Into the rose garden || В сад роз

“Что я вообще тебе сделал плохого , почему…… ты так поступаешь со мной .......” Слезы отчаяния текли из глаз Клоппа. Он был сломлен. Даже при смерти, этот проклятый демон причинил ему больше боли, куда больше чем он мог вынести. Но у Клоппа не было сил проклясть его. Он мог только обнимать умирающее тело и безудержно пролить слезы. Холодные капли скатились по бледным щекам. Глаза Эйлока дрогнули, когда он увидел Клоппа. Его потрескавшиеся губы слегка дрогнули. “... Мне жаль”. “После стольких лет не ври мне”. “Прости меня. За все. Теперь я понимаю боль, которую, должно быть, испытывал Рафаэль. Я просто пытался умереть тихо. Прости и за то, что заставил тебя снова вспомнить о своих ранах ...” “Заткнись!” Прокричал Клопп, чувствуя, что вот-вот сойдет с ума. Он протянул руку, чтобы придушить это чудовище и навсегда избавить его от мучений Однако, когда руки сжались вокруг тонкой шеи, Клопп замер. Стеклянные голубые глаза, которые всегда холодно смотрели на людей, были полны слез. Ах. Хватка Клоппа ослабла, прозрачные капли слез скатились по золотым ресницам, увлажняя их. “Сначала я думал, что должен страдать. Так я заплачу за свои грехи. Мне просто нужно было не сопротивляться как раньше. Но я не мог этого сделать, когда осознал, что мой ребенок в опасности. Поэтому я взбунтовался ... и был избит. ” Но это было вовсе не простое избиение. У Эйлока была вывихнута рука, сломана лодыжка, все его тело подверглось жестким побоям. И все же, Эйлок никого не обвинял и не проклинал, повествование его было спокойным. Казалось, он даже не осознавал, что плачет. “Рафаэль, вероятно, поступил так же. Потому что он хотел защитить ребенка. Потому что это был его ребенок, от его любимого человека ”. Клопп хотел возразить: как он смеет произносить такие слова? Но остался молчалив, слишком сильно сдавило горло, чтобы говорить. Эйлок улыбнулся, глядя на него. Слезы лились бесконечно. Он потерял так много крови, что Клопп не мог понять, откуда взялась жидкость на слезы. Это было похоже на то, что плотина, треснула, и наконец-то рухнула, и все, что он перетерпел в своей жизни, вылилось наружу. “У меня горят глаза, это странно. Ах, Я… Я сейчас… плачу, не так ли?” Уголки рта Эйлока слегка приподнялись, как будто он был доволен. Его ослабевшие пальцы изо всех сил пытались пошевелиться, словно он хотел коснуться своих слез. Клопп вытер щеки большим пальцем. Посмотрев его мокрую и большую руку, Эйлок закрыл рот и сглотнул, чувствуя, что задыхается. “Теперь ты мне поверишь? У меня тоже есть чувства, и мне может быть больно. Даже несмотря на то, что я совершил непростительный грех, который невозможно искупить”. Клопп кивнул головой. Влажные голубые глаза слегка расширились, а взгляд смягчился. “Я собирался попросить прощения у тебя и Рафаэля ... но теперь, когда я пережил, тоже, что и он, я не смогу этого сделать. Рафаэль на небесах, меня туда не пустят, я даже не смогу с ним встретиться.” Он улыбнулся и моргнул. Слезы, скатились вниз по щеке. Отвернув голову, Клопп тихо всхлипнул. Он плакал, плакал и не понимал, что эти слезы значат для него. Они текли по его щекам, подбородку, сливаясь в единый поток. Эйлок, как обычно, не избегал чужого взгляда и говорил со слабой улыбкой. “Я приношу извинения за все неприятности, которые я тебе причинил. Когда-нибудь я надеюсь переродиться и отплатить тебе. Я клянусь, я даже близко не подойду к твой любви”. “... Это все, что ты можешь мне сказать?” Клопп мог ответить только глухим смехом. Очередной сарказм Эйлока сквозил даже в его последних словах. Ты жестокий демон. Клопп обхватил руки Эйлока обеими своими ладонями и прижался к ним лбом. Он не знал, что сказать. Прощается? Оставляет его в этом жалком мире продолжать проклятую жизнь? Этот чертов ублюдок. Послышался затихающий голос. “Я люблю тебя”. Сначала он подумал, что ослышался. Клопп поднял голову и спросил: “Что?” Эйлок улыбнулся и повторил свои слова. “Я всегда любил тебя”. Клопп не знал, что сказать. Но вдруг возразил: “То, что ты делал, не было любовью”. Эйлок выглядел немного удрученным, а затем неловко улыбнулся. “Возможно. Я никогда не был влюблен ни в кого другого ... кроме тебя… так что, возможно, я не знаю, что такое любовь на самом деле ....” Эйлок глубоко вздохнул. В отличие от Клоппа, ему едва удавалось продолжать говорить без пауз. “Все равно ... даже если это… ложь… все в порядке, просто скажи мне разок… , что любишь меня.” Клопп не мог заставить себя произнести эти слова. Даже если это была ложь, она ничего для него не значила, но все же он не мог просто произнеси ее. Эйлок больше ничего не сказал, сохранив на лице горькую улыбку. Голубые глаза на мгновение встретились с мерцающими темно-карими глазами Клоппа, а затем медленно скрылись под его веками. “Эйлок!” Крик заставил веки дрогнуть. Глаза вновь открылись, но лишь на мгновение. После чего закрылись навсегда. Сколько Клопп ни тряс и ни звал, Эйлок больше не открывал глаз. Он умер не сразу. Этому шарлатану врачу едва удалось остановить кровотечение, и в таком бессознательном состоянии Эйлок смог продержаться три дня. Он спал в объятиях Клоппа в чистой и опрятной постели, а на третий день солнечным утром тихо испустил свой последний вздох. В те три дня Клопп не понимал, почему он держал своего презираемого врага в объятиях и продолжал целовать его в лоб до самого последнего вздоха. Он просто не мог заставить себя оставить медленно остывающее тело в покое. Клопп ни на шаг не отходил от комнаты, пока слабое дыхание полностью не прекратилось. Иногда он подливал немного воды в приоткрытые губы бледного, бессознательного омеги. Тогда он лишь тихо вздыхал. Когда Эйлок погрузился в вечный сон, он время от времени все еще шевелил губами и плакал, мечтая о чем-то.  Клопп прижимал его к себе и касался губами уголка его глаза. Как ни странно, оказалось, что у слез есть вкус. Это должна была быть просто соленая вода, но у нее был очень необычный и неописуемый вкус. Он не был ни горьким ни соленым, а скорее сладким, от него онемел язык. Клопп подумал, что сошел наконец с ума. Но вскоре он понял:  Эйлоку снился один из его последних очень счастливых снов, и именно поэтому его переполняло счастье, поэтому слезы были сладкими на вкус. Для любого другого они были бы просто соленой водой, но для Клоппа, который годами был окутан ароматом Эйлока, пока их запахи не слились воедино, слезы были на вкус как наркотик, он слизывал их, держа холодное тело в своих руках и нежно поглаживал спину.  Время от времени, держа Эйлока за руки и целуя лоб, Клопп окликал его,  но он так и не очнулся от своего счастливого сна. Когда сердце, бившееся слишком медленно, наконец остановилось, Клопп выпил последнюю слезу, пролитую Эйлоком, и коротко поцеловал его в сухие губы. Завернутый в белые простыни, Эйлок выглядел невероятно умиротворенным, как будто он плыл навстречу своей мечте. Теперь в этом живом аду не осталось никого, кроме него самого. Он не мог позволить себе умереть, как это сделал Эйлок. Нужно было позаботиться о детях.  Их драгоценные дети, которые живи лишь , потому что Клопп изнасиловал Эйлока и заставил его пожертвовать тем немногим, что осталось в его жизни. За все этт Клопп заплатил высокую цену. Он остался с разодранной в клочья душой, которая никогда не заживет, теперь он обречен на вечную жизнь в одиночесиве в этом аду. Отныне он навсегда останется один. В отличие от Раыажля, который был похоронен на семейном кладбище, Эйлок был похоронен на солнечном месте рядом с хижиной. Его надгробие было простым, на нем были указаны только имя, годы рождения и смерти.  У могилы не было ни эпитафий ни цветов, но вместо этого расивые садовые цветы, за которыми Эйлок так усердно ухаживал все последние годы ярко расцвели и украсили одинокую надгробную плиту.  Иногда, когда Клопп гулял с подросшими детьми к домику, то подолгу стоял перед могилой. Сожаление пришло слишком поздно. Тогда он должен был сказать Эйлоку то, что он хотел услышать, даже если это была ложь. Проведя пальцами по надгробию, Клопп запоздало попытался вновь произнести эти слова, но не смог. Через некоторое время мужчира повернулся к детям, которые звали его, стоя невдалеке в поле среди разноцветных роз.