, как страдал он. Поначалу план был прост: с помощью лекарств сделать из Эйлока омегу, чтобы уничтожить его гордость, а после зачать ему ребенка. Однако, во время течки, он видел, как Эйлок желал его. Жаждал ощутить внутри. В такие редкие моменты, на лице омеги отражалась хоть какая-то эмоция. Клопп чувствовал это ненормальное чувство победы и продолжал насиловать его снова и снова, даже несмотря на то, что искусственно созданное тело омеги не могло выдержать частых родов. Клопп желал доставить Эйлоку как можно больше боли и мучений, слушать его крики, ненависть толкала его на все более жестокие поступки. Найдя Элока, умирающего от голода в садовом домике после рождения ребенка, Клопп впал в ярость. Он не мог позволить ему умереть так просто. Мужчина поднял бессознательное тело и отнес в особняк. Эйлок как раз пришел в себя по пути в поместье. Он самодовольно улыбнулся и обвил руки вокруг шеи Клоппа, заставляя его содрогнуться всем телом. После рождения второго ребенка, Клопп просто вышвырнул Эйлока на задний двор и попытался забыть о нем. Вот только старший сын рос и все больше походил на биологическую мать. Мужчина сам решил назвать его Рафаэлем, но это имя каждый раз заставляло сердце болезненно сжиматься. Вот тогда то он и понял, что запер себя в Аду, который создал своими руками, движимый ненавистью и собственным безумием. Клопп долил горячей воды. Поняв, что жизни Эйлока ничего не угрожает, мужчина отнес его в домик. Он был не настолько милосерден, чтобы подарить ему комфортную жизнь в особняке. Эйлок должен был страдать до тех пор, пока он не прольет слез от боли и душевных мук. Не испытает то, что испытал Клопп. Странно, но проснувшись, Эйлок больше не пытался сбежать. Дверь домика не была заперта, а ворота не помешали бы покинуть поместье. Эйлок был всегда на месте, словно его удерживала невидимая решетка. Клопп часто следил за его суетой из окон поместья. Странным ему показалось то, что Эйлок сам добывал себе воду и вел небольшое хозяйство. Граф со столь высоким происхождением занимался крестьянским трудом, да еще и так гордился своими минимальными успехами. Неужели, в трущобах он так ничему и не научился? Клопп ожидал, что Эйлок ни к чему не притронется, будет таким же упертым и продолжит требовать к себе соответствующего отношения. Однако, более того, он даже не покинул домик, как в прошлый раз, когда брел до особняка, истекая кровью. Это заставило Клоппа разозлиться, он специально принес овощи, которые было сложно очищать. На следующий день из хижины поднялось небольшое облачко дыма. Эйлок все еще был там. Наблюдая за лежащим на жесткой кровати, Клопп смахнул влажные волосы, прилипшие ко лбу. Каким бы несчастным Эйлок ни был, он не мог скрыть своего врожденного благородства. Даже свернувшись клубком на потертой кровати без одежды, этот омега выглядел достаточно элегантно, чтобы любой дурак безошибочно признал его дворянином. В голубых глазах, всегда смотревших прямо перед собой, с легкостью можно было увидеть ни с чем не сравнимое достоинство. Только сейчас Клопп понял, что невыносимая жажда мести заставляла его испытывать жгучее желание растоптать это достоинство.       Независимо от происходящего, нахождение рядом со своим омегой, родившим ему четверых детей, даже единственная слабая улыбка, тут же стимулировала инстинкт альфы. Подобное наряду со случайными мелочами, напоминавшими ему о старой, но непозабытой ненависти, всегда приводило к неконтролируемым ситуациям, подобно триггеру от взрывного устройства.       Даже в тот момент, когда он умирал после очередного насилия, Эйлок все еще выглядел как изящная, роскошная кукла. Единственное, что выдавало в нем человека , - это его время от времени подрагивающие веки.  Часто было сложно сказать наверняка, дышит он или нет.       Клопп сел на край кровати и наклонился, чтобы поднести ухо к носу Эйлока. Он почувствовал слабое дыхание, и когда повернул голову, их губы соприкоснулись. Губы Элока были сухими, слегка холодными и шершавыми. Они были такой же формы, как и влажные, мягкие губы Рафаэля, но на ощупь были совсем другими.       Эйлок был холоден. Его руки и ноги были такими же оледенелыми, как его душа. Единственной вещью, выдававшим в нем живого человека были его надменные глаза, которые всегда внимательно изучали всех вокруг. Но  даже они теперь были прикрыты тонкими веками, украшенными сетью тонких голубых вен. Клопп хотел снять эту оболочку, чтобы наконец самому видеть в Эйлоке человека.  Чтобы он цеплялся за него и умолял о прощении. Клопп жаждал увидеть страх в его глазах, обнажить уродливую душу этого существа. Он желал, чтобы Эйлок пал ниже всех тех, на кого когда-то смотрел с высока, чтобы горячо выкрикивал его имя. Чтобы Элок стал наконец обычным человеком и страдал под гнетом грехов, которые он сам сотворил. Чтобы сделать это, Клопп должен был сохранить ему жизнь. Это было бы бесполезно, если бы Эйлок умер. Мужчина лежал рядом с замерзающим омегой, согревая его тело своим. После нескольких лет совместно проведенных течек у них теперь были похожие ароматы. Это было иронично. Испытывать такое глубокое чувство облегчения от того, что в твоих объятиях тот, кого ненавидел так сильно, что мог вырвать себе сердце из-за бесконечной агонии. Подобное также служило доказательством того, что они оба стали одинаково омерзительными. Клопп всегда знал, омеги находили успокоение в запахе своего альфы. Пока он держал Эйлока в своих руках и вытирал его холодные конечности, бледный на лице постепенно исчезала. Даже во сне Эйлок почуял своего альфу и с томным вздохом расслабился в его объятиях. Так было всегда. Несмотря на холодный взгляд и отношение Клоппа, он никогда не бунтовал, даже если ему угрожали избиениями или оскорбляли. Никакой нормальный человек так бы не поступил. Вечное упрямство Эйлока еще больше злило и раздражало Клоппа. Когда у них родился второй ребенок, Эйлок жил в поместье. Он оставаясь таким же высокомерным, и словно любовник виконта, отдавал приказы всей прислуге. Однако, когда они вернулись в хижину, все было совсем по-другому. Клопп подумал, что его бесконечная самоуверенность и наглость наконец-то начала исчезать. Но сущность осталась прежней. Теперь Эйлок ничего не ожидал от Клоппа. Он жил, ничего больше не желая, словно винил самого Клоппа за то, что тот зациклился на прошлом. Если бы Эйлок заплакал или проявил какие-то другие эмоции сожаления, Клопп, возможно, не относился бы к нему так пренебрежительно. Прошло много времени, сменились сезоны, и у них родилось еще двое детей, но Клопп все еще боролся с гневом и ненавистью, не в силах сбежать от трагичных воспоминаний о смерти Рафаэля, в то время как Эйлок двигался вперед. Он сам готовил и стирал белье. Он никогда не отвечал на оскорбление в свой адрес, лишь тихо улыбался и старался жить дальше. Что он отпустил, находясь между жизнью и смертью? Или для него больше ничего не имеет значения? Когда его грубо изнасиловали, он лишь плакал. А когда забеременел, то родила ребенка, как было приказано, без лишних упреков и сожаления. Отсутствие желания чего-либо в жизни означало и отсутствие необходимости бороться.  Эйлок был одинок, но продолжал жить и смеяться. Нет. Это было абсолютно неправильно. Клопп ненавидел себя, испытывал боль и душевные муки. Эйлок должен был прочувствовать все тоже самое. Клопп обнял худое, бездыханное тело, как будто мог раздавить его. “Ты хочешь заняться сексом?”