Volens nolens

Нос, губы, ресницы, брови… Кадзухе нравилось просто разглядывать лицо молодого господина — особенно сейчас, когда тот лежал перед ним в безмятежной дремоте. Юноша невольно потянулся рукой и кончиком пальца осторожно тронул его щёку. — Ты чего? — Прошу прощения, мне просто внезапно захотелось коснуться вас, — издал нервный смешок Кадзуха. — Понятно, — спокойно ответил молодой господин. Взяв руку Кадзухи в свою, он приложил её к щеке, — Тогда лучше прикоснись ладонью целиком. Не очень-то приятно, когда в тебя тыкают. — Ещё раз извиняюсь. Ладонь молодого господина, лежавшая поверх его собственной, нежно поглаживала кожу. Кадзуха повторил его движения, проводя подушечками пальцем по его щеке. Тот прикрыл глаза. Блондин водил ладонью по его лицу, едва касаясь. Невесомо очертив линию бровей, носа, Кадзуха погладил его острый подбородок, а затем коснулся мягких губ так, будто он изучает их. Несмотря на общую расслабленность тела, неприятные мысли всё ещё не давали покоя Хаку. Он всё ещё винил себя в том, что произошло с Кадзухой. Перехватив его руку, молодой господин поднёс её к губам и поцеловал. — Скажешь, когда тебе станет лучше? Кадзуха улыбнулся и кивнул. Он мог бы солгать ему, что ему плохо, чтобы отсрочить близость с ним, но он и не думал так поступать. Настолько он был тронут его заботой. — Знаете, за эти дни, проведённые почти в полном одиночестве, я успел по вам соскучиться. Хаку лишь тихо хмыкнул. «Неужели пытается подмазаться?» — мелькнула у него мысль. Он не успел ничего сказать, как Кадзуха внезапно обнял его, уткнувшись лицом в его плечо. Для Кадзухи молодой господин был единственным, кого он мог просто так обнять. Хаку на миг замер от неожиданности, но, внимательно понаблюдав за блондином, всё понял. По неестественной скованности тела и прерывистому, едва слышному дыханию он догадался, что тот изо всех сил пытается сдержать слёзы. Успокаивающе погладив Кадзуху по голове, он распустил собранные в хвост белые волосы, чтобы запустить в них пальцы. Лишь сейчас Хаку по-настоящему осознал, как же тяжело всё это время было Кадзухе. «Ему ведь всего семнадцать...» — задумлся Хаку. «Что-то он совсем притих», — с лёгкой тревогой подумал он, не прекращая гладить спину Кадзухи. Тело юноши начало слегка вздрагивать. Хаку не знал, как его утешить. Да и был ли он вправе это делать? Ведь именно он, по собственному же убеждению, и был причиной всех этих слёз. Тело юноши содрогалось в беззвучных рыданиях, а лицом он по-прежнему упирался в плечо господина, пряча слёзы. В этот момент Хаку невольно задумался, чем вообще может ему помочь. Отпустить? Да он его и не держит силой. Вот только… Самурай, сменивший двух хозяев из влиятельнейших кланов Инадзумы, — такая молва наверняка полетит по всему городу и похоронит его репутацию, лишив любого будущего. К тому же… Хаку просто не хотел его отпускать. Кадзуха был для него глотком чистого воздуха среди окружавших его лизоблюдов и лицемеров. Да, юноша испытывал отвращение к мужской близости, но он никогда не пытался скрыть своих чувств, чтобы угодить господину или втереться в доверие. Не жеманился, не изображал страсть, когда внутри всё сжималось от горечи и насилия. Хаку отчётливо видел на его лице эту мучительную смесь стыда и самоотвращения, когда тело юноши предательски выгибалось навстречу его ласкам. Да, всё это были не самые светлые воспоминания. Но они были — предельно честными. Брюнет крепче прижал к себе плачущего юношу. «Нет, не отпущу. Это бессмысленно. Ему нигде не заплатят столько, сколько здесь. Да и кто возьмёт на службу самурая, покинувшего своего господина? Это безумие, одна лишь иллюзия…» — Хаку уткнулся лицом в его волосы. Он изо всех сил пытался сдержаться, но в конце концов не устоял и коснулся губами макушки Кадзухи так лёгко, чтобы тот ничего не почувствовал. В нём боролись два чувства: понимание, что юноша брезгует мужской лаской, и неудержимое желание утешить его, прижать к себе и дать хоть какую-то опору. «Только не сейчас… Сейчас, когда он так разбит, не нужно лишних прикосновений», — твердил себе Хаку, чувствуя, как по его щеке катится предательская слеза. Быть источником отвращения для того, к кому тянет всё существо, и причиной его страданий — это пытка, от которой не было спасения. Кадзуха пропадал уткнувшись ему в плечо почти час, пока слёзы не иссякли, а измождённое тело не погрузилось в тяжёлый сон. Хаку чувствовал себя опустошённым. Он лежал неподвижно, уставившись в одну точку. Убедившись, что юноша крепко спит, он осторожно высвободился из объятий и вышел в сад, чтобы как-то собрать свои разбитые мысли.