Volens nolens

— Одна тысяча коку за молчание. Господин Камисато напрягся. Его собеседник хотел, чтобы сумму, которую получали крупнейшие военные феодалы за целый год, выплатили за раз. — Мы могли бы вернуть вам по частям... — Нет. Вы и так нанесли мне и моей семье оскорбление, теперь ещё и пытаетесь торговаться, когда я и так пошёл вам на уступок? Господин Камисато снова поклонился. — Прошу прощения. Дайте нам хотя бы месяц. Сумма будет выплачена в срок. — Годится. — А что насчёт того, кого сестра подослала вместо себя? «Ему ещё хватает наглости поднимать эту тему!» — Я приказал его убить. Сразу же. Ждал вашего возвращения и не стал раздувать скандал из уважения к вам, — слукавил Хаку. Камисато Аято уже сбился со счёту, сколько раз за этот вечер он согнул спину в поклоне. — Вот имя жреца, — Хаку протянул листок господину Камисато, — не считая прислугу, это единственный человек, который являлся прямым свидетелем церемонии. Аято взял листок. Всех, кто имел отношение к этому инциденту, придется либо устранить, либо заплатить за молчание. Учитывая, сколько потребовал господин Райден за своё молчание, у господина Камисато не оставалось лишних средств для проявления милосердия. — На этом всё. Двое мужчин поклонились друг другу и вышли из тёмной комнаты. Инцидент с бракосочетанием обе семьи общими усилиями пытались замять и скрыть. Молодой господин Райден устало вздохнул. Ему пришлось переговорить со многими людьми в этот день, и устранить очень много проблем. Подумав, он решил, что заслуживает своё вознаграждение за проделанную работу. — Велите нагреть воду. — Изволите искупаться перед сном, господин? — спросил Сэтору, слуга, который знал господина ещё с самого детства. — Не я, — улыбнулся юноша, — позаботься, чтобы он был подготовлен. Мужчина сразу понял, о чём речь. Как не понять, он ведь знал своего господина лучше, чем кто-либо, потому в тайне жалел его, не осуждал, как это делали все те, кто знал или догадывался о его предпочтениях. Впрочем, господин не старался их как-то скрывать. — Юи, нагрей воду, — повелел мужчина. Кадзуха не понимал, почему господин настоял на том, чтобы он продолжал жить в его дворце, и уж тем более не понимал, почему он послал своего слугу с поручением искупать его. Но когда тот слуга настоял на том, чтобы Кадзуха уделил особое внимание своей гигиене в этот вечер... Ему было стыдно и страшно. Он догадывался, к чему его готовят. Он понял, почему у него было такое большое жалование и почему он должен был жить здесь. Кажется, когда господин предлагал служить ему, он вкладывал какой-то свой смысл в это слово. Не смотря на всё нежелание, он сделал всё, как полагается, а то, что не знал, ему подсказывал господин Сэтору. Так тщательно Казуха никогда в жизни не мылся. Как бы то ни было, это было то, что человек сохранивший ему жизнь хотел от него получить... После водных процедур служанки протёрли его тело полотенцем и начали втирать в его кожу пару капель ароматных масел. Кадзухе нравился запах, но не нравилось, что девушки видят его обнаженное тело. Хотя он скорее пребывал в смешанных ощущениях: он смущался, но в то же время находил приятным, что его кожи касаются сразу несколько женщин. Не будь страха перед встречей с господином, он бы почувствовал себя сейчас ещё более неловко из-за прилива крови к определенному участку тела, но тревога делала своё дело: Кадзуха был немного бледен и растерян. В покои господина он вошёл в красивой, удобной юкате. Когда блондин входил юный господин сидел за книгами. Он окинул Кадзуху оценивающим взглядом и улыбнулся. — Прекрасно выглядишь. Кадзуха продолжил молча стоять рядом с дверью. Господин кивнул в сторону странного круглого стола, на котором лежал такой же круглый футон. Над столом свисали полупрозрачные куски ткани. Блондин сел рядом со столом. Господин рассмеялся. — Это кровать. Садись на неё. Для Кадзухи, который всю жизнь спал на футоне на полу, эта утварь казалась по меньшей мере неудобной. — Когда-то я был в Мондштадте и Ли Юэ и заметил, что их «футоны» отличаются от наших, — Хаку старался говорить понятным для инадзумце языком, — Они изготавливают деревянный каркас, что-то вроде нашего стола, и кладут на него... футон, — брюнет рассмеялся от того, насколько забавно ему приходится изворачиваться, чтобы этот парень вообще понимал, о чём он говорит. — А эти ткани, — Кадзуха посмотрел на занавески вокруг кровати, — для чего? — Просто для красоты. Раздвинув занавески, Кадзуха сел на кровать. В нос сразу же ударил приятный запах чистой постели и каких-то благовоний. Убрав всё со своего рабочего стола, Хаку направился к кровати. Ему было приятно наблюдать за реакцией блондина, к тому же он был не из тех, кому по душе брать кого-то силой, поэтому попытался хотя бы немного поговорить с юношей, прежде чем приступить к тому, для чего он его сюда позвал. — Итак, Кадзуха. Сколько же тебе лет? — Семнадцать. — Как ты в таком возрасте смог стать самураем? — Отец с детства обучал меня азам, а когда я чуть вырос, он уже стал брать меня с собой на тренировки. У него был сильный недуг, поэтому он в своё время скрыв мой настоящий возраст, досрочно отправил меня в учебное заведение, вложив в это все свои сбережения. Когда он скончался, мне пришлось взять обеспечение семьи на себя. «Зря задал этот вопрос» — подумал Хаку. В комнате повисло молчание. — Ты ведь догадываешься, для чего я тебя сюда пригласил? — Да, — кивнул блондин. — Тогда хорошо, — брюнет сильно придвинулся к блондину, — не сопротивляйся. Губы юного господина коснулись шеи Кадзухи, от чего тот вздрогнул, но продолжил сидеть смирно. Господин продолжал покрывать поцелуями его шею, развязывая пояс юкаты и приспуская её плечи. Щёки блондина покрыл густой румянец, а сам он сидел неподвижно. Немного отодвинувшись, Хаку заметил, как Кадзуха боялся даже шевельнуться и по-доброму усмехнулся. — Ты можешь двигаться, если что, — шутливым тоном сказал он. — Хорошо, — кивнул юноша, ещё сильнее сжимая ладони на своих коленях. Хаку легонько толкнул его, чтобы он лёг. Кадзуха удивился тому, насколько мягкой была кровать. Когда господин заглядывал ему в глаза, он отпускал взгляд, пока тот не приподнял его лицо за подбородок. — Сейчас можешь не опускать взгляд. Каэдэхара медленно поднял взгляд обратно на лицо молодого господина, заглядывая прямо в глаза. Взгляд был добрым, ласковым. Вдруг господин потянулся рукой к лицу блондина, и тот зажмурился. Лёгким движением Хаку убрал чёлку юноши, которая лезла ему в глаза. Возможно это из-за того, что Кадзуха перенервничал, а возможно из-за того, что бережное обращение господина дало ему немного смелости, но он задал этот вопрос: — Почему… почему вы не занимаетесь этим с женщиной? Господин Райден раздражённо вздохнул. Он постоянно слышал это от своей семьи, и последнее, что ему сейчас хотелось, это слышать эти слова от лежащего под ним мужчины. Хаку быстро раздел Кадзуху до конца и начал раздеваться сам. Он не ответил на вопрос. Самурай пожалел, что спросил об этом, ведь теперь взгляд господина был совсем другим. Тело Кадзухи, без преувеличений, было самым красивым, что Хаку видел до сих пор: суровые тренировки сотворили из него произведение искусства. Один его вид уже заставлял Хаку быть на низком старте. — Тебе придётся немного потерпеть. Хаку ввёл член в Кадзуху. Юноша распахнул глаза от шока и сильной боли. Его дыхание участилось, и он тревожно начал ждать, когда это кончится. Немного подождав, Хаку начал медленно двигаться. Неожиданно для самого Кадзухи, из его глаз потекли слёзы. Он удивлённо прикоснулся к своему лицу рукой: пальцы и правда были мокрыми. Он не понимал, почему он плачет, ведь во время тренировок он получал ранения, от которых боль была в разы хуже, чем сейчас. Или теперь дело было в том, что сейчас дискомфорт был не только физический, но и психологический? Как бы аккуратно ни старался двигаться господин, как бы страстно он ни покрывал поцелуями его шею, тело Кадзухи оставалось неумолимо мягким. В конце концов, не выдержав, молодой господин обхватил его член ладонью и начал двигать рукой в такт своим нетерпеливым толчкам. Ощущение чужих прикосновений было странным, непонятным — Кадзуха не знал, куда деть взгляд, куда положить руки. Он лишь повернул голову в сторону и, стиснув зубы, изо всех сил вцепился в простыни. Чувствуя это, Хаку провёл ладонью по головке его члена — и из груди Кадзухи вырвался, наконец, глубокий, шумный вздох. Вопрос блондина задел его за живое, и теперь заставить юношу испытать наслаждение от мужских прикосновений стало для Хаку делом принципа. Грудь Кадзухи быстро вздымалась, мышцы живота непроизвольно напрягались в такт каждому движению руки Хаку: сжатию, поглаживанию, ритмичным ласкам, едва заметному скольжению пальца по самой чувствительной уздечке. Белая жидкость растекалась по животу Кадзухи. Кажется, молодой господин слишком увлёкся и не заметил, как довёл его до предела. Убрав руку, он сосредоточился на собственном члене, всё ещё заключённом в тесном, сжимающемся теле юноши. Стало ещё уже, чем было до этого, — тело Кадзухи, всё ещё чувствительное после оргазма, непроизвольно сопротивлялось, судорожно сжимаясь вокруг него. Но это не помешало Хаку достичь своего пика. Выскользнув из расслабленного тела, он рухнул рядом, и оба какое-то время лежали, учащённо дыша. — Не засыпай. Ты пойдёшь умываться после меня. Накинув на себя юкату, господин вышел из комнаты, велев слуге Сэтору проводить Кадзуху в его покои.